- -
- 100%
- +
– Итак, теперь вы представляете публике самой разбираться в вашей мазне, – вздохнул Марш. – А сами вы способны сказать о собственном – гм! – творчестве лишь то, что оно не значит абсолютно ничего.
– Для того, кто не способен видеть.
– Я способен на это, мистер Лэндор. Я умею видеть и делаю это очень хорошо. Когда есть что видеть. Это моя работа, мистер Лэндор, я можно сказать, живу своим зрением.
– Мистер Марш…
Робкий голос принадлежал девушке, работающей в галерее. Фрэнклин раздраженно обернулся. Он нс любил; когда его прерывали, и в любом случае не желал тратить время на подобных девиц, тенью ходивших за художниками и нанимавшихся на работу в галереи только затем, чтобы, понахватавшись профессиональных словечек, производить впечатление на своих приятелей.
Однако эта крошка была вежливой, даже почтительной. Она дождалась, пока Марш благосклонно кивнул, и только тогда, робко улыбнувшись, продолжила:
– У нас есть полотно молодого художника, которое мы вскоре намереваемся выставить. Может, вы согласитесь высказать свое мнение об этой работе?
Конечно, это выходило за всяческие рамки. Фрэнклин не опускался до того, чтобы давать консультации по закупке картин, хотя иногда и подумывал, что, занимаясь этим, несомненно, принес бы немало пользы – во всяком случае, его советы оказались бы более ценными, чем безграмотные рекомендации всех этих потрепанных типов, которые навязывали владельцам галерей взгляды, свидетельствующие только об испорченном вкусе.
Уже готовый отвергнуть предложение, Фрэнклин внезапно заметил ненавидящий взгляд Эрика Лэндора – и передумал. Из этого могло выйти нечто действительно забавное: если в работе новичка обнаружится несомненный талант, будет занятно противопоставить его картину пачкотне Лэндора.
– Ну хорошо – но только в этот раз, – милостиво согласился он.
Девушка скрылась за ширмой и вернулась с небольшим холстом. Прислонив его к стене, она отошла в сторону.
Фрэнклин шагнул ближе. Через пару мгновений он сдвинулся на несколько дюймов влево, чтобы рассмотреть картину под другим углом. В этих убогих заведениях, громко именуемых галереями, всегда плохое освещение. Он уже устают твердить, устал повторять в своей колонке, что давно пора так называемым любителям искусства настоять на строительстве чего-нибудь наподобие выставочного центра в Голландии. В конце концов, люди, которые платят деньги за картины, заслуживают некоторого уважения.
– Гм, – многозначительно произнес Фрэнклин.
Позади него царило почтительное молчание.
Неискушенному глазу цвета, пожалуй, могли показаться несколько кричащими. Тут требовался опытный критик, чтобы за грубоватой формой разглядеть чувствительную душу художника. В картине читался некий вызов, на который никогда бы не отважился такой ремесленник, как Лэндор.
– Очень интересно, – наконец сказал Фрэнклин. – Совершенно ясно, что у этого художника большое будущее. Обратите внимание на уверенность мазка, сочетание красок, – он повел рукой, – наряду со смелым вызовом общепринятым нормам. Да, несомненно, все так и есть. Вам есть чему поучиться у своего молодого коллеги, Лэндор.
– Ну, лично мне работа кажется несколько… незрелой, – с настораживающей мягкостью ответил Лэндор.
– Это как посмотреть. На мой взгляд, художник хочет, чтобы мы так считали. Он знает, что именно намерен выразить, и не предлагает публике самой искать в этом смысл. Более того, мне совершенно очевидно, что его манера выкована в суровом горниле жизни. Нет, нет… на самом деле очень зрелая работа.
– Ну, раз мне следует поучиться у этого дарования, я бы не отказался встретиться с ним. – Лэндор повернулся к девушке: – Это возможно?
– По правде говоря, он здесь.
Когда девушка удалилась за ширму, Фрэнклин ощутил приступ безотчетной тревоги. Ему внезапно показалось, что он попался в какую-то ловушку. Но слишком поздно!
Девушка вновь появилась. Она вела за руку маленького мальчика, едва ли старше пяти лет. Подойдя вместе с ней к полотну, ребенок улыбнулся. Его улыбка оказалась заразительной.
Посетители галереи, всего несколько минут назад почтительно внимавшие каждому слову Фрэнклина, стали посмеиваться. Смех, поначалу сдерживаемый, постепенно вырывался наружу. Теперь Фрэнклина окружала не послушная паства – на него глядели грубые, жестокие лица, открытые рты извергали вульгарный хохот.
Он попытался сказать хоть что-нибудь, но слова потонули в насмешливом гаме. В бешенстве он развернулся к Лэндору. Все это было подстроено!
Лэндор не смеялся – на его лице играла удовлетворённая усмешка. Усмешка человека, сделавшего свое дело, и сделавшего его хорошо.
– То, что это ребенок, не имеет никакого значения! – в отчаянии выкрикнул Фрэнклин. – Интуитивный дар…
Но тщетно. Они не слушали его больше. Толпа расходилась, по двое, по трое, потешаясь над его ниспровержением.
Фрэнклин рванулся к выходу. Люди расступались перед ним с притворной учтивостью. Их смех неотвязно преследовал его даже на улице. И после того как, прошагав сто с лишним ярдов, Фрэнклин свернул на оживленную магистраль, ужасное эхо все еще продолжало звучать у него в ушах.
Не замечая ничего вокруг себя, Марш шел сквозь людскую толпу. На лице его застыла гримаса злобы. Тонкие губы сжались в прямую линию. Он не был мстительным – Фрэнклин считал себя достаточно уравновешенным, как и подобает здравомыслящему критику и человеку, наделенному проницательностью и безупречным вкусом. Но он никогда не простит Эрика Лэндора.
Статья, появившаяся через пару дней, была результатом долгих бессонных часов. Первым побуждением Фрэнклина было воздать выставке Лэндора по заслугам, не оставив от нее камня на камне. Но если бы он поступил так, кто-нибудь непременно бы бросился на защиту художника. Какой-нибудь писака, случайно оказавшийся свидетелем его позора, не преминул бы предать гласности историю, как Фрэнклин Марш попался на такой дешевый трюк.
Не то чтобы ему недоставало мужества. Никто не смог бы обвинить его в трусости. Но его делу, тем принципам, которые он отстаивал, только повредило бы, если грязные клеветники получат повод упрекнуть его в личной неприязни к Лэндору.
Конечно, можно было вообще не упоминать об этой злосчастной выставке, полностью посвятив статью новой экспозиции в галерее Виктории и Альберта. Но скользкие ухмылочки все равно бы замелькали. Его приятели-критики не без основания удивились бы, что он даже не упомянул о Лэндоре, и заподозрили бы, что его антипатия ослабевает. Они начали бы задавать вопросы – и обязательно нашелся бы чересчур любопытный тип, любящий повсюду совать свой нос, – тип, который сумел бы на них ответить.
В конце концов Фрэнклин решил, что единственно возможный выход – сохранять спокойствие. Он просто сообщит в своей колонке, что выставка открыта, и упомянет – без комментариев – пару полотен. Отсутствие какой-либо оценки само по себе будет оскорблением и не вызовет никаких язвительных замечаний в его адрес.
Тем не менее Фрэнклин продолжал беспокоиться. Проходя по Бонд-стрит, он повстречал одного из своих друзей. И когда тот улыбнулся, Фрэнклин не поручился бы, что улыбка была просто приветливой. Что стало известно этому человеку?
Когда два торговца картинами на ленче у Скотта, кивнув ему, тут же отвели глаза и сблизили головы, ему показалось, что он явственно слышит их перешептывания и сдержанное хихиканье.
Но до середины следующей недели никто даже не упоминал об этом неприятном эпизоде в галерее, и Фрэнклин уверил себя, что его страхи беспочвенны. Все кануло в прошлое. Его уверенность в себе, которую еще никому не удалось серьезно поколебать, была восстановлена.
К открытию выставки, устраиваемой молодыми абстракционистами, он стал уже прежним Фрэнклином Маршем. Его приглашали персонально и весьма настоятельно, хотя один из этих юнцов год назад довольно крикливо нападал на него в читательской колонке одного сомнительного журнальчика. Молодой человек, возможно, уже забыл об этом. Но Фрэнклин помнил. Он не изменил своих взглядов на это течение в живописи и рад был возможности в очередной раз высказать их.
– Дни подобной живописи сочтены, – разглагольствовал он, собрав возле себя небольшую аудиторию, состоящую в основном из женщин. Ему не потребовалось даже повышать голос для этого: он знал, что любая фраза в его устах звучит мелодично. Конечно, людям нравилось слушать его. Особенно женщинам.
Некоторые из его слушательниц, похоже, были поклонницами абстракционизма. Одна из них, со вкусом одетая, внимала Фрэнклину с немалым уважением. Вероятно, ей надоели лохматые юнцы в засаленных пуловерах и с траурной каймой под ногтями. Для того чтобы сделаться знатоком искусства, вовсе не обязательно жить в мансарде и неделями не мыться. Что до девиц; в подражание своим кумирам расхаживающих в свободных блузах и перепачканных джинсах, – Фрэнклин мог лишь надеяться, что когда-нибудь они все же усомнятся в тех истинах, которые эти юнцы пытались навязать им. Фрэнклин считал, что основная его обязанность – сеять сомнение.
– Вскоре, – продолжил он, – изобразительное искусство неизбежно вернется к своему естественному состоянию, и художники вспомнят о фундаментальных принципах живописи. Это легко… легко…
За спинами женщин он внезапно увидел Эрика Лэндора. Тот с показным вниманием ловил каждое его слово. Рот Лэндора кривился в многозначительной усмешке. Фрэнклин осекся.
– Мистер Марш, вы говорили…
– Говорил… да… говорят… – задумчиво повторил он.
Они ждали продолжения. Но тут был Лэндор. Он тоже стоял и ждал. И в его глазах крылась угроза, пугавшая Фрэнклина, дающая Лэндору тайную власть, которую невозможно было терпеть.
Он ушел с выставки так поспешно, насколько это позволяли приличия.
Увы, это было только начало. В первый раз Лэндор мог появиться случайно. Допустим, простое совпадение. Но не второй. И не третий. На каждом закрытом просмотре, каждой новой выставке, куда Фрэнклин неизменно приходил с записной книжкой в кармане и запасом знаний в голове, столь же неизменно присутствовал Эрик Лэндор. Как только Фрэнклин раскрывал рот, Лэндор стоял тут как тут, подкарауливая его с коварной улыбкой как будто ободряющей, но на самом деле язвительной.
При этом он не произносил ни слова. Но рани или поздно слово будет сказано. Слово, фраза или якобы невинная шутка, оброненная невзначай и подхваченная злопыхателями. Когда-нибудь, где-нибудь Фрэнклина прервут на полуслове взрывом хохота.
Речь Фрэнклина утратила присущую ей прежде бойкость. Теперь, когда интересовались его мнением, он неуверенно мямлил что-то, озираясь по сторонам, чтобы увериться в отсутствии Лэндора. Но даже когда он убеждался, что может говорить без опаски, то редко успевал войти в раж, прежде чем вездесущий художник оказывался поблизости.
Лэндор преследовал его в надежде лишить самообладания. Художнику не составляло труда узнавать, где Фрэнклин появится в следующий раз: известный критик обязан посещать открытия выставок. И Лэндор с леностью продолжал молчаливую травлю.
Следовало что-то предпринять. Недостаточно было просто страдать и надеяться, что преследование прекратится само собой. Нужно положить этому конец – и как можно скорее.
Ибо надвигался юбилейный вечер Лондонского Совета меценатов, и он обещал стать столь значительным со бытием в жизни Фрэнклина, ибо его пригласили выступить на обеде, знаменующем пятидесятую годовщину основания Совета.
Вокруг этого банкета разгорелись страсти. Многие претендовали на место за праздничным столом – даже те художники и торговцы живописью, которые довольно презрительно отзывались о деятельности Совета и считали, что деньги следует тратить на современников, а не на то, чтобы спасти от продажи за границу работы давно умерших мастеров.
Фрэнклин был уверен, что покорит слушателей. После отменного обеда, разгоряченные превосходным вином, они как раз придут в подходящее настроение. Он подготовил блестящую речь, которая не только развлечет аудиторию, но и даст пищу для размышлений. В этой речи он намеревался высказать некоторые из наиболее заветных своих идей, и был уверен, что ее надолго запомнят в мире искусства.
Распорядитель вечера представил его. Когда он поднялся со своего места, вдоль столов пробежала волна рукоплесканий. Потом хлопки смолкли, раздалось несколько приглушенных покашливаний – и наступила почтительная тишина.
– Господа! – начал Фрэнклин. – Леди и джентльмены! Я чрезвычайно горд предоставленной мне возможностью приветствовать эту замечательную организацию, сделавшую так много не только для спасения произведений искусства, но и для поощрения интереса к живописи не только в Лондоне, но и по всей стране. – Слегка поклонившись в сторону председателя Совета, он не стал дожидаться дежурных аплодисментов. Это была всего лишь необходимая преамбула. Пора приступать к существу дела.
Он прокашлялся и сказал:
– Сегодняшнее состояние живописи…
И только в этот момент он заметил, что в нескольких футах от него, за одним из длинных столов, сидит Эрик Лэндор. Внезапное появление врага показалось Фрэнклину зловещим предзнаменованием.
Лэндор задумчиво вертел в руках вырезанных из салфетки, держащихся за руки человечков… В коротких штанишках.
Фрэнклин поперхнулся. Слова вертелись у него в мозгу, никак не складываясь в связные фразы. Опершись обеими руками о стол, он слегка наклонился вперед.
– Сегодняшнее состояние живописи… живописи…
Фрэнклин покачнулся. По залу пронесся тревожный шумок. Он с трудом поднял голову, пытаясь сосредоточиться. Лица за столами расплывались в смутные пятна. Лишь одно из них оставалось четким и ясным – насмешливое лицо Эрика Лэндора.
Покидая банкетный зал, Фрэнк-чин Марш, провожаемый к машине предупредительным чиновником Совета, был полон решимости убить. Убить Лэндора.
Этой ночью ему пришлось принять снотворное. Утром намерение убить оставалось таким же холодным и непреклонным, каким оно было по возвращении с банкета.
Если Фрэнклин и испытывал какие-то сомнения, то вскоре забыл о них. Газетные статьи положили конец колебаниям. Он не веселился, читая дурацкие отчеты о его обмороке на банкете. Хотя писали, что недомогание вызвано переутомлением, он отлично понимал: остальные, все эти миллионы читателей, читают между строк другое: «Ничего удивительного – слегка перебрал, со всяким случается… – Он почти слышал притворное сочувствие в голосах сплетников. – На этих банкетах всегда одно и то же – все они пьяницы, большинство этих напыщенных умников». И его враги, наверное, уже обсуждают вероятность того, что его лишат еженедельной колонки или даже тактично вышвырнут вон из газеты. Хорошее место достанется кому-нибудь другому. Многие будут чрезвычайно рады подставить ему ножку – дай только возможность.
А если Лэндор продолжит свою травлю, в этом даже не будет нужды. Фрэнклин знал, что ему не будет покоя, пока Лэндор жив. Для того чтобы обрести прежнюю уверенность и вернуть почти утраченный авторитет, он должен уничтожить Лэндора.
Стоило Фрэнклину принять окончательное решение, как он ощутил облегчение. Планы убийства он строил столь же хладнокровно, как писал статьи о выставках.
Это было несложно. Убить человека, обнаружил Фрэнклин, – проще простого. Если намеченная жертва не ждет нападения, то никаких особенных трудностей не предвидится. В конце концов, каждый человек ходит на работу привычным, путем и появляется в одних и тех же местах. Редко что может заставить его изменить обычный маршрут. Даже художники не настолько непостоянны, как хотелось бы верить некоторым романтикам. Для убийства надо только выбрать подходящий момент: совершить его предпочтительно в сумерках и без свидетелей.
Пригнувшись за рулем своего автомобиля, Фрэнклин поджидал. В течение десяти минут Эрик Лэндор должен был выйти из дверей галереи. Затем он, как делал это три последних вечера подряд, пересечет дорогу, чтобы свернуть в переулок и направиться к автобусной остановке, откуда он обычно ездил в Челси. Но сегодня ему не суждено сесть в этот автобус. Ему даже не удастся перейти дорогу.
В поле зрения появился какой-то случайный прохожий. Он шел так медленно, невыносимо медленно! Фрэнклин заскрежетал зубами. Если этот тип еще не скроется из виду к тому времени, когда появится Лэндор, – все пропало.
Но вот пешеход исчез за углом. В этот момент дверь галереи открылась и вышел Лэндор.
Фрэнклин повернул ключ зажигания. Мотор заработал. Лэндор рассеянно оглянулся и начал сосредоточенно возиться с замком. Заперев наконец дверь и положив ключ в карман, он повернулся и шагнул с тротуара на дорогу.
Фрэнклин выжал сцепление. Машина рванулась вперед.
Погруженный в собственные мысли, Эрик Лэндор пересекал улицу. Когда он услышал звук мчащегося на него автомобиля и понял, что происходит, было уже слишком поздно. Он обернулся. Его побелевшее лицо в сиянии фар казалось похожим на гипсовую маску. Отчаянно метнувшись в сторону, Лэндор выставил руки вперед, как будто пытался оттолкнуть летевшую на него массу металла.
Машина сбила его с ног. Фрэнклин болезненно ощутил отвратительный глухой стук, как будто это поверженное, теряющее сознание тело было его собственным. Быстро развернувшись, он умчался прочь. Его тошнило. Фрэнклин Марш был чувствительным человеком.
Прежде чем отправиться прямо домой, Фрэнклин заставил себя сбросить газ. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы сегодня его задержали за превышение скорости. Он вел машину очень осторожно и, припарковав ее, внимательно осмотрел передний бампер. Обнаружив несколько пятен, он взял тряпку и тщательно стер их.
Вот и все. Дело сделано. Теперь ему больше не о чем беспокоиться. Завтра утром он проснется и поймет, что может идти, куда пожелает, не боясь, что Лэндор продолжит свое ужасное преследование.
Наливая себе виски, Фрэнклин вдруг обнаружил, что руки у него трясутся. Поставив бутылку, он глотнул обжигающей жидкости из стакана и включил радио. Передавали концерт Иоганна Штрауса. В обычном состоянии Марш немедленно бы выключил приемник: слащавая венская музыка вовсе не отвечала его тонкому вкусу. Но в этот вечер она даже доставляла ему некоторое удовольствие – в сочетании с виски.
Когда стали передавать вечерний выпуск новостей, Фрэнклин чувствовал себя уже немного лучше. Он послушал болтовню диктора, перемежающуюся музыкальными вставками, – и бутылка опустела.
А он избавился от Лэндора.
В середине выпуска новостей диктор сказал: «Сегодня вечером известный художник Эрик Лэндор стал жертвой несчастного случая. Водитель, сбивший его, скрылся в неизвестном направлении. Мистер Лэндор доставлен в больницу Святого Георга и до сих пор не пришел в сознание».
Голос продолжал звучать, но Фрэнклин больше не слышал его. В БОЛЬHИЦУ. ДОСТАВЛЕH В БОЛЬHИЦУ. Они не сказали, что Лэндор умер. Если ему удалось отделаться легкими повреждениями, он скоро выйдет и примется за старое.
На следующее утро в газетах появились сообщения. Они были короткими, поскольку излагались только факты. Да и в любом случае художник не заслуживал того внимания, которое уделялось политикам или поп-певцам. Скудные сведения сообщались под заголовком: «Художник теряет руку».
Эрику Лэндору ампутировали правую кисть. Он больше не сможет писать картины.
Фрэнклин был рад обнаружить, что его недавнее странное поведение на банкете почти не повредило его репутации. Если кое-кто и злословил по этому поводу, то недолго: о происшествии вскоре забыли. Его жизнь быстро вошла в прежнюю колею. Выставки, где его с нетерпением ждали, статьи, которые внимательно прочитывались коллегами и публикой, уик-энды в загородных домах владельцев великолепных коллекций живописи. А Лэндора на выставках не было. О Лэндоре вспоминали редко. Лишь пара его поклонников выступила в прессе со статьями, в которых обсуждалась трагедия, постигшая художника. Когда об этом упоминали в присутствии Фрэнклина, он даже позволял себе сочувственно кивнуть. И, к собственному удивлению, ощущал в своем сердце чувство, близкое к жалости.
Конечно же, Лэндор не присутствовал на восхитительном уик-энде, который Фрэнклин провел в роскошном поместье в Саффолке. Великолепный обед, отборные вина многолетней выдержки и почтительный хозяин, пригласивший известного критика, чтобы посоветоваться по поводу картин, принадлежавших семье на протяжении веков. Подлинные они или нет? Фрэнклин провел счастливый день в старинной галерее расхаживая меж длинных рядов картин и наслаждаясь поиском только ему заметных деталей, по которым истинный знаток способен отличить подлинник от копии.
В Лондон он возвращался в прекрасном расположении духа. Он был весьма доволен собой.
Дорога послушно ложилась под колеса его автомобиля. По обочинам, как величественные часовые, высились деревья, четко выделяющиеся на фоне темнеющего неба. В отдалении шумела и светилась огнями главная магистраль. Фрэнклину почти не хотелось выезжать туда, покидать спокойствие этого провинциального рая ради спешки и шума грубой современной цивилизации.
Какое-то движение почудилось ему за спинкой соседнего сиденья.
Фрэнклин не стал оборачиваться. Это могло быть все что угодно: случайный блик на боковом стекле или птица, мелькнувшая рядом с автомобилем. Это не могло находиться внутри – он ехал один.
Но оно находилось.
Рядом вновь что-то шевельнулось. Выехав на прямой отрезок шоссе, Фрэнклин глянул влево.
На спинку сиденья опиралась чья-то рука. Кисть руки. Она могла принадлежать человеку, сидевшему сзади и наклонившемуся вперед, чтобы сказать Фрэнклину пару слов. Но сзади никого не было. Вообще в машине никого не было, кроме самого Фрэнклина и этой ужасной кисти.
Она начала подкрадываться к нему – боком, как пугливая птица. Пальцы, похожие на щупальца, хищно шевелились. Фрэнклин растерялся, машина вильнула, и кисть сделала странное движение, почти незаметное, пододвинувшись еще ближе.
Правая кисть чьей-то руки – обрубленной на запястье.
Фрэнклин нажал на тормоза. Машина резко остановилась. Потянувшись через сиденье, он распахнул заднюю дверцу. Рука поползла к нему. Он схватил ее, выбросил на дорогу и, захлопнув дверцу, рванулся вперед. К ярким огням магистрали, к Лондону – домой.
Когда он вошел в свою квартиру, было уже довольно поздно, но новости еще не кончились. Фрэнклин машинально включил радио. Он заранее знал, что услышит. Немыслимое, невероятное, слишком фантастичное, чтобы быть правдой, предчувствие не укладывалось в голове. И все же он знал.
Голос диктора зазвучал громче:
– Сегодня мир искусства скорбит по поводу самоубийства знаменитого художника Эрика Лэндора, потерявшего руку в дорожном происшествии. Полиция продолжает поиски водителя, который…
Фрэнклин щелкнул выключателем, и голос умолк.
Ему стало холодно. Нужно разжечь камин, чтобы запылал веселый огонь, разгоняющий страхи. Фрэнклин быстро уложил поленья, добавив к ним несколько случайно завалявшихся кусков угля и пару старых газет.
Не успел он чиркнуть спичкой, как внизу зазвонил звонок. Вероятно, это сосед, вечно забывающий ключи, так что Фрэнклину приходилось ему открывать по нескольку раз в неделю. Он вышел на площадку и, нажав, подержал некоторое время кнопку, чтобы человек внизу успел распахнуть дверь и войти. Потом вернулся в квартиру и подошел к разгоравшемуся огню. Пламя жадно лизало сухие поленья. Через несколько минут оно запылает вовсю.
Вновь звякнул колокольчик. Теперь уже у дверей его квартиры.
Фрэнклин посмотрел на часы: слишком поздно для визитов. Большинство его друзей знали, что не следует являться без предупреждения, ибо Фрэнклин не слишком-то жаловал нежданных гостей. Нахмурившись и по-прежнему держа в руках каминные щипцы, он подошел к двери и открыл ее.
За дверью никого не было.
Фрэнклин вышел на площадку и огляделся. Если кто-то подшутил, то когда успел убежать? Ему пришлось бы сделать это очень быстро и бесшумно.
Он вернулся в квартиру и закрыл дверь.
И только тогда увидел, кто звонил. Вернее, ЧТО звонило.
По полу ковыляла, переваливаясь на пяти коротеньких ножках, эта жуткая рука. Она вскарабкалась на ботинок Фрэнклина и вцепилась в брючину. А потом начала неторопливо взбираться вверх.
Фрэнклин изо всех сил тряхнул ногой. Рука держалась прочно. Она продолжала подниматься, и он чувствовал ее пальцы сквозь брючную ткань. Он заорал, но в ответ она не издала ни звука: молчаливая и целеустремленная, нереальная и невероятная – просто обрубленная кисть, взбиравшаяся все выше и выше.
Внезапно Фрэнклин вспомнил, что все еще держит каминные щипцы. Он поднес их к руке. С помощью щипцов ему удалось оторвать ее от брюк. Сердце Фрэнклина бешено стучало. Размахнувшись, он швырнул извивающееся чудовище прямо в камин.
Пламя ярко запылало вокруг судорожно дергающихся пальцев.
Этой ночью Фрэнклин спал плохо. Ему снились длинные серые пальцы, подбирающиеся к самому горлу, и он просыпался, задыхаясь, весь липкий от пота. Бугры на подушке казались ему похожими на сжатые кулаки.