Убийство на верхнем этаже
- -
- 100%
- +
Воцарилось молчание.
Роджер поскреб подбородок. Все усилия ничуть не приблизили его к решению, и если убийца – миссис Эннисмор-Смит (чему он, слушаясь своего сердца, верить не хотел), в пользу этого решения он мог предложить только ряд предположений – а что для присяжных такой ряд?
– А с Бэррингтон-Брейбруками вы знакомы, мисс Деламер? – внезапно спросил он.
По лицу мисс Деламер пробежала игривая улыбка.
– Почему вы уверены, что оценки мои справедливы? А почему они вас интересуют?
– О, похоже, он не лишен способностей, – беззаботно отмахнулся Роджер. Кроме вас, он единственный в этом доме, кто добился успеха в жизни.
Мисс Деламер кивнула головкой:
– Это так и есть. Я с ним знакома. Чуть-чуть. То есть, если быть честной, я довольно хорошо его знаю. Он здесь единственный, кому известно, чем я занимаюсь. Иногда он поднимается ко мне вечерком пропустить рюмочку и поболтать, когда жена уж совсем доймет его. Ой! – Крошечная ручка взлетела к губам. – Вероятно, мне не следовало так говорить.
– Отчего же? – легкомысленно произнес Роджер, думая, что миниатюрность, как правило, подразумевает беспомощность, но в случае с мисс Деламер это было совсем не так: в ее крошечной фигурке чувствовалась сила: не восковая куколка, а игрушка с механическим заводом. – Отчего же? Я имел честь познакомиться с леди. Умом она не блещет – никакого сомнения.
– Дело не в этом! – вскипела мисс Деламер. – Это мука для него – быть привязанным к такому безмозглому киселю. Джон – то есть мистер Бэррингтон-Брейбрук – человек одаренный. С хорошей женой он добился бы многого. – Сомневаться в том, кто, по мнению мисс Деламер, годился в жены мистеру Бэррингтон-Брейбруку, не приходилось. – Да, если мистер Эннисмор-Смит женился удачно, то мистер Бэррингтон-Брейбрук – нет.
Роджер чуть не ляпнул, что обе леди, по крайней мере, снабдили своих мужей двойными фамилиями, но сомнение в справедливости этого замечания относительно Бэррингтонов остановило его.
– Кого только не встретишь в доходном доме, – вяло протянул он, просто чтобы что-то сказать, весь в раздумьях о том, проливают ли свежеприобретенные сведения хоть какой-нибудь свет на события в «Монмут-мэншинс». Ни в коей мере не проливали. Свет прольют только прямые свидетели. Необходимо надежное, солидное доказательство, доказательство, которое не стыдно предъявить суду, – оно-то никак не идет ему в руки.
Мисс Деламер между тем стежок за стежком молчаливо вплетала свою ненависть к негодной жене в шитье интимного туалета.
– Так вы говорите, что ничего не слышали в ночь убийства? – спросил Роджер. Как хорошо, что профессия литератора позволяет ему задавать любые вопросы, не утруждая себя извинениями за свой интерес к тривиальному, по всей видимости, убийству.
– Ни звука. Во-первых, я рано легла спать. Как правило, я работаю ночью – вероятно, и вы тоже, но в прошлый вторник я была утомлена, это был исключительный случай: легла даже раньше двенадцати. – Роджер отметил, что о своем госте она и вскользь ничего не сказала.
– Даже грохота, который разбудил Эннисмор-Смитов, не слышали?
– Нет, ничего.
Странно, что только Эннисмор-Смиты слышали этот шум, подумал Роджер, ни миссис Палтус, ни мисс Деламер, а ведь обе вполне могли слышать. Лишь Эннисмор-Смиты могут подтвердить, что был грохот – значит ли что-нибудь этот факт? Но они никак не могли быть единственными свидетелями. Можно без шума перевернуть мебель, но фарфор о пол тихонько не расколотишь! Уж звон-то разбиваемой посуды нельзя не услышать!
«Погоди», – сказал себе Роджер и переменил позу. Ему пришла в голову свежая мысль. Помимо грохота в показаниях Эннисмор-Смитов есть еще кое-что, на чем, собственно, держится все дело, ибо время, когда они слышали шум, без возражений признано как время убийства. Интересно, однако. Именно миссис Эннисмор-Смит, и только ей, мы обязаны точным временем: 1.20 пополуночи. Муж спросил ее, который час, и она сказала: час двадцать. Если б он не спросил, рассказала б она об этом? И как проверить точность этого показания? Никак.
Далее – еще один момент. Миссис Эннисмор-Смит разбудила мужа, чтобы он тоже прислушался к шуму над головой. И заявила, что слышала этот шум задолго до того, как его разбудила. Но Аугустус Уэллер ничего похожего на шум не услыхал. Разве это не любопытно? Очень любопытно, особенно если копаешь под миссис Эннисмор-Смит.
Тут кроется еще возможность умышленного лжесвидетельства относительно времени. Ведь мистер Эннисмор-Смит тоже мог взглянуть на часы. Допустим, что грохот был что-то около этого времени – в 1.20, в чем сходятся миссис и мистер Эннисмор-Смит, а убийство – нет. Могла ли миссис Эннисмор-Смит организовать дело так, чтобы грохот послышался именно в это время, обеспечив себе таким образом алиби, – ибо она, несомненно, могла рассчитывать, что миссис Палтус и мисс Деламер тоже его услышат, – а само убийство осуществить раньше?..
Нет никакого сомнения, что неглупая и решительная женщина вполне могла это подстроить. Можно вещи в комнате установить таким образом, что они начнут друг на друга валиться. Например, с помощью часов. Ставишь будильник так, что движение стрелки разорвет вытащенный в тонкую нить клочок ваты с маленьким грузиком на конце; грузик, падая, потревожит более тяжелый предмет, находящийся на грани падения – и так далее, пока фарфор не рухнет на пол и не повалится легкая мебель. Это очень даже осуществимо. И, бесспорно, ничего не стоит обосновать возможность существования дубликата ключей к квартирной двери, и тогда – будильник, вата, гирька, что угодно – весь этот простейший механизм мог быть убран часом позже, когда муж опять заснул сном праведника.
И, черт возьми, она способна на это. В час злой нужды – психологически способна. Хотя мне очень жаль. Но холодный гнев, в который она впала в магазине, говорит о многом. А терпение! Вместо гнева подставь отчаяние как движущую силу, и с этим ее мрачным терпением… Я думаю, все зависит от того, насколько туго им сейчас приходится, насколько нужны наличные деньги. Как бы все это выяснить?
– Плетете интригу? – осведомилась мисс Деламер с сочувствием собрата-художника.
– Расплетаю, – мрачно ответил Роджер.
– Выпьете чего-нибудь? – Мисс Деламер не стала вникать в причины его подавленности.
– На редкость здравая идея, – одобрил Роджер.
Хозяйка вспорхнула и оказалась у буфета напротив кушетки. «Со спины, подумал Роджер, – она представляет собой изящнейшее двуногое существо. Какая жалость, что вид спереди не вполне соответствует этому впечатлению».
Мисс Деламер достала множество бутылок и с небрежностью мастера принялась взбивать коктейль.
Роджер попробовал, и, смотри-ка, – оказалось вкусно. Он выпил и другой. Забыв об убийстве, они завели легчайший из возможных разговоров, но Роджер, не теряя шутливого тона, продолжал размышлять: «Если я сейчас уйду, она скорее всего так и не расскажет того, что мне нужно: тут, я чувствую, есть какой-то внутренний запрет, а двух коктейлей недостаточно, чтобы ослабить запреты в душе маленькой леди, особенно когда можно выдать себя самое (не думаю, чтобы она была очень щепетильна по отношению к другим). Если не уходить, это наверняка вызовет ожидания и за информацию мне придется платить любовью… Как бы так уловить, когда одна стадия кончается, а другая еще не началась? Ничего не поделаешь, придется ждать. Держу пари на пятую минуту после третьего коктейля».
На пятой минуте после третьего коктейля Роджер рискнул:
– Вы говорите, что хорошо знаете Эннисмор-Смита?
– Довольно-таки.
Мисс Деламер, кажется, ничего не подозревала, и Роджер двинулся дальше:
– Я встречался с ним раза два, не более, и он мне чрезвычайно понравился. Конечно, он не деловой человек и удача, пожалуй, его не балует, но в высшей степени славная личность.
– Вот-вот, – согласилась мисс Деламер, как птичка, пристроившись на ручке кресла. – Конечно его нельзя принимать всерьез – в отличие от мистера Бэррингтон-Брейбрука. Но он и вправду так мил и беспомощен, что ты просто ни в чем не можешь ему отказать. Женщины питают слабость к таким, как он; вы, наверно, уже с этим сталкивались.
– Сталкивался, – мрачно кивнул Роджер.
– И знаете, это удивительно, если вдуматься, – размышляла вслух мисс Деламер, забыв про всякую осторожность. – Ведь на самом деле Джон нравится мне куда больше Лайонела – оба они время от времени забегают ко мне поболтать, и при этом Лайонел добивается от меня всего с легкостью необыкновенной, а Джон может – то есть мог – просить и просить, а я ему все-таки откажу. Думаю, это потому, что к Лайонелу невозможно относиться как к взрослому человеку. И все-таки, – мисс Деламер отметила светлую сторону, – и все-таки он приносит мне пользу. Впрочем, и Джон тоже. Я использовала их обоих раз по десять, под разными именами. Это самое лучшее в моей работе: перемени имя и получишь совсем нового героя, никаких забот о характере и всем прочем. Никому никакого дела, так мне-то чего волноваться?
– Очень точно замечено. Да, Эннисмор-Смит именно тот человек, который с удивительной легкостью может всего от тебя добиться. – Роджер решительно вернул разговор на магистральную линию – Например, денег.
– О, неужели Лайонел занимал и у вас? – вскричала мисс Деламер подобно мамаше, которая негодует на проступок отпрыска, но не может не чувствовать своей за него ответственности. – Ах, это ужасно. Вы же едва знакомы!
– Ничего-ничего, – торопливо проговорил Роджер, сознавая, что дело «Монмут-мэншинс» превращает его просто в матерого враля, и чем дальше, тем больше. – Абсолютно ничего страшного. Это произошло как-то само собой. У вас он, конечно, занимал тоже?
– О да, у меня-то – конечно. Он знает, что у меня денег много, хотя и не догадывается, откуда они берутся. До мне бы так не хотелось, чтобы он занимал у Джона! Джон слишком серьезно относится к таким вещам. Ума не приложу, что стряслось с Лайонелом. В прошлом году в это же время он не хотел брать даже у меня, хотя я несколько раз ему предлагала, а совсем недавно набрался храбрости и попросил десять фунтов у Джона. Он сказал мне потом, что это – самый смелый поступок в его жизни. Джон, конечно, дал, хотя ему это неприятно, а я ужасно рассердилась на Лайонела, потому что охотно дала бы ему сама. Видите ли, я боюсь, что Джон считает, что бедный, славный Лайонел вернет ему долг.
– Значит ли это, что бедный, славный Лайонел вам свои долги не возвращает?
– О, когда-нибудь он это сделает, – живо отозвалась мисс Деламер. Когда у него появятся деньги.
Минуту спустя Роджер откланялся с выражением глубокой признательности.
Он получил двойной ответ на двусмысленный вопрос. Он узнал, что Эннисмор-Смиты не просто в тяжелом финансовом положении. Они в отчаянно тяжелом финансовом положении.
Тот единственный вопрос, который он неделю назад задал Эннисмор-Смиту, в конце концов оказался не таким УЖ никчемным. Вопрос о том, кончал ли Эннисмор-Смит закрытую частную школу, был вопрос очень существенный Ибо если человек чему-то научится в частной школе, так это не тому, какие есть реки в Африке, – особенно если он в Африку так во всю жизнь и не соберется. Научится он вещам гораздо более практичным. Таким, например, что джентльмен никогда не должен занимать деньги у женщины, поскольку в этом случае ему неизбежно предстоят сложности – рано или поздно, и последнее гораздо хуже. И что, если джентльмен все-таки опускается до этого, остается одна вещь, о которой невозможно даже подумать, а именно – занять деньги у женщины, с которой состоишь в интимных отношениях.
Вопреки общепринятому мнению, человек никогда не забывает то, что хорошо усвоил в закрытой школе.
Так что теперь Роджер нимало не сомневался в том, что Эннисмор-Смиты находятся в состоянии крайней безнадежности.
Глава 12
В конце концов Роджер устоял перед искушением, узнав, что Эвадина Деламер и Маделайн Гриффитс – одно лицо, посвятить ее во все подробности предпринятого им неофициального расследования. Теперь он был рад этому. Женщина проницательная и умная, мисс Деламер обладала воображением; ее поддержка, ее способность схватить суть событий, возможно, пригодились бы ему больше, чем помощь мисс Стеллы Барнетт, согласись та на нес. Но Эвадина Деламер была слишком связана с теми, кого Роджер держал под подозрением. Когда ему вздумалось рассказать ей о своих версиях, он понятия не имел, сколь близка она с Эннисмор-Смитом. Теперь он это знал и был уверен, что мисс Деламер беспристрастным помощником быть не может.
«Между прочим, любопытно, – подумал Роджер, – что известно миссис Эннисмор-Смит о дружеской привязанности ее мужа к соседке этажом ниже? Или все, или ничего. Тут многое, конечно, зависит от того, разделяет ли миссис Эннисмор-Смит мнение мисс Деламер о том, что принимать всерьез Лайонела невозможно. Но, конечно, когда этот Лайонел – твой муж, тут некоторая разница есть».
В тот вечер, сидя у камина, Роджер разрабатывал новую линию поведения. Он будет использовать индуктивный метод, исходя из предположения, что убийца – миссис Эннисмор-Смит. Не то чтобы он был так уж уверен в этом выводе, просто он надеялся, что такой путь приведет его хоть к каким-то результатам, которые, даже если вывод не подтвердится, могут оказаться полезными. Хоть какая-то точка отсчета в совершенно бесформенной ситуации.
Одна любопытная вероятность уже проступает. Это допущение – и оно подрывает все предшествующие выводы, – что, может быть, на самом деле смерть мисс Барнетт наступила совсем не в час двадцать пополуночи. Это надо обдумать немедля..
Скрестив ноги, Роджер уставился в огонь. Что говорил врач? Что не уверен в точном времени смерти, разумеется, что может определить его лишь в известных пределах. Насколько помнится Роджеру, минимально двенадцать часов назад, максимально – двадцать четыре. Это легко уточнить у Морсби завтра утром.
В то время, на начальном этапе расследования, врач располагал лишь тремя критериями, на которых основывал свой вывод: границей распространения трупного окоченения, температурой тела, трупными пятнами – причем второй из этих критериев никак не способствовал определению точного часа смерти, поскольку тело уже остыло. Что-то могло выясниться в результате вскрытия: всегда полезно исследовать содержимое желудка, степень распада пищи и так далее. Кстати, Роджер так и не видел медицинского заключения окружного патологоанатома. Утром надо справиться у Морсби и об этом.
Но проблема, конечно, в том, что через двенадцать часов после смерти практически невозможно с точностью установить, когда именно в продолжение двадцати четырех часов она произошла. Причиной тому окоченение. Оно не схватывает тело по графику, стадия за стадией. Оно ведет себя произвольно. Если здоровый человек погибает насильственной смертью, окоченение может наступить в течение десяти часов, а может не наступить и через двадцать четыре. Вот что самое неприятное. Относительно мисс Барнетт врач, помнится, говорил, что окоченение частичное. Это было сказано примерно в час тридцать пополудни. Следовательно, к тому времени мисс Барнетт могла быть мертва, судя по состоянию ее тела, начиная с половины второго предыдущего дня. Да, разрыв великоват, явно великоват.
В последний раз живой ее видела миссис Палтус в пять минут шестого. Разрыв все равно великоват. Несмотря на все свидетельские показания (за исключением только полуночного грохота), миссис Палтус прекрасно могла за чаем придушить свою приятельницу и скрыться в собственной квартире. Миссис Палтус!..
И вправду, если подумать, миссис Палтус как-то сразу, автоматически, была исключена из числа подозреваемых только на том основании, что дружила с покойной. Разве это профессионально? Друзья, случается, убивают друг друга. И на вид миссис Палтус хоть и невысокая, но достаточно крепкая женщина. Тут еще надо припомнить это ее назойливое желание подчеркнуть, что именно она настояла на том, чтобы позвали полицию. Поначалу оно не показалось странным, но теперь… Не переигрывала ли она – даже если сделать скидку на ирландский темперамент? А кроме того, миссис Палтус была единственной, кто все знал о финансовом могуществе мисс Барнетт. И это ее стремление прорваться к телу…
– Я запутался, – пробормотал Роджер. – Это невозможно. Женщина была в ночной рубашке, и постель выглядела так, будто в ней спали. Но что могло помешать миссис Палтус раздеть подружку и переворошить ее постель после убийства? – Роджер поворошил свои собственные волосы. – Надо остыть. Слишком разыгралось воображение. – Но, с другой стороны, для того чтобы представить, как миссис Палтус душит приятельницу за чаем, требовалось не меньше воображения, чем вообразить, как с преступным блеском в глазах крадется по лестнице темной ночью миссис Эннисмор-Смит!
Когда Эннисмор-Смиты легли в тот вечер спать? Что они делали перед этим? Провели ли они вечер вместе? Чем занималась миссис Эннисмор-Смит после работы вплоть до того времени, как уснула?
«Значит, – отметил про себя Роджер, – необходим еще один разговор с Эннисмор-Смитом, и чем скорее, тем лучше. Если он не замешан в убийстве, разговорить его будет совсем несложно».
Впрочем, одну минуту. Когда Роджер пришел к выводу, что Эннисмор-Смит столь же не способен к убийству, сколь способна к убийству его жена, он ведь не знал, что джентльмен испытывает тяжелые материальные затруднения. Меняет ли это что-нибудь? Может ли человек, в обычных условиях к убийству психологически не предрасположенный, перемениться в условиях необычных? Причем речь не о внезапном убийстве в состоянии ослепления, когда разум испуганно стихает, а тело подчиняется диким инстинктам. На такое, может быть, Эннисмор-Смит и способен, но внезапное убийство не назовешь безупречным преступлением. Чтобы убийство было без сучка без задоринки, его надо тщательно подготовить. Способен ли Эннисмор-Смит замыслить и осуществить столь идеально продуманное преступление, как это, – продуманное до последней детали, до лепешки с отпечатком каблука предполагаемого убийцы? Не стоило даже раздумывать над этими вопросами. Роджер был абсолютно уверен что мистер Эннисмор-Смит, в какой бы угол ни загнала его жизнь, не мог заставить себя совершить подобное: он слишком большой путаник, слишком бестолков для этого.
Еще раз вычеркиваем мистера Эннисмор-Смита из черного списка подозреваемых.
Но все-таки миссис Эннисмор-Смит… В ее отчаянии…
Роджер уселся поудобнее. Просто невозможно не сопоставить то, как хладнокровно, толково, решительно и терпеливо она вела себя в магазине, с тем, как хладнокровно, толково, решительно и терпеливо некто спланировал все преступление. Это мог сделать только человек, способный предвидеть все до мельчайших деталей. Число таких деталей, кстати, в совокупности производит сильное впечатление. Это веревка, царапины на подоконнике, царапины на стене, сдвинутая газовая плита, это погром в квартире, имитирующий лихорадочные поиски! Впрочем, с последним пунктом преступник несколько пережал, учитывая, что сундучок хранился в месте, с которого, по всей очевидности, и следовало начинать поиск, – чем, кстати, можно это психологически объяснить? Женской старательностью? И этого мало, еще – лепешка грязи, окурки и пепел в чулане (тоже, прямо скажем, штрих не очень удачный), свеча, профессиональное пристрастие к работе в перчатках…
Тут вот еще что. Миссис Эннисмор-Смит попала под подозрение методом исключения. Всем остальным обитателям дома в этой сомнительной чести по той или иной причине отказано. Лишь миссис Эннисмор-Смит обладает как умственными, так и физическими способностями, необходимыми для осуществления столь глубоко продуманного преступления. И все-таки до сих пор не было ни малейшей улики, указывающей на то, что убийца – женщина. Сейчас Роджер вспомнил, что такая улика есть: отпечатки пальцев в перчатках. Морсби утверждал, что их размер и изящество – еще один аргумент за Джима Уоткинса, руки которого, как убедился Роджер, действительно отличались миниатюрностью. Но разве величина этих отпечатков не доказывает, что их оставила женщина? Роджер нисколько в этом не сомневался.
Об этом стоило подумать еще. Носит ли преступление еще какие-то следы именно женского участия? Чем еще можно подкрепить эту воображаемую улику против миссис Эннисмор-Смит?
Тщательностью подготовки преступления? Внимание к деталям считается чертой скорее женской, чем мужской, а вся суть этого дела – в деталях: тут нет типично мужских, широких, шикарных жестов. Скорее в атом деле есть что-то кошачье, что-то рыскающее, крадущееся, а не марширующее. Но, кроме кошек, есть и коты, и к тому же коты-ворюги. Нет, ничего более определенного, чем отпечатки пальцев в перчатках, в пользу аргумента об убийце-даме нет. Только ощущение, а Роджер знал, что хорошие детективы просто ощущения в расчет не принимают.
А впрочем, есть. Есть и нечто вполне определенное. Мисс Барнетт была в ночной рубашке. Это почти наверняка означает, что ее посетитель был женского пола.
Ну, это уже кое-что.
Роджер перешел к более материальным свидетельствам.
Материальных свидетельств, однако, было немного. Даже четки, предполагаемое орудие убийства, пока ни к чему не привели. Или привели? Морсби не сказал, выяснили или нет они, откуда четки взялись в квартире, но это не означает, что полиция ничего не нашла. Морсби редко добровольно дает информацию, предпочитая ее на что-то выменивать. Завтра его следует спросить и об этом.
Так, теперь четки…
Но почему четки? Они единодушно решили, что мисс Барнетт принадлежала к римско-католической церкви и что четки – ее. Миссис Палтус, однако, определенно сказала, что католичкой мисс Барнетт не была. Четками, безусловно, пользуются не только римские католики, многие англокатолики тоже. Но миссис Палтус сказала, что у мисс Барнетт вообще не было никаких четок, и Роджер ей верил. Отсюда следовало только одно: четки оставил убийца.
Чем больше Роджер думал об этом, тем значительнее казался ему этот факт. Даже если они не сумеют выяснить, откуда четки, из самого их наличия на месте преступления можно извлечь важный вывод – если, конечно, он сумеет верно сложить головоломку. На первый взгляд тут было два важных вопроса: 1) почему четки вообще оказались на месте преступления? 2) как убийца их оставил – нарочно или нечаянно?
Роджер поднялся с кресла и отправился в кладовую налить себе стакан пива из бочонка. Эти четки могут нас кое-куда привести…
Рассмотрим сначала второй вопрос, поскольку, если убийца оставил их не намеренно, ценность четок как улики значительно возрастает. В этом случае преступник допустил ошибку, и информацию, которую, возможно, они сумеют из этого факта извлечь, расшифровать будет легче. Но если четки подброшены специально, возникает множество осложнений. К какому выводу наверняка придет человек, обнаруживший рядом с трупом четки, оброненные убийцей? Что последний является католиком. Если четки оставлены случайно, больше шансов в пользу того, что убийца действительно католик, римский или английский, предпочтительно первый. Но если вещица брошена сознательно, это может означать лишь то, что убийца желал бы, чтобы его считали католиком, тогда как в действительности он (или она) – правоверный приверженец англиканской церкви. Отсюда немедленно возникает еще один вопрос: зачем убийце столько хлопот? Зачем ему нужно, чтобы полиция считала его католиком?
И это снова подводит нас к первому из основных вопросов: почему там вообще оказались четки?
Итак, почему?
Это убийство, по определению, является тщательно спланированной акцией. Зачем же тогда убийце являться, здрасьте пожалуйста, с четками, когда простая веревка сгодилась бы ничуть не хуже? (И почему, кстати, методом убийства избрано удавление? Может, ответ в том, что женщине претило бить жертву по голове кочергой или чем-то подобным? Кроме того, она могла быть не уверена в собственных силах. Это, кстати, вписывается в гипотезу.) В общем, трудно избежать соблазна, предположив, что преступление как-то связано с религиозными проблемами, но в качестве мотива ничего умнее убийцы, замышляющего второй Папский заговор, Роджеру в голову не пришло.
Итак, вопрос с четками пока отложим. Жаль, что он не сказал о них в разговоре с мисс Деламер. Она, кажется, католичка, может, могла бы помочь с головоломкой. Может, сумела бы даже опознать четки. Что, если она обронила на лестнице свои собственные, а убийца их подобрал? Это объяснило бы выбор орудия убийства. Но на этот вопрос ему завтра ответит Морсби.
Он переключился на мысли о таинственном беглеце, которым, как это теперь достоверно известно, не являлся мистер Джеймс Уоткинс.
Этот беглец, честно говоря, был просто помехой, той единственной деталью головоломки, которая не вписывалась в интерьер «Монмут-мэншинс», единственный просчет в сочиненной Роджером версии преступления. И хотя последние несколько дней Роджер сознательно старался о беглеце не думать, невозможно пренебрегать им вечно. Его нужно отловить, свалить наземь и расшифровать.