Поющие золотые птицы. Рассказы о хасидах

Прервав молчание, ценящий время коммерсант без предисловий выкладывает свою беду.

– Раби, меня беспокоят сны. А, точнее, это два сна. Один из них я вижу накануне важного решения в жизни, а другой приходит, когда решение уже принято. Я в тревоге. Уж не знак ли это какой беды, Боже сохрани. Успокой меня, раби, если можешь. Растолкуй сны, – сказал гость, начав бодро, но закончив с дрожью в голосе.

– Если это только в моих силах, непременно помогу столь желанному гостю. Жаль, что ты не бываешь у меня без особой нужды. Был бы рад видеть тебя среди моих учеников. Но об этом потом. А сейчас рассказывай свои сновидения, – сказал раби и приготовился слушать.

– Я вижу, раби, комнату в доме. У стены сидит наша кошка. Рядом в углу – норка, а из нее выглядываем острая мордочка мышонка. Выглянет и исчезнет, и снова выглянет. Мышонок дрожит от страха, знает о смертельной опасности. Он приближается к отверстию в углу, и кошка навостряет уши, прислушивается, тело ее напрягается. Мое появление в комнате не мешает ей охотиться. Она глядит в мою сторону без страха, взгляд лукавый, насмешливый. Охота ничем не кончается, сон уходит. Это – мой первый сон. А через несколько дней вслед за ним приходит второй. Вот стою я во дворе. Вокруг меня пусто, а за забором множество людей. Окружили двор со всех сторон, смотрят на меня, застыв в молчании. Передо мной наш кухонный стол, покрытый скатертью. В центре стола простая жестяная миска, до верху наполненная крупной солью. По бокам миски лежат две ложки – маленькая и большая. Я беру маленькую ложку и собираюсь зачерпнуть ею соль из миски, но тут меня оглушают громкие крики людей за забором: “Оставь маленькую, бери большую!” Я подчиняюсь, беру большую ложку, набираю ее полную соли и несу ко рту. Жую соль, глотаю. Пытаюсь глотать, не жуя. Кладу ложку на стол. А люди вопят еще громче: “Еще, еще!” Съедаю вторую ложку. Тут я просыпаюсь. Вот мои сны, раби, – закончил Менахем с гримасой отвращения на лице.

– Дорогой и долгожданный мой гость! – дружески сказал цадик, – Чтобы истолковать твой сон, мне потребуется выслушать всю твою историю. Приготовься к длинному рассказу, дружок. А я тем временем попрошу принести нам по стакану чая, – сказал раби и велел помощнику поставить самовар. Цадик приготовился слушать гостя.

***

Детьми Менахем и Шимшон жили по соседству. Отцы их были зажиточными, крепкими домохозяевами, как о них говорили люди. Родители дружили с родителями, а дети – с детьми. Вместе ходили в хедер – еврейскую школу для мальчиков. Дети выросли, надо становиться на ноги. Решено было на семейных советах, что нет занятия лучше коммерции, например, торговли лесом. Но браться за дела надо с умом, а посему Менахему и Шимшону требуется сперва поучиться в столичном городе.

Молодые люди поселились каждый у своих дальних родственников. Целыми днями учились коммерции, не забывая, впрочем, молитвы и Святые книги, а по вечерам ходят друг к другу в гости или гуляют по городу. У хозяина дома, где поселился Менахем, есть дочь по имени Хана. Красивая девица с большими глазами. Когда захочет – она серьезная, а другой раз – веселая и смешливая. Хана и Менахем всегда находили, о чем поговорить друг с другом. А если в гости приходил Шимшон, время проводили втроем. Казалось, девушка относилась к друзьям ровно, не отдавая предпочтения ни одному из них. Время летело беззаботно.

Однажды Шимшон, краснея, признался Менахему, что любит Хану. К удивлению своему он не услышал ответа. Друг тоже покраснел, смешался и перевел разговор на другое. Заторопился вдруг домой, и они распрощались. По дороге Менахем лихорадочно размышлял. Ведь и он любит Хану. Он надеется, что и она его любит. Они живут в одном доме, он видит ее чаще Шимшона. Несколько раз они встречались наедине. Он даже сжимал ее ладонь в своей, и она, смущаясь, отвечала слабым девическим пожатием. Смотрела на него ласково. О чувствах они, Боже сохрани, не говорили, но разве и без слов не ясно? И вдруг это признание Шимшона. Хоть ничто и не свидетельствует в пользу его надежд, но ревность стоит на пороге и входит в сердце без стука. Как бы там ни было, Менахем и не думал отвечать откровенностью на откровенность друга. Ах, если бы умел Менахем получше разглядеть, что делается в сердце Ханы! К нему вернулся бы душевный покой: Хана любила его и только его одного.

***

Пришло время, и будущие коммерсанты вернулись домой. И полетели письма туда и обратно. Хана получает послания от обоих друзей и отвечает им обоим, хоть и не одинаково. Менахем и Шимшон понемногу втягиваются в торговые свои занятия. Дела делами, однако, пришло время жениться. Отец у Ханы человек простой и небогатый, хоть и не бедняк. На большое приданое и содействие тестя рассчитывать нечего. Менахем советуется с отцом и матерью, а те дают ему свободу: “Хочешь – женись на возлюбленной своей Хане, будем рады милой невестке, а хочешь – сосватаем тебе невесту с приданым”.

Неделю-другую ходит жених сам не свой. Как поступить? И тут впервые пришел к нему сон с кошкой и мышонком. Значения он ему не придал, но и не забыл. И решился Менахем и сказал отцу: “Сватай мне богатую невесту!” Сказано – сделано. Сыграли свадьбу. И уж не пишут Менахем и Хана друг другу письма. Менахем страдал: жаль ему было своей погибшей любви и жаль разбитого девичьего сердца. И приснился ему впервые сон, как он ест соль большой ложкой. Хотелось искупить вину. Еще много лет после женитьбы он, в строгой тайне и, не обнаруживая своего имени, жертвовал деньги на помощь бедным невестам.

А что же Шимшон? Ведь и ему пришло время семью создавать! Шимшон женился на Хане. И в сердце у Менахема, хоть он и сам избрал свою судьбу и не оставил выбора Хане, все же гнездится ревность, а на дне души затаилось недоброе чувство.

***

Годы идут. И у Менахема и у Шимшона народились дети. Сердечные друзья становятся компаньонами. Соединили капиталы. Взаимное доверие между партнерами незыблемо. Так они добрались до солидных прибылей. Каждый преуспевает в своей части: Менахем заготовляет лес и сплавляет вниз по реке, Шимшон принимает товар и сбывает его. Дело процветает и расширяется с каждым годом. И тот и другой обзавелись богатыми домами, у каждого свой выезд. Прислуга. Дети под присмотром лучших наставников и учителей. Жены сверкают бриллиантами. Преуспеяние стало обыденностью. Но вот беда: привычка к благополучию – наихудшая привычка.

Дела о податях в царскую казну ведет Шимшон. Все в полном порядке: нижайшие ходатайства сделаны, высокие разрешения получены, печати, где надо, поставлены, бумаги выправлены и хранятся в железном шкафу в общей с Менахемом конторе. А уж если где и обошли казну, то и тогда все устроено так, что комар носа не подточит. Шимшон умеет с царскими чиновниками обходиться и знает к ним особый подход. Никакой ревизор не страшен.

Люди, как известно, злы и завистливы. А новым богачам и выскочкам, вообще не дают спуску. Как гром среди ясного неба пришла нежданная беда. Шимшон был в отлучке – продавал товар, а к Менахему в дом, гремя тяжелыми сапогами, явился жандарм. Страж закона объявил, что на Шимшона поступил донос о недоимках, и он арестован и находится в тюрьме, и видеть его нельзя. Через неделю-другую состоится суд, и Менахем должен свидетельствовать и предъявить документы, если таковые имеются, об уплате податей в казну.

Тяжелые мысли роятся в голове у Менахема. “Почему подозревают Шимшона? Нет дыма без огня. А что если и вправду тот обманывает? Не казну, не в ней дело, а меня. Если прибыли пополам, то почему у него такая роскошная карета, моей не чета? А новая заграничная обстановка в комнатах? У меня такой нет. А невиданной величины бриллианты у Ханы в ушах? Этому надо положить конец”, – думает Менахем. Другой день – другие думы: “Да ведь между нами полное доверие. Прочь надо гнать грязные мысли! Их будит былая ревность. Друга надо выручать”. Тут во второй раз приснился Менахему сон о кошке с мышонком.

Настал день суда, и опять явился грубый жандарм и увел Менахема давать свидетельство. И сказал Менахем судебному чиновнику, что открыл он железный шкаф, и пусто в нем, и нет ни каких бумаг, и нечего предъявить суду. Осудили Шимшона за мошенничество и определили ему жить в ссылке много лет.

***

Вернулся Менахем после суда домой, и души в нем нет. Что натворил! Предал друга и компаньона! Хана теперь, как вдова при живом муже. Она и в делах ничего не понимает. Как ей жить, бедной? Тут во второй раз привиделся ему сон, будто ест он соль большой ложкой. Сколь велик грех, столь велико желание его искупить. С тех пор и услыхал цадик о торговце лесом из соседнего города: никто из местных богачей не жертвовал так много в пользу вдов и сирот, а также на постройку новой синагоги.

Несчастная Хана не способна к коммерции и не может заменить томящегося в далекой ссылке Шимшона. За него и за себя работает Менахем. А барыш, как и прежде – пополам. И нарастает в душе Менахема глухой протест. “Доколе будет сие? Я тружусь, как вол, за двоих, а богатею за одного. Пылится у Ханы заграничная мебель. Не выводят из стойла великолепных лошадей, и пропадает роскошная карета. Да разве не может Хана жить скромнее, на пенсион, например, который я бы назначил ей, взяв имущество и капиталы Шимшона под свою опеку и в неограниченное пользование? Коммерсант не должен испытывать ни любви, ни ненависти. Еще не известно, вернется ли живым из ссылки этот мошенник, умыкнувший когда-то мою возлюбленную. Справедливо ли, что создаваемое моим трудом добро переходит к этой неумехе?” – так думает иной раз Менахем, а другой раз он ненавидит себя за подлые мысли. Душа его в совершенном смятении, потерял аппетит и жизни не радуется, как прежде. И вот, когда сомнения бесчинствуют, а тревога грызет сердце, в третий раз снится ему сон о кошке с мышонком. Немедленно ехать к мудрецу хасиду!

***

– Спасибо, Менахем, за откровенность, – сказал цадик гостю, когда тот окончил свой рассказ, – теперь я понимаю твои сны. Вот что они значат: слабый мышонок – это твоя трепещущая от страха совесть, лукавая кошка – это дьявол, который хочет совесть твою задушить. Сон этот посещает тебя, когда ты терзаем соблазном и колебаниями. А большая ложка соли, которую ты мучительно съедаешь – это соль твоих покаянных слез. Обретет успокоение тот, у кого хватило мужества сказать самому себе о своих грехах. Община очень ценит твои щедрые пожертвования, Менахем. Я бы хотел, чтобы ты постоянно посещал меня, был откровенен, как сегодня, и советовался со мной. А сейчас, прощай. Глянь-ка, сколько посетителей собралось во дворе! – закончил мудрец и проводил важного гостя до двери.

Менахем обещал непременно навещать цадика. На сердце у него было легко. Слава Богу, сны не предвещают катастроф: ни разорения, ни болезней, ни Боже сохрани, смерти. Жизнь не так уж мрачна.

Обещания своего Менахем не сдержал. Мудрец утешал себя тем, что ежели тот не приходит, стало быть, не беспокоят его тревожные сны, а это оттого, что не одолевают его дурные соблазны, а коли нет искушений, то человек не грешит. И только по прошествии немалого времени мысли о Менахеме поневоле вернулись к хасиду, когда он увидал, как тот проезжает мимо в роскошной карете и в знак приветствия легкомысленно поднимает шляпу.

Куда течет река.

У хасида, простого ремесленника, заболел сын. Один врач присоветует одно, другой – другое, а парень не поправляется, наоборот, только хуже ему. Угасает дитя на глазах. Мать с отцом убиваются. Надо бы в город больного свозить, показать знаменитому доктору, да откуда у бедняка такие средства? Хасиды, как известно, – один за всех, а все за одного. Сделали складчину и отправили отца с больным отроком в город к лучшему доктору: сколько бы ни стоило, лишь бы толк был. Но толку-то как раз и не вышло. Горе, одним словом.

Тут хасид и подумал, а не обратиться ли ему за помощью к цадику? Вместе с женой привезли они своего парнишку к раби. Тот, упрекнув родителей за промедление, заперся с больным в отдельной комнате и не стал его прослушивать и простукивать, как это любой врач делает, а принялся расспрашивать, о чем он печалится, и какая кручина его гложет. Другими словами, не к телу больного подступился, а к душе. Закончив беседу, раби вышел к родителям, со страхом и трепетом ожидавшим приговора цадика и вернул им драгоценное их дитя. Он без колебаний заявил, что причина болезни ему совершенно ясна, и он будет молиться за исцеление больного, а назначения врачей советует отменить, как бесполезные. Через месяц парень будет здоров.

Отец и мать поступили по слову раби. И молитвами его юноша стал на ноги. Не только родители, все хасиды счастливы чудесным исцелением. Надо ли говорить, как вырос авторитет цадика в глазах его хасидов!? А, точнее сказать, не вырос, а укрепился на духовной своей

высоте, ибо цадик для простого хасида неизменно находится на вершине почитания. И вновь хасиды сделали складчину и купили своему раби в подарок книгу, о которой он давно мечтал, но вследствие бедности своей не покупал. А кто будет вручать подарок от всей общины? Ну, конечно же, это сделает исцеленный больной.

Отправился сын хасида к цадику с подарком в руках. На пути протекала река. Небольшая такая река, совершенно безопасная для перехода вброд. Пока юноша болел, все сидел в избе, на улицу носу не показывал, и забыл, где брод, и стал переходить реку в глубоком месте. Как на беду налетел порыв ветра, поднялась волна, подхватила бурная вода неокрепшего после болезни мальчика, и несчастный утонул.

Невыразимо в словах горе отца и матери. Был у них сын, отрада души. Сколько тревог и страха натерпелись они, пока болел он, бедный. Цадик вернул мальчику здоровье, а отцу и матери жизнь. И вот потеряли дитя. Какая злая судьба!

Вся хасидская община погружена в глубокую печаль. Все страдают и все скорбят. Тяжелее всех приходится самому цадику. К горечи утраты, что испытывают все его хасиды, прибавляется одна несуразная, но неотступно преследующая его мысль, что это никто иной, как он сам стал причиной несчастья. “Почему утонул отрок? Да потому, что нес мне подарок. Вот я и виноват. А почему хасиды сделали мне подарок? В благодарность за исцеление. Выходит, исцеление привело к гибели? Да это же нелепость! Но ведь всему должна быть причина. Причина исцеления мальчика – мои молитвы. А в чем причина его гибели? Должно быть, это – река. Я не вижу другой причины”, – так рассуждал раби в те печальные дни.

Придя к решению, он объявил о нем своему народу. Безмерно доверяя цадику, хасиды невзлюбили реку. А самые горячие из них стали требовать возмездия. Но как же можно наказать реку? Однако, слыша нарастающий людской ропот, цадик, отнюдь не уверенный в своей правоте, сделал необратимый шаг и во всеуслышание проклял ее.

И в то засушливое лето пересохла река, и дно ее обнажилось. Справедливая кара хоть и не возвращает утрату, но утешает. И хасиды были довольны, и их убежденность в необычайной, почти божественной силе цадика упрочилась еще более. Когда есть всевластный покровитель, люди чувствуют себя увереннее и счастливее. Только у раби на сердце кошки скребли.

От справедливости до пользы далеко, как от земли до звезд. Зло наказано, но воды в реке нет. А чем огороды поливать? А чем скот поить? А для домашних нужд где воду брать? Одними колодцами не обойдешься. Тяжелее стала жизнь хасидов, а еще больше пострадали крестьяне, что живут в деревне, расположенной ниже по течению реки. И вновь раби задает сам себе трудные вопросы. “Я проклял реку, и если деяние мое справедливо, то отчего же люди страдают? Справедливость порождает страдания? Вздор!” – так терзает себя цадик тяжкими мыслями, но тут через верных друзей дошло до него кое-что пострашнее. Нашлись люди, которые объявили благодеяния цадика злодеяниями и задумали страшную месть. “Никто не причиняет нам столько зла, как наши спасители” – говорят. Кто они, эти недоброжелатели – то ли из хасидов (а в толпе восторженных почитателей всегда найдутся ненавистники), то ли крестьяне из соседней деревни – этого раби не знает. А знает он, что отныне нависла над его собственным сыном смертельная опасность, и нашептывают недруги, как бы ни погиб сын цадика той же смертью, что и сын хасида. Впрочем, просвещенный раби считает мистические совпадения пустым суеверием.

Сын у цадика учится в ешиве, что в нескольких верстах от дома. Каждое утро он отправляется на учебу, а вечером возвращается домой. С тех пор, как вселился страх в душу цадика, он не велел сыну ходить по лесной тропе – боялся, как бы не сделали злодеи засаду. А наказал отец сыну идти длинным, но безопасным путем по дну высохшей реки – там его никакие злоумышленники искать не станут.

Дни текли за днями. Сын раби ходил указанной ему дорогой, и все шло хорошо, и отцовское сердце успокоилось. И тут грянула беда. Под вечер жаркого дня в конце сухого лета, когда сын цадика безмятежно шагал привычным путем, быстро-быстро собрались на небе черные тучи, поднялся ветер, и хлынул необычайной силы ливень, и русло реки стало стремительно наполняться водой. И юноша замешкался, и не успел вскарабкаться по крутому откосу, и стал кричать и звать на помощь, и никто его голоса не услышал, и свершилось страшное предсказание.

Праведный раби и великий цадик оплакивает сына, как оплакивал сына простой хасид. Горе отца есть горе отца. Сидит раби на берегу злосчастной реки и уж в который раз терзается мыслями все в том же роде: “Я отвел беду от своего дитя, указав ему спасительный путь, и лишился сына. Спасение привело к гибели? Опять бессмыслица!”

Раби смотрит на реку. Тишина. Вот какая-то мошка уселась на воду. “Живет себе и не знает ни бед, ни радостей. Не знает, что живет, не узнает, что умрет”, – думает раби. Стал накрапывать дождь. Крупные капли. На воде появилась рябь. Капли падают вокруг мошки. Спереди, сзади, сбоку. Раби пристально смотрит. “Если капля упадет на мошку – та погибла. Пока капли минуют ее – она жива. Кто знает, когда упадет роковая капля? Это случай”, – размышляет цадик. Вот и упала эта капля, и не стало мошки. И тут в голове раби мелькнула догадка: “Все дело в случае. В мире торжествует не причина, а случай. Причина – это неведомо что, а слепой случай меняет все. Здесь кроется ответ на мои вопросы!” Сделанное открытие смягчило горечь в душе. Но ненадолго. “Однако если всем правит случай, значит, мои молитвы ничего не стоят. Значит, ничьи молитвы ничего не стоят! К кому же человек взывает в своих молитвах?” – подумал цадик и ужаснулся своим мыслям. “Я становлюсь безбожником, вероотступником! Можно не доверять самому себе, но нельзя не доверять собственной вере. К моему отцовскому горю прибавилась еще и эта беда. Я, кажется, схожу с ума. Господи, прости меня за мои сомнения! Горе помутило мой разум!” – воскликнул цадик и заплакал.

А тут появились хасиды. Они, конечно, ничего не знали о размышлениях раби. Они просто пришли утешить его в горе. И видят, раби плачет. “Крепись, учитель, не плачь слишком много, не гневи Господа, все мы в его власти. Ведь это твоими словами мы говорим”, – как могут, утешают цадика его верные питомцы. “Да, вы правы друзья, не будем гневить Бога. Пойдемте в дом”, – сказал раби своим хасидам и повел их за собой.

Супруги

Вечер пятницы. Реб Яир возвращается из синагоги домой. Хорошо на душе.

“Доброй тебе субботы, реб Яир”, – прощаются с ним в синагоге. “Доброй тебе субботы, реб Яир”, – приветствуют его по дороге домой. Многие, очень многие уважают и почитают реб Яира. Все, чье сердце тает от мудрого слова, все, кому любо слушать, читать и толковать Святое писание, все, кому дорога истинная праведность – все они любят реб Яира.

Вот реб Яир и дома. Чисто, уютно в горнице. Свечи горят. Жена Геула в субботнем наряде с улыбкой встречает мужа. Вот-вот усядутся супруги за стол, и дети с ними, и станут встречать царицу субботу. Мир и спокойствие снисходят на еврея в такой час. Рад себе, рад жене, рад детям, рад наступившей субботе.

Яир рос в бедной семье, и не были безоблачны его юные годы. Немало горечи выпало на его долю. Сладкими были лишь часы учения.

Дом стоял на бедняцкой улице. Обитатели ее не приветствовали ученость, а то и гордились своей простотой и невежеством и с подозрением и недружелюбно смотрели на всезнающих выскочек. Дети наследовали традиции отцов. Частенько сверстники Яира поколачивали юного талмудиста. Раз подстроили ему злую каверзу. Вырыли яму, прикрыли ее ветками, а сверху присыпали землей и листьями. “Вот пойдет умник рано утром на учение к своему раби, в глубокие думы погружен, под ноги не смотрит, и свалится в яму. Будет потеха!” – думали будущие водовозы, грузчики и балагулы. А в тот день Яир замешкался с утренней молитвой, вышел из дому поздно, пошел короткой дорогой, не попался в ловушку и не развеселил своих недругов. Тогда самый развитой из них сказал: “Бог и впрямь бережет внемлющих его учению. Оставим-ка зубрилу в покое, чтоб не сердить Господа”.

Мудрецы в округе прочили юному Яиру большое будущее и рады были бы заполучить такого зятя. Был один раввин богатый, и не имел он сына, который принял бы от отца факел знаний и святости. Выдал он за Яира свою старшую дочь, знакомую нам Геулу. Богатый мудрец принял в семью подающего надежды зятя. Построил для молодоженов дом и с радостью содержал молодую чету, дабы заботы о хлебе насущном не отвлекали Яира от учения Торы. Тесть хотел, чтобы зять сравнялся с ним в познаниях и тоже стал бы раввином. С тех пор над головой реб Яира прояснилось небо, и нет на нем туч. Живет теперь реб Яир на другой улице, не боится провалиться в яму и купается в славословии почитателей. Но ошибается тот, кто, пристав к берегу благополучия, полагает, что навсегда избавился от невзгод. Не зря говорят: ”Тяготы укрепляют, а благополучие глаза застилает”.

***

Как и Яиру, Геуле трудно жилось в родительском доме. Отчего же? Ведь тепло, сытно, весело: богатый дом, ученый дом. Стен свободных почти нет – книги на полках от пола до потолка. То-то и беда. Геула книг не любила. И гостей, что к отцу раввину приходили, таких же ученых, как он сам, тоже не любила. Вот помочь служанке простыни да наволочки пересчитать да в комод уложить – это другое дело! Хорошо на кухне с кухаркой о том о сем посудачить да заодно присмотреть, как бы та кусок не унесла. А уж торговаться на рынке успешнее юной Геулы никто не умел. Дочкина простота ужасно огорчала ученого отца. Мучил он бедняжку, книги читать заставлял, да еще требовал рассказывать, что прочитала и что поняла. “Куда глаза глядят готова я из дому сбежать, хоть бы замуж поскорее выйти!” – все думала Геула и часто, часто плакала. “Я плохой воспитатель. Вот выдам дочку за ученого парня, пусть у мужа ума набирается”, – говорил себе отец.

Женившись, Яир по достоинству оценил преимущества нового положения. И не придирчивым взглядом отца, но глазами молодого мужа смотрел он на свою Геулу и с наслаждением пил из родника, и чистой и прозрачной казалась ему вода, и не замечал он песка, который видел строгий тесть его. Когда же горячий вихрь пустыни с неизбежностью сменился теплым, а затем и прохладным морским ветерком, Яир не по возрасту мудро не стал ставить супруге на вид недостатки ее.

Муж с книгами в синагоге сидит, а жена дома по хозяйству хлопочет. Духовность мужнину Геула не впитывала. От служанки отказалась. Все сама делала, лишь бы от книг подальше, лишь бы к простому и понятному поближе. “О многом можно на рынке с торговкой рыбы поговорить, да и водовоз, если прислушаться к речам его, покажется вовсе не глуп. Отчего это Яир от простых людей прочь бежит, а те ему вслед смеются?” – думает Геула. Всегда довольный невежда и ни в чем неуверенный книжник не выносят друг друга.

“Несчастная моя доля”, – горюет Геула, – “Вот уходит Яир утром, и нет его целый день дома, книги читает да за отцом моим поспеть хочет. Придет, и давай мне что-нибудь умное толковать, что вычитал. А любовь? Совсем, сухарь, о молодой жене не думает”. Поплачет, повздыхает Геула и выйдет во двор с людьми поговорить. Бывало, спросит у водовоза, что у мужа давеча не поняла, а тот простыми словами объяснит и все на свои места поставит. “Ой, не гоже это замужней женщине разговаривать так долго с чужим, да еще холостым мужчиной”, – говорит себе Геула и убегает домой. А вечером явится Яир, поужинает и опять к великой досаде супруги то за книгу возьмется, то с глупой ученостью пристает. “Правильно этот дьявол водовоз над моим книжником потешается!” – мстительно думает Геула.

***

Болезненным человеком был Яир. Частенько прихварывал. Видно, нелегко сидеть денно и нощно над книгами. Как-то раз заболел и долго-долго не поправлялся. Верная жена его Геула от постели больного не отходит. Ухаживает. Все предписания доктора аккуратно выполняет. В глубине души надеется, вот, выздоровеет муж, образумится, размягчится душой, проще станет и ее, Геулу, как прежде любить будет.

К худу ли, к добру ли, но вновь не сбылись ее надежды. Донесли Яиру злую сплетню, и сломила эта новость и без того слабый дух его. Стал бедняга таять день ото дня и сошел в могилу, так и не успев осуществить мечту тестя.