Поющие золотые птицы. Рассказы о хасидах

– Совершенно верно, батюшка.

– Но, возможно, и нет его вины.

– Увы, батюшка, есть.

– Дорогой мой, разве ты пришел исповедоваться за брата? Торопись, в беде уже поздно о совете спрашивать.

– Я, кажется, начинаю понимать тебя, батюшка.

– И слава Богу. Мы ищем истину, не правда ли? А тому, кто ее ищет, она в награду обернет свой добрый лик. Истина существует всегда, а коли так, то существует и ее подтверждение. Найдем подтверждение, найдем и истину. Ведь как просто!

– Сколь мудр, ты, батюшка! Аминь.

– Полноте. Человек в рясе не придумывает новое, а лишь трактует известное, – скромно заметил священник.

И отправились священник с братом помещика на хутор к Мерав.

– Здравствуй, красна девица, здравствуй, благонравная, – сказал священник, широко улыбаясь.

– Здравствуйте, почтенные господа, – прошептала бедная Мерав, предчувствуя новое несчастье. Порой простодушие видит плутни насквозь.

Брат помещика уселся за стол, а священник принялся расхаживать вдоль стен, точно высматривая что-то.

– А что это за ключ тут на полке лежит? – спросил священник.

– Это ключ от кабинета их братца, ответила хозяйка, повернувшись в сторону сидящего за столом гостя, – они иной раз у меня его оставляют, чтобы не потерять.

– А известно ли тебе, негодная, что у помещика пропало дорогое ружье, и находится оно у еврея-богача? А у тебя в доме ключ от кабинета, где хранилось ружье! Стало быть, ты украла его, воровка!

– Почтенный господин, позвольте, но ведь…, – только и успела вымолвить бледная, как мел, Мерав.

– Не позволю! – не дал ей продолжить поп и в гневе хватил кулаком по столу, – и учти,

блудница, как родишь дитя, не дерзни сказать, что оно у тебя от благородного барина. А не то – мы пойдем к судье и уличим тебя, и будешь сидеть в тюрьме много-много лет. Ключ же этот – доказательство, и будет храниться у него, – сказал священник и передал ключ брату помещика.

Тут гости повернулись и ушли, не обманув хозяйку в ее худших ожиданиях.

***

Господь не оставил своей милостью несчастную сироту. Не обрек ее на бесконечно долгие муки жизни и на людской произвол. Родив сына, Мерав умерла. Кто рассудит, что есть несчастье, а что – счастье? Случилось, в те дни пришла к цадику за благословением супружеская чета, что направляла свои стопы в Святую Землю. Надеялись быть ближе к Богу и вымолить себе дитя. Рассказал им цадик, что, вот, родился на днях еврейский младенец и тут же осиротел. И бездетные супруги взяли малютку с собой, и цадик благословил их самым проникновенным своим благословением.

– И, конечно, вы догадались, дорогие хасиды, что еврей со Святой земли, собиравший здесь пожертвования, – и есть сын Мерав, – закончил раби Яков.

Рассказчик огляделся по сторонам и пришел к заключению, что история его имела успех: во-первых, хасиды принялись горячо обсуждать перипетии минувших дней, во-вторых, любимый ученик раби, образованный на европейский манер хасид Шломо, молчит и воздерживается от едких замечаний, а в-третьих, у Голды глаза полны слез.

Скелет в шкафу

– Хасиды, сегодня у нас в гостях находится реб Гирш, наш единомышленник из города Кобринска. Как и заведено, гость будет рассказчиком, и его сказку нам предстоит послушать. Не возражаешь порадовать нас, реб Гирш? – обратился с таким вопросом раби Яков, цадик из города Божин, к своему гостю, а затем окинул взглядом хасидов, собравшихся за традиционным столом в горнице его дома, откушавших не менее традиционного борща на исходе субботы и приготовившихся слушать сказку во славу хасидской традиции.

– Дорогой раби Яков, – начал реб Гирш, – я приготовил историю, которая, надеюсь, понравится и собравшимся здесь хасидам, и тебе, и супруге твоей Голде, попотчевавшей всех нас незабываемым борщом. Эта история из жизни нашего кобринского цадика раби Эфраима.

– Большинство сидящих за этим столом отлично знают раби Эфраима. Начинай, реб Гирш, – сказал раби Яков, и все присутствующие обратились в слух.

***

Лет этак десять назад появился у нас в Кобринске незваный гость – молодой христианский священник. Незваный он в том смысле, что евреи его появлению радовались весьма мало. Умный, красивый, с русой бородой, улыбается доброжелательно, приветливый, уважительный, одним словом – прохвост. А, главное, говорит он всегда мягким голосом: знает, дьявол, что нет стрелы ядовитее этой. Цель у него гнусная: находить маловеров из наших и совращать их в христианство. И хоть почти никто с ним в разговор и не вступал, но он надеялся, что рыба попадется на такой глубине, где меньше всего ожидаешь ее встретить. Гореть бы ему в аду, и, надеюсь, так и будет.

Живет в нашем городе богатый хасид. Нескупой, справедливый, людям простым помогает. Раби Эфраим очень его любит, и по праву. Господь наградил богача необыкновенным сыном. Зовут сына Лейзер. Парень в своем роде исключительный. Главное в нем – отвергает ординарность, бежит от обыденности, ищет свою стезю. Походить на окружающих, на отца в особенности, – ни за что. Хасидом он, разумеется, не был. Сколько уж книг перечитал, святых и далеко не святых, со сколькими проезжими знаменитостями беседовал, раввинами и отнюдь не раввинами, а сколько отцовских попыток выгодного сватовства отклонил наш Лейзер! “Женитьба – это не сделка двух семей, женитьба – это продолжение бескорыстной любви”, – вот слова этого вольнодумца.

Неподалеку от нового, крепкого, бревенчатого дома хасида, на соседней улице, где селится городская беднота, стоит жалкий дощатый домик, в котором живет бедная вдова. У этой женщины есть дочь Мирьям. Девица умная и собой недурна. Глаза большие, мечтательные. Не довелось Мирьям много учиться в детстве, но любознательности и воображения ей не занимать. И, как для всех юных и чистых существ ее пола, сутью мироздания для Мирьям является, конечно, любовь.

Новые идеи и новые сомнения, сменяя друг друга, переполняют мятежный ум Лейзера. Такому человеку необходим благодарный слушатель. Лукавая судьба свела вмести язык Лейзера и уши Мирьям. Один без устали говорил, другая завороженно слушала. Трудно сказать, много ли понимала простая девушка из вдохновенных речей искушенного книжника, но только внимала она ему самозабвенно. Разговоры этой парочки, хоть и вращались вокруг предметов духовных, но слишком походили на воркование двух влюбленных. Гуляя за городом, Лейзер и Мирьям держались за руки.

Быстро и умело проник молодой священник в неустанно ищущую новизны голову Лейзера. Озадачивал вопросами. Не торопил с ответами: думай сам, сравнивай, сопоставляй. На чьей стороне правда, чья вера человечнее – на все у молодого попа есть резон. Лейзер про себя, а иной раз и вслух, любил перечить отцу и раби Эфраиму. А тут столько свежих мыслей! Русобородый так и раздувает паруса духа противоречия нашего Лейзера. Попутный ветер дует в эти паруса. Неизведанное – верная приманка совратителя.

***

В один злосчастный день из Кобринска исчезли три его молодых обитателя: Лейзер, Мирьям и христианский священник. Легко понять тревогу и страх отца и матери Лейзера, а еще легче представить горе и ужас бедной вдовы – ведь пропала-то дочь, девица. Исчезновение попа не заставило никого из горожан утереть слезу. События последнего времени подсказали хасиду и несчастной вдове причину отсутствия их чад: дети попросту сбежали. Как горю помочь? Богатый хасид, как сильная, ответственная, а, точнее, виноватая сторона, взял розыски на себя. “Пусть люди говорят, что хотят, моя спокойная совесть важнее мне, чем все пересуды”, – подумал хасид. Но все тщетно. В какой бы город он ни приехал, нигде и ничего о беглецах не слыхали. Жена хасида, плача, выпроваживает супруга из дома: “Иди к своему цадику и без мудрого совета не возвращайся”.

Раби Эфраим дал быстрый и точный ответ: “Беглецов найдешь в столице. Они там. А станет умник твой упрямиться, не захочет возвращаться, вручи ему этот вот конверт с запиской от меня. Кто бежит от своих, тому бежать до скончания дней его. Ступай и не трать времени даром. Так и потерять парня можно, а девицу – тем паче”.

***

Как разыскать в большом столичном городе молодого еврея и его спутницу, о которых известны только их имена и ничего более? Беда. Неделя, другая проходит – ни каких следов. “Что жене сказать? Как смотреть в глаза несчастной вдове?” – горько думает хасид. А ведь позор его седой бороде тоже чего-то стоит. Да и за сына болит душа!

Вот как-то зашел хасид в трактир выпить рюмку водки, закусить и отдохнуть. Кругом все столичные евреи. Солидные, бородатые, ермолки на головах. Говорят о делах, о деньгах. Как водится, жалуются друг другу на тяготы жизни, о бедствиях своих нескончаемых рассказывают, Бога благодарят. “Вот счастливые люди, все у них исправно, живи да радуйся. Когда-то и я был таким же везучим. Не замечал своего благополучия, а как свалилось горе, оценил потерянное”, – думает хасид. Кто знает, что нам легче: пересиливать беды или забыть преуспеяние?

Сел за стол к хасиду купец, возвращавщийся с ярмарки. Человек воспитанный, увидел, что напротив сидит еврей, и, обращаясь к тому, говорит, что вот, мол, хоть сам он и не еврей, но пища еврейская ему очень даже подходит, а водка тут отменная. И высказался в том смысле, что среди племени этого встречаются честные люди. “Чтобы завоевать любовь всякого еврея, нужна одна и та же тонкая лесть”, – подумал. Хасид слушал рассеянно и глядел на купца стеклянными глазами. Слишком уж велика была печаль его, чтоб оценить по достоинству благонамеренность собеседника. Тут купец прибег к самому сильному аргументу в пользу инородца, сказав, что даже в самом слабом своем пункте – вере – евреи стали обнаруживать признаки просветления ума. Его друг, молодой священник, сумел убедить образованного еврейского парня принять христианскую веру. С парнем и невеста его. Скоро окрестят и обвенчают счастливую пару.

Хасид встрепенулся, понял: кажется, напал на след. Любезный собеседник его без утайки рассказал все, что знает. Беглецы скрываются в монастыре, под охраной сторожей и защитой истинной веры.

***

Итак, хасид отправляется в монастырь. “Врагам моим влезть бы в эту шкуру”, – думает несчастный, с трудом передвигая непослушные ноги. И чем ближе подходит он к кирпичным стенам и башням, тем труднее идти.

Строгий и неподкупный страж никак не возьмет в толк, для какой такой надобности еврей хочет проникнуть в монастырь. Не видя иного средства добраться до цели, хасид, приведя универсальный и безотказный довод, вошел вовнутрь, вернул кошелек в карман, и принялся разыскивать пропажу.

На удивление быстро и просто нашел хасид Лейзера, сына своего блудного. Сидит себе Лейзер в беседке неподалеку от входа в монастырь, погружен в мысли. “Сынок! – вскричал хасид, завидев беглое дитя, – слава Богу, жив. Здоров ли?” На лице Лейзера на мгновение засветилась радость, но на смену ей тотчас пришел испуг. “Зачем ты здесь, отец? Хочешь вернуть меня? Мое решение непреклонно. Наше решение. Я по-прежнему люблю тебя и мать, а Мирьям плачет о своей бедной матушке, но мы не отступимся. Завтра крещение, а вскоре венчание. Прощай отец”, – выпалил единым духом сын и повернулся к отцу спиной. “Роковой шаг еще не сделан. Значит, я не опоздал. Значит, есть надежда”, – Смекнул хасид. “Будь по-твоему. Я ухожу. Возьми этот конверт. В нем записка для тебя от нашего цадика”, – вымолвил хасид и направился к выходу.

***

Тут рассказчик сделал паузу и осмотрелся по сторонам. “Как вы думаете, хасиды, что написал раби Эфраим? – задал вопрос реб Гирш, обращаясь к затаившей дыхание аудитории. Поднялся шум. Предположениям и версиям не было конца. Когда раби Яков восстановил порядок и передал слово рассказчику, тот торжествующе провозгласил, что всего лишь полстрочки было в письме: “Лейзер, помни Бога своего и народ свой. Эфраим, хасид”.

– Увы, не перевелись такие евреи, которые не верят в очевидную вещь: подлинный-то цадик творит чудеса! – продолжил реб Гирш.

– Таких маловеров называют скептиками, – вставил свое слово Шломо, любимый ученик раби Якова, получивший, как известно, европейское образование. Удостоившись осуждающего взгляда учителя, Шломо притих и не мешал более рассказчику, который продолжал.

Скупые слова цадика в мгновение ока перевернули душу отступника. Чем проще сказанные слова мудреца, тем глубже смысл несказанных им слов. Перед мысленным взором Лейзера промелькнули картины детства, хедер и меламед, синагога и раввин, праздники пасха и пурим. Неужели покончено с этим? Чудесное сияние святости цадика превратило бессильного и бесплодного скептика в правоверного. Лейзер бросился прочь из монастыря. Догнал отца, обнял его.

– Я вновь с тобой, отец, – высокопарно изрек сын и уронил голову ему на грудь.

– Мы с матерью не сомневались, что раби Эфраим вернет нам сына. Но где же Мирьям? Ее надо спасать, нельзя медлить, ведь она же девица! – Воскликнул хасид, глядя в глаза сыну. Лейзер отвел взгляд, и краска залила его лицо.

– Отчего ты медлишь?

– Я боюсь возвращаться в монастырь, как бы меня ни удержали силой, – ответил Лейзер потупившись.

Хасид отважно ринулся к тяжелым железным воротам и вывел Мирьям на волю.

***

Лейзер спасен и вернулся к родному очагу. А озабоченный богач вновь сидит у раби Эфраима. “Дети возвращены, но история не окончена. Ты знаешь, раби, что я имею в виду. Каков твой совет?” – спрашивает богач. Цадик задумался. Затем тяжело вздохнул и развел руками. “Деньгами поправишь дело. Другого не дано”, – ответил он. Подумавши еще, просиял лицом и добавил: “Не горюй, хасид. Невинность граничит с глупостью. Познание через грех почетнее праведного невежества”.

Лейзер пошел по стопам отца. Стал завсегдатаем в доме у раби Эфраима, слушал слово цадика. Теперь он хасид, лучший ученик нашего раби. Женился с Божьей помощью, и детишки есть. Раби Эфраим не шутя пророчит ему чудесное будущее, уверен, что Лейзер станет большим знатоком Торы, умножит свою мудрость и обретет собственных учеников. Кобринск уже сейчас гордится будущим мудрецом.

– Вот и вся история, дорогие хасиды, – закончил реб Гирш.

– Нет не вся! – разорвал тишину отчаянный возглас Голды. Лицо ее горело от гнева, – Я поняла лишь, что вы у себя в Кобринске растите нового праведника. А позволь узнать, реб Гирш, что сталось с бедной вдовой и ее доверчивой и несчастной дочерью Мирьям? – сурово спросила жена раби Якова.

Сколько ни урезонивали сердитую Голду ее муж и реб Гирш, та упрямо стояла на своем, требовала ответа. Наконец, нехотя и иносказательно рассказчик дал понять неуемной Голде, что и на долю бедных женщин выпала частица счастья. Они уехали далеко-далеко, в другой город, неизвестно в какой. И есть слухи, что мальчик вырос умный. Учится в хедере, радует мать и бабушку. “Однако, – возвысил голос реб Гирш, – у нас в Кобринске об этом не говорят, тем паче с Лейзером. Да и от меня вы ничего не слыхали, – многозначительно закончил рассказчик.

– В Европе это называется “скелет в шкафу” – вновь не удержался вставить слово разносторонний Шломо.

– Шломо! Я прошу прекратить кощунственные речи! Не хочу слышать в своем доме ни о каких скелетах! – воскликнул и без того раздраженный раби Яков и гневно хватил рукой об стол.

Голда молча и сердито гремела посудой у печи. “Молвы боятся, а не совести”, – думала. Реб Гирш растерянно молчал. Гости тихо расходились. На сей раз, нехарактерно и на фальшивой ноте закончились проводы субботы в доме раби Якова, цадика из города Божин.

Недовольных нет, все довольны

Эта история приключилась неподалеку от города Кобринска. В ту пору главой тамошних хасидов был цадик раби Эфраим. Когда раби Эфраим гостил в городе Божине у раби Якова, он из скромности не захотел говорить об этих событиях во всеуслышание, а поведал о них раби Якову с глазу на глаз, ибо полагал, что похвальнее всего те добрые дела, что остаются в тени. А уж раби Яков в свою очередь передал рассказ друга своим хасидам. Вот что они услышали.

У одного богатого помещика служил еврей в должности арендатора. В работе он был прилежен, а, главное, слыл в своем местечке, что расположено совсем рядом с Кобринском, знатоком Торы, и много времени отдавал учению. Жена его держалась того мнения, что неплохо бы ему иной раз сделать исключение и заглянуть в книгу прихода и расхода, а не в Святую книгу, но не будем осуждать женщину за неразумность, а лучше оценим по достоинству ее умение держать при себе такие странные мысли, и не высказывать их вслух и не огорчать мужа.

Случилось однажды, что задолжал арендатор своему хозяину изрядную сумму денег. Год, к несчастью, выдался неурожайный, и нечем было вернуть долг. Помещик же, который и без того не любил евреев и терпел их только за умение прибыльно управлять его хозяйством, не собирался откладывать уплату долга. Он не на шутку пригрозил своему еврею, что если тот просрочит время уплаты, то неминуемо сядет в тюрьму, да еще жена и дети пострадают.

***

Неподалеку, в городе Кобринске, жил один хасид, известный своей праведностью цадик раби Эфраим. Он помогал всем попавшим в беду, и простые люди верили, что он творит чудеса.

Вот жена арендатора и говорит мужу: “Иди к хасиду, расскажи ему про нашу беду, он нам поможет”. Но муж и слушать не хочет легковерную женщину, да и ни в какие чудеса он не верит. “Хасиды твои специально проповедуют простоту, чтобы мнимые чудотворцы могли людей обманывать, дорогая женушка!” – сказал арендатор. “Глупо выказывать недоверие, попробуй-ка лучше проявить доверие, дорогой муженек!” – не осталась в долгу его супруга. Наконец, ей удалось уговорить скептичного своего мужа, и, нехотя, арендатор отправился в путь, ведь все равно ничего другого он придумать не мог.

Раби Эфраим встретил посетителя радушно, выслушал его и с радостью вызвался помочь. “Отправляйся завтра поутру на рынок, и как предложит тебе крестьянин купить у него какую-либо вещь, покупай, не задумываясь, и о цене не торгуйся, а покупку свою вези ко мне, и тогда я растолкую тебе, что делать дальше”, – сказал цадик арендатору и, провожая его, весело прибавил: “Бог тебе в помощь и не забывай, что хасид своего брата еврея в беде не оставит”.

Хоть уверенная речь цадика и приободрила арендатора, сомнений в душе должника не убавилось. Жена же его воспряла духом и, закрепляя первую победу над упрямым неверием мужа, твердо сказала ему: “Делай все, как говорит тебе раби, и увидишь, беда обойдет нас стороной”.

И поступил еврей по совету раби и по настоянию жены, то есть отправился на следующий день с утра на рынок, и, как и предсказал раби, встретился ему крестьянин и предложил свой товар – овечью шкуру, и цена ей – один золотой. Оторопел арендатор: зачем ему овечья шкура, да еще по такой неслыханной цене? Вспомнив, однако, наставления раби, не стал торговаться, а достал из кармана последний золотой и вернулся с покупкой домой. Досаду свою выместил на жене: “Последние деньги отдал за этот товар, а что прикажешь с ним теперь делать, дорогая женушка?” А жена ему в ответ: “Дорогой муженек! Вот сказал тебе цадик, что придешь утром на рынок, и непременно встретится тебе крестьянин-продавец. Так и вышло. Разве сам не видишь, что все исполняется по слову раби? И дальше так будет. Завтра же отправляйся к нему”.

“Отличная покупка”, – сказал хасид арендатору, когда тот расправил на столе овечью шкуру, – “Помещик скоро празднует свой день рожденья, соберутся у него богачи и вельможи со всей губернии, и каждый со своим подарком. Вот и ты придешь поздравлять своего хозяина и подаришь ему эту самую шкуру, и все будет хорошо. А сейчас ступай по своим делам, и к вечеру зайдешь ко мне и заберешь свою овчину. Я же тем временем помолюсь за тебя, произнесу кое-какие благословения, да и вообще надо немного потрудиться над этой чудной вещицей”, – закончил хасид наставлять совершенно сбитого с толку должника и дружески похлопал его по плечу на прощание.

Вернувшись вечером домой, арендатор в гневе швырнул на стол злополучный сверток и, как

всегда, обрушился на жену: “Твой праведник велит мне идти на день рождения к нашему душегубу-хозяину и нести ему в подарок эту грошовую крестьянскую овчину. Соберутся у помещика богачи и вельможи, преподнесут ему охотничьи ружья, лучшие ковры, породистых щенков и прочие барские подарки. И среди этой знати появится еврей с овечьей шкурой под мышкой. Да барин просто скажет, что я издеваюсь над ним, и на месте убьет меня за испорченный праздник!” – сердится арендатор.

Горячая речь мужа ничуть не поколебала женщину, и та опять за свое: “Хасид творит чудеса. Если ты сделал первый шаг, делай и второй. Я верю, мы на пути к спасению”. Что ж, твердый характер смягчает судьбу. Арендатор остыл и послушал жену: как говорится, гнев любящих не долог.

***

Сердце сжималось от страха у бедного арендатора, когда приближался он к роскошному дому помещика. На тяжком этом пути то и дело мелькала в понурой его голове мысль: “Не повернуть ли назад, пока не поздно?” Но всякий раз из-за этой мысли выглядывала другая: “А что если и вправду раби творит чудеса?” Чтоб спастись, и маловер поверит в чудо.

В доме помещика слышна была музыка, громкие голоса гостей. Праздник начался. Слуга вышел на робкий стук в дверь, выслушал сбивчивую речь еврея, и, поняв, наконец, что перед ним стоит еще один гость с подарком, он принял из дрожащих рук жалкий сверток и исчез в глубине дома, оставив еврея на почетном месте у порога. Несчастный должник молился про себя.

“Уважаемые господа, давайте-ка посмотрим, какой такой подарок принес мне на день рождения мой почтенный арендатор. Хитер, небось, как все его соплеменники и думает, что я долг ему прощу”, – обратился к гостям виновник торжества, который не хотел упустить случай показать силу и власть над своим евреем. Благородные вельможи собрались вокруг стола, помещик развернул овечью шкуру, и все увидели подарок еврея.

Лицо помещика побагровело от гнева и, сотрясая стены дома страшным криком, он дико возопил: “Слуги, немедленно ведите сюда этого грязного жида! Каков наглец! Он насмехается надо мной. Вместо долга несет мне какую-то убогую шкуру. Дорогие гости! Сейчас вы увидите, как я застрелю на месте негодяя!” Гости воодушевились в предвкушении зрелища. Зачастую люди, собираясь вместе, готовы на жестокость, которой нет у каждого в отдельности.

Двое дюжих молодцов охотно бросились исполнять приказание. До передней, где стоял и дрожал бедный даритель, донесся из зала грозный рык хозяина. Несчастный услыхал бойкие приближающиеся шаги слуг и понял, что судьба его решена. “Вот какие чудеса творит наш хасид праведник”, – только и успел с горечью подумать арендатор, а уж крепкие руки подхватили с двух сторон онемевшее от ужаса тело и поволокли бедного должника на суд и расправу.

То ли по счастливой случайности, то ли по чьему-то неодолимому замыслу, находился среди гостей маленький мальчик, сын помещика. В гимназию он еще не поступил, но грамоту уже знал. Воспользовавшись общим замешательством, любопытный парнишка стал разглядывать подарок и вдруг воскликнул: “Поглядите, батюшка, тут какие-то буквы!”

Помещик, спохватившись, что малолетний сын его все видел и слышал и, желая оградить

дитя от созерцания предстоящей жестокой сцены, велел домашнему учителю немедленно увести отрока. Сам же хозяин принялся внимательно разглядывать завитки на овечьей шкуре и с изумлением узрел, что из различных оттенков шерсти складываются слова – его имя и фамилия и год, когда он родился. Благородные вельможи сгрудились вокруг стола и охали и поздравляли хозяина с редким даром.

“ Я прикажу сшить себе из этой шкуры меховую шапку и буду надевать ее каждый год в день своего рождения. Она принесет мне удачу!” – воскликнул помещик. “Ура, ура! Богатство и счастье этому дому!” – раздался дружный хор присутствующих.

“Ах, где же мой дорогой арендатор? Я хочу видеть его здесь в зале среди своих гостей!” – вскричал помещик, забыв о своем недавнем жестоком намерении.

“Да вот же он перед тобой, хозяин” – сказал один из поддерживавших несчастного еврея слуг.

“Отчего ты так бледен, любезный? Будь добр, голубчик, расскажи всем нам, как досталась тебе это необычайная овечья шкура”, – обратился помещик к своему еврею. И тот, чуть дыша и заикаясь на каждом слове, еще не вполне веря своему спасению, выложил без утайки грозному, но справедливому повелителю всю историю.

“Твой раби – настоящий чудотворец. Может быть, он и меня когда-нибудь удостоит советом или благословением”, – заметил помещик и с важностью изрек: “Бог-то у всех у нас один!”

Желая загладить свою вину, помещик примирительно обратился к арендатору: “Уж ты, голубчик, зла на меня не держи и гнев мой напрасный мне прости, а я прощаю тебе твой долг!” И он распорядился с почетом доставить еврея домой.

***

Пережитое потрясение не прошло даром для арендатора: с несчастным сделался удар и, скованный параличом и лишенный дара речи, он слег. Со временем, поправляясь, больной начал понемногу ходить, тяжело опираясь на палку, и язык чуть-чуть стал его слушаться, хоть и остался бедняга косноязычным. Его обязанности в поле взял на себя старший сын, а книгами прихода и расхода занялась жена. Зато теперь арендатор мог целыми днями читать Святые книги. Он теперь хасид, и раби Эфраим считает его способным учеником.