Свечная мастерская мадам Берты. Часть 1

Глава 5.

В тот день игуменья Феофания из своей кельи не выходила до самого вечера. Позвав Евдокию, она велела помощнице увести Катерину, и приготовить её к причастию, а ещё добавила:

- Пусть постится и молится усердно сорок дней, а там поглядим, чего дальше делать. И посели её в пустой келье, где Мария жила раньше. Всё, ступай!

Евдокия ничего не стала спрашивать, хотя ей дюже интересно было, почему в келье игуменьи так сильно пахнет дымом и серой, а Катерина растрёпанная, красная и перепуганная. Но зная характер матушки, молча стала исполнять приказ, подхватив Катерину за локоть, Евдокия повела её в келью, где полгода назад померла Мария, старая монахиня, всю свою жизнь прожившая в монастыре и помнившая его хорошие времена.

- Теперь здесь жить станешь, - сказала Евдокия Катерине и указала на потемневшие от времени образа на маленьком киоте в углу, - А теперь молись, я после приду, скажу, чего надо делать.

Евдокия хотела было вернуться к игуменье, но дверь у той оказалась заперта, тогда Евдокия отправилась в трапезную, дел у неё и без того было много, поди управься до вечера!

До самого вечера игуменья не вышла даже на трапезу, только вечером позвала к себе Евдокию. Та прибежала быстро, предвкушая рассказ матушки, которая ей всегда доверяла помощнице, за что же Катерина отправлена в келью, чего же такое сталось с нею.

Но в этот раз Феофания была молчалива, велела Евдокии пока управлять делами самой, сказавши всем, что игуменья нездорова. Евдокия только кивала в недоумении, что же стряслось… даже от вечерней трапезы Феофания отказалась, только наказала принести чистую воду для питья.

- Матушка, ты хоть поешь, ведь обессилеешь вовсе. Я принесу, только скажи, что желаешь.

- Оставь, Евдокия, делай, как велю, а после и сама молись.

- Матушка, давай вместе вечернюю управим, я с тобою помолюсь, - Евдокия хотела было прибрать у образов огарки свечей, но игуменья сердито махнула рукой.

- Ступай, Евдокия! Оставь, я сама сделаю всё! Вели принести воды и ступай!

Отступилась Евдокия, чуть обиженно поджав губы. Сама принесла воду в кувшине, поставила на стол и удалилась, удивившись тому, как за нею скрипнул засов на двери игуменьи.

Евдокия решила зайти к Катерине, расспросить девку, чего такое приключилось, но когда открыла дверь в келью, увидала, что та спит. Сколько ни трясла, разбудить не смогла, Катерина вроде бы и силилась открыть глаза, но тут же голова её падала на набитую сеном подушку.

Так и осталась в тот вечер Евдокия в полном недоумении, ничего не вызнав про случившееся у игуменьи. Отправилась по делам, коих было много, хоть и небольшое было хозяйство в старом монастыре, а всё догляда требует.

Между тем, игуменья Феофания заперла дверь за помощницей и оглядела углы в просторной своей келье. Что думать про то, что она видела здесь своими глазами… Страх снова наполнил душу старой игуменьи, что же это, как не предвестие скорой кончины?

Феофания облачилась в чистое, достала новенький молитвослов, подаренный ей архиереем, который был здесь проездом и остался доволен приёмом. Так и просидела с молитвами до вечера, хотя… саму себя не обманешь, больше про своё думала, чем о том, что читала в молитвослове. У образов горели свечи, огоньки дрожали в наползавшем вечернем сумраке, и почему-то такая тоска нашла, что из глаз старой игуменьи покатились слёзы, она закрыла глаза и дала им волю.

Ноги разнылись так, что уже и готова была хоть тут же помереть, спина тоже покоя не давала, но пуще всего болела голова, Феофании казалось, что вот только откроет она глаза и тут же умрёт от этой нестерпимой боли. А пуще того, пуще боли в ногах и всём теле, болела у Феофании душа…

Как же это, как такое может быть, чтобы такая пигалица, шестилетка, которая едва кашу выучилась есть, а такое ей сказала… а как смотрела? Словно всё разглядела… и то, что сама Феофания предпочла позабыть и спрятать глубоко в памяти.

Игуменья приоткрыла глаза, желая испить воды, в горле снова пересохло. Дышать стало тяжко. И тут взгляд её упал на ту маленькую кривенькую свечушку, что девчонка эта скатала. Травинка заместо фитиля так и торчала посередине. А сам воск сейчас переливался в свете других свечей медовым цветом, и так поманил…

Феофания и сама не помнила, как взяла в руки эту свечушку и зажгла, поставив в каганец перед собой. Травинка запылала, ярко да весело так, воск стал оплывать вниз, и чем сильнее плавилась свечка, чем веселее и ярче плясал огонёк, съедавший положенную в свечку травинку, тем легче дышать становилось старой Феофании.

И спина утихла, голова прояснилась, в груди перестало теснить. Игуменья встала, поправила свечку в каганце, тепло стало, благостно. Успокоилась душа, почему-то теперь казалось неважным, что случилось здесь днём с Катериной, теперь это всё позади.

Ноги больше не ныли, налились силой, захотелось есть, но игуменья не пошла никуда, напилась воды и взяла лежавшее в блюде у оконца яблоко. Сил тут же прибавилось, Феофания прибрала немного в келье, а потом улеглась в кровать, поставив каганец на лавку рядом. Стала глядеть, как играет на свечке огонёк, немного той осталось догореть.

Так и заснула, сама не приметила, что глаза её закрылись в тот самый миг, когда моргнула девчонкина свечушка, догорел травяной фитилёк. Воск расплылся по каганцу, и мерцал медовым цветом в каганце, в оконце глядела почти полная луна, лик её был светел и чист в эту ночь.

Уже и не помнила старая игуменья Феофания, когда она так спала, всю ночь, крепко и хорошо, когда не беспокоили её ни ноющие ноги, ни другие боли, ни душевные терзания.

Утром игуменья открыла глаза чуть свет, и первым делом ей подумалось, что всё ей во сне явилось. И Катерина, одержимая неведомым и страшным, и эта девчонка Берта, крещённая Анной, но никто так и не стал её звать этим именем, ни то, что дала ей девчонка свечушку, от которой все боли у Феофании пропали, как не бывало.

Огляделась игуменья, нет, не снилось… вот он, каганец, а в нём воск, медовый, красивый такой, переливчатый… Феофания стала подниматься с постели, ожидая, как снова скрючит от боли спину, а ноги нальются тяжестью. Но тело было легко, ничего не болело, голова была светла, пропала и та сероватая пелена перед глазами, которая года два как появилась перед старой Феофанией и уже не уходила. А теперь – нет как нет! Ясно всё видит перед собою, как же дивно…

Игуменья перекрестилась, и крикнула, чтоб позвали Евдокию, да поскорее! Надо всё рассказать помощнице и решить, как быть дальше с девчонкой! Дело такое отлагательства не терпит!

Глава 6.

Глафира встала до свету в то утро, дел у неё было много, Евдокия строго следила, чтобы всё, что наказано, было исполнено в точности и в срок. Теперь вот Глафире постирать наказала, много, но та управилась и теперь нужно было проверить, что высохло за ночь, кое-где подштопать, поправить.

В старом амбаре было ещё темно, немного утреннего сумрака виднелось в маленьком оконце амбара. Глафира подошла к лежанке у печи, на которой спала Берта, и укрыла девчушку потеплее, утром в амбаре прохладно, от земляного пола тянет сыростью. Редко оставалась Берта ночевать с Глафирой в амбаре, хоть очень это любила. Да Евдокия не дозволяла, и игуменья тоже сердилась на такое – дескать, чего же эту девочку из других сирот выделять!

Но вчера никто и не приметил, не до того было всем видать, после того, что с Катериной приключилось. Ни Евдокия, ни игуменья, ни другие кто-то, никто и на ум не взял проверить, где Берта ночевать осталась. Серафима, которую чаще других оставляли нянькой к сиротам, заметила, конечно, но по доброте своей промолчала. Пусть… и Глафире это на пользу, душа её может оттает с девочкой-то, да и девчонке лучше там, у Глафиры в амбаре, чем с остальными, уж очень она… иная, не такая, как прочие.

Глафира открыла курятник, выпустила птицу и пошла набирать зерно, кормить и приглядывать за монастырской птицей тоже её заботой Евдокия назначила. Прибрала пару свежих яиц в карман фартука, для Берты, вон она какая маленькая, ей кушать нужно, чтобы расти…

Когда Глафира управилась возле курятника и пошла будить Берту, то увидела, как к амбару идёт игуменья Феофания. Быстро идёт, клюкой своей почти и не опирается, спина прямая, глаза… щеки будто даже чуть румянцем налились. За Феофанией едва поспевает Евдокия, будто чем-то перепуганная и бледная.

- Глафира! Поди сюда! – позвал игуменья, остановившись чуть поодаль от амбара.

Феофания и сама себе не созналась, что теперь не хочет увидеть девочку… Помогла, помогла её свечка игуменье! И хоть оправилась Феофания от болезней своих, за что ей бы девочку поблагодарить надобно… да только страшно было – от кого у девчонки дар такой и уменье? Кто она есть? Божье создание, или…

Глафира вся похолодела… зачем зовёт игуменья, что хочет сказать? И лицо её недоброе, да и Евдокия вон как бледна, стоит, подол фартука перебирает! Глафирино сердце сильно стукнуло, поняла – хотят отобрать у неё девочку, может куда отправить, услать в богатый дом, или в город, в сиротский приют!

На онемевших ногах подошла Глафира к игуменье, со страхом глядела то на неё саму, то на Евдокию, которая старательно прятала глаза.

- Глафира! Эта… девочка то у тебя? Анна?

- Да, у меня, в амбаре… спит ещё. Матушка, она ни в чём не провинилась, Катерину надо спросить за что она так… Зачем куклу порвала, зачем хлеб у маленькой отбирала, зачем обижала! – быстро заговорила Глафира, в душе целый вихрь бушевал в душе.

- Ты, Глафира, вот что, - не дослушав, что та говорит, сказала игуменья, - Собери что нужно, одежду её да свою, кое-что тебе ещё Евдокия даст… А после уходите обе. Бери девочку, уходите из монастыря, и больше сюда не являйтесь.

- Матушка, да как же… как же мы будем? – Глафира побелела лицом, - Чем я её кормить-то стану, где нам голову преклонить, а скоро и вовсе зима придёт… Матушка…

- Тебе сказали, иди собирайся! – резко сказала Евдокия и дёрнула Глафиру за рукав, - Или прямо так вытолкаю взашей! Пошла, быстро!

Глафира только глянула на неё, у Евдокии и руки опустились, отступилась от такого взгляда, страшно стало.

«Мало ли, чего у этой блаженной на уме, - испуганно подумала Евдокия, чуть даже спрятавшись за спину игуменьи, - Ещё кинется!»

Глафира не стала больше просить, только поглядела ещё раз на игуменью, на её поджатые тонкие губы и строго сдвинутые брови, что-то жалкое испуганное и стыдливое пряталось в глазах Феофании.

Когда Глафира вернулась в амбар, Берта уже не спала, она сидела на лежанке и собирала узелок, взяв Глафирин платок. Куклу свою положила, лоскутки какие были, нитки и ленточку, которую ей Глафира в праздник в косу плела.

Опешила женщина, как же… неужто девочка слышала всё, ведь они с игуменьей далеко от амбара стояли! Да что уж, как бы ни было, а и ей собрать свой нехитрый скарб пришла пора.

- Ох, Берта, как же мы с тобой жить станем, - только и прошептала Глафира, складывая в узел свои пожитки, которых и было всего-ничего.

- А как другие-прочие живут, так и мы станем, - с улыбкой сказала Берта, - Ничего, тётушка, ты не тужи, всё наладится!

- Да куда же мы с тобой подадимся, - Глафира села на лежанку, завязав узел, - Может ты пойди, упроси матушку игуменью, пусть дозволит хоть бы тебе остаться! Пусть призрит долю сиротскую, хоть бы я сама уйду, а ты останешься! Ты маленькая, куда нам с тобой идти? Что есть станем?

- Не пойду я к матушке, она меня видеть не желает, а потому и остаться не дозволит. Сама матушка к нам объявится, когда время придёт. А теперь всё равно нас прогонят, тётушка, так лучше сами уйдем. А куда податься… помнишь, ты сама мне сказывала, изба ваша у реки стоит? Вот туда и пойдём, всё крыша над головой!

- Так уж покосилась вся изба-то, крыша прохудилась, - дрогнул у Глафиры голос, - Я давеча, когда на базар ходила, мимо шла… двор весь зарос, плетня не видать.

- Ничего, тётушка, ты не тужи, был бы угол для нас, проживём! – девочка так поглядела на Глафиру, словно не шесть годков ей миновало, а шестнадцать.

Берта встала и отворила дверь, солнце ворвалось в полутёмный амбар, заскользило лучами по земляному полу.

Игуменья Феофания, которая так и стояла чуть поодаль вместе с Евдокией, ажно подскочила, когда девчонку в двери амбара увидала. Тут же что-то буркнула Евдокии и заспешила прочь, чтобы поскорее скрыться.

Вскоре закрылись ворота монастыря, и остались за ними женщина с двумя узлами в руках и плетёным коробом за спиной, и девочка лет шести, с корзинкой да малым узелком. Перед ними лежала извилистая и порядком заросшая дорога, немногие теперь в монастырь ездили… ещё меньше было тех, кто отсюда уходил.

Глава 7.

- Ну, идём, коли так Господь управил, так тому и быть! - сказала Глафира и с улыбкой поглядела на Берту, хоть душа у неё дрожала от страха перед тем, что их ожидает, но пугать девочку не хотела, мала она ещё.

И пошли они по дороге, после свернули на тропку, ведущую к деревне. Там, у околицы, над самой рекой стояла старая Глафирина изба, где она с мужем раньше жила, и своими детками. Почерневшие от времени и непогоды брёвна стояли крепко, избу Глафирин муж рубил на совесть, а вот крылечко покосилось, провалились ступени, тут и там на крыше были видны дыры, окна закрыты ставнями, а плетень и вовсе пропал. Сколько времени прошло, Глафира и не помнила, когда она ушла отсюда в монастырь… или увели? То время она и припомнить не могла, словно в тумане всё было.

Теперь глядела Глафира на избу свою, издали та казалась и вовсе покинутой, чуть не до половины травой да бурьяном заросла.

- Ох, постой, Берта, - сказала Глафира, положив узлы на камень у дороги, - Немного передохнём, короб у меня тяжел. Да это и хорошо, хоть на это Евдокия не поскупилась, положила нам, чем жить сколько-то. Дай ей за это Бог всякого блага!

Глафира села на камень, и огляделась… луг простирался до самой реки, синие воды который теперь блестели на утреннем солнце. Она сейчас словно проснулась от сна… как же давно она не глядела на мир вокруг себя, погружённая в горькую тьму. А вот, рощица липовая как разрослась, совсем маленькая была, когда Глафира взамуж за Николая своего шла… Ничего, может как-то и сладится их с Бертой новая жизнь.

На дороге, которая бежала рядом с тропинкой, появилась телега, запряжённая рыженькой лошадёнкой, невысокой и ладной. Правил молодой плечистый парень с соломенным кудрявым чубом, торчавшим из картуза. Он натянул поводья, лошадка остановилась в аккурат подле камня, на котором сидела Глафира.

- Здравствуй, тётушка, далече ли идёте? – справился парень, соскакивая с телеги и бросив поводья на спину лошадке, - Притомилась, родимая?

- Здравствуй, добрый человек, - Глафира поднялась на ноги, - Недалече идём, вон туда, к той избе.

- Ну, давай пособлю, мне в аккурат по пути!

Парень взял узлы и короб, поставил их на телегу, потом подхватил Берту, подбросил её вверх, рассмеялся и усадил рядом с узлами. Потом помог Глафире усесться на телегу, а сам пошёл рядом, держа поводья в крепких руках.

- Как зовут тебя, благодетель? – спросила Глафира улыбчивого парня.

- Матвеем зовут, тётушка. А тебя как величать? И дочку твою?

- Меня Глафирой зови, а дочка… Бертой её зовут.

- Какое имя диковинное у девочки.

Матвей вроде и подивился, но как многие прочие, которые слышали это имя, не пугался, про «бесовщину» не шептал, истово крестясь.

Доехали быстро, недолгим путь-то был, обогнули заливной лужок, и вот она, Глафирина изба, на пригорке. Лошадка остановилась, а Матвей почесал в затылке:

- Тётушка, да как же вы здесь жить-то станете? Изба почитай годов десять простояла пустой, а то и больше, как я разумею!

- Ничего, Матвеюшка, глаза боятся, да руки-то делают. Благодарствуй за помощь, - сказала Глафира, снимая с телеги узлы и короб.

Парень постоял немного, глядя, как Глафира пробирается через бурьян к покосившемуся крыльцу. Маленькая девчонка в зелёном сарафанчике помогала ей, раздвигая траву ручонками, вскоре её и не видно стало в высокой траве.

Матвей взял вожжи и качая головой пошёл рядом с телегой, лошадка пошла привычной дорогой, направляясь в деревню.

Глафира остановилась на пороге, пробравшись через провалившееся крыльцо. Дверь, крепкая, хорошая, теперь висела кое как, видать пытались кто-то унести, да не вышло. Печка цела, только облупилась кое-где, стол да лавки, никто не позарился, остались стоять.

- Ты посиди пока вот тут, на досочке, а я всё приберу, - сказала Глафира Берте, указывая на скамейку под окном, - На крыльцо не ступай, оно провалиться может, поранишься. А я покуда приберу тут, ничего, до вечера управимся!

Берта кивнула, но на скамейку не села, когда Глафира скрылась в доме, девочка подтянула узлы с их тощим скарбом под окно, тут же и короб приладила, а сама стала рвать траву, веник ладить.

Глафира сняла ставни с окон, потом пошла в клеть, там нашла старую метлу и принялась убирать паутину в углах да на окнах. Ничего, быстро дело делалось, словно ей помогал кто, вот оно как- родные стены помогают.

Обернулась Глафира, а Берта веником пол метёт, напевает что-то, солнце золотил её волосы, пробиваясь лучами через пыльные окна. Растворила Глафира окна, дом словно с нею вздохнул свежести.

- Тётушка, я сама тут приберу, я могу, - словно угадав Глафирины мысли, сказала Берта.

Женщина уже и удивляться такому перестала, не только имя у этой малышки диковинное… Глафира нашла в клети заржавевший серп, чуть поправила о камень и пошла хоть немного обиходить двор, где колодец был. Его тоже Николай сам копал, хорошая вода раньше была, путники хвалили, когда останавливались отдохнуть и водицы испить.

«Теперь поди заилился Николашин колодец, - думала Глафира, - Чистить придётся… Ох, грешна моя душа, Коляша, не глядела я за домом нашим, всё бросила, запустила… прости меня, прости…»

Срезала траву серпом Глафира, а сама примечала, как наливается силой рука, словно бы за работой не уставала, а напротив, силы прибавляла. Вот показался колодезный сруб на семь венцов, ничего, не порушился, словно бы даже и не покидали люди этого подворья. Деревянная крышка закрывала колодец, Глафира отодвинула её и удивилась – чистая вода стояла, хрустальная, словно кто-то колодец доглядывал да обихаживал. Жаль, деревянное ведро, что в клети было, рассохлось, но ничего, Глафира его в колоде замочит, которая у колодца лежит, коней поить, ведро и размокнет. А пока и таким воды носить можно, чтоб хоть в доме всё помыть.

Когда в доме уже было чисто, Берта помогала, да и у Глафиры в руках всё спорилось, на дворе послышался стук телеги на ямках и фырканье лошади. Выглянув наружу, она увидела Матвееву телегу, и его самого, привязывающего свою лошадку к столбику, оставшемуся от плетня. В телеге сколько-то досок было, инструмент разный, ведро новое, три горшка, пара крынок и разный домашний скарб.

- Тётушка, дозволь помогу вам! – блеснув белозубой улыбкой, Матвей подмигнул выглядывающей на него из травы Берте, - Как вы одна тут, с махонькой такой девчонкой справитесь? А мне и недолго!

- Благодарствуй, Матвеюшка! – Глафира поклонилась парню в пояс, - Божьего тебе благословения, и родителям твоим земной поклон, что такого молодца вырастили!

Матвей снова подмигнул Берте, и та рассмеялась своим серебристым заливистым смехом, от которого всегда согревалось Глафирино сердце. Парень достал с телеги косу и принялся ею махать так резво, что она серебряной молнией мелькала, срезая заросли вокруг дома.

Скоро ни травинки не осталось во дворе, и новые столбики ровным рядком стояли, ожидая, когда наладят по ним новый плетень.

- Тётушка, а что же, отпустишь Берту со мной до реки прокатиться? – спросил Матвей, - Нарубим ивы на плетень, немного пока что, чтобы огородить немного, а по осени сладим плетень как положено, когда ива в силу войдёт.

- Тётушка, отпусти, - запросилась Берта, - На лошадке покататься и речку поглядеть!

- Ну поди, - кивнула Глафира, - Только в реке не ходи и Матвею не мешай, у него и своих дел много.

Берта обещала не мешаться и к воде не ходить. Матвей усадил девочку верхом на послушную свою лошадку, а сам пошёл рядом, напевая песню.

- А как твою лошадку звать? – Берта погладила шелковистую соломенную гриву, - Какая она у тебя хорошая, добрая.

- Златкой её зовут. И добрая, и умная, Матвей ласково похлопал лошадку по боку, - Я её жеребёнком выходил, слабенькая родилась, хозяин хотел умертвить, да я упросил отдать мне, две недели после у хозяина отработал. Видишь, какая справная получилась! Не зря спину гнул, душу живую спас и себе помощницу! А вот ты скажи мне, кто же такое имя диковинное тебе дал? Берта… красивое очень, но в наших-то краях я такого не слыхал, может в иноземных где-то…

- Тётушка говорила, что меня нашли в липовой роще, там, за мельницей. Со мной бумага была, там только это и написано было – Берта. После меня матушка игуменья Анной Липень нарекла, только Анной меня никто и не кличет, кроме матушки игуменьи и Евдокии.

- Если такое имя родная матушка дала, так тому и быть, чего ж, всё от Бога на этом свете, - сказал Матвей, - Что же плохого в том. Ну, вот и прибыли, гляди, какая ивушка раскинулась!

Пока Матвей пробовал топорик, поручив Берте приглядеть за Златкой, день уже к вечеру наладился. Застучал топорик, Златка дёргала сочную траву возле кустарника, а Берта сидела на телеге, свесив вниз ножонки, и глядела на луг, за которым едва виднелась крыша их с тётушкой нового дома. Из трубы уже вился дымок, тётушка растопила печь, ожил покинутый дом, будто даже задышал… Сама того не заметила Берта, как склонилась голова на свежее сено, заснула девочка, и приснилось ей страшное…

Глава 8.

Пропало всё, ничего уже не слышала Берта, ни стука Матвеева топора, ни того, как беспокойно переступает копытами Златка, словно учуяв то, что явилось теперь Берте во сне. А будто и не сон это был, а страшная, пока ещё не случившаяся на самом деле явь.

Черна стала река, которую люди Услой назвали, хотя в первые времена по-иному она называлась, да кто нынче помнит. Вода в ней потемнела, тягучая стала и злая, и снится Берте, будто вдоль берега топка тянется, и вся она кровью улита, вьётся, вьётся, далеко уходит, конца не видать, спряталась тропа в почерневшем и покорёженном лесу.

Вздрогнула Берта от того, что крик услышала, одинокий посреди этой страшной тишины, обернулась снова к реке, а там… барахтается в тёмной воде перепуганная Златка, бьёт копытами, взбивает чёрную пену на злой воде, а выбраться не может, всё сильнее тянет её вода. Хочет Берта кинуться, потянуть за поводья Златку, да только подойти не может, страшное чудище глазеет на неё из чёрной воды, тянет когтистые руки, вот-вот схватит и утянет под воду.

Закричала Берта, потому что увидела там, в тёмной нечистой воде, окрашенной кровью, остекленевший глаза бездыханного Матвея… И хохот, страшный и хриплый раздавался позади Берты, леденя её маленькое сердечко.

- Что ты, что ты, милая? – испуганный криком девочки Матвей стоял над нею, взяв ледяные руки Берты в свои ладони, - Приснилось что, маленькая? Не страшись, ничего, я же здесь, никому не дозволю тебя, малютку, обидеть!

Берта часто дышала, горло горело от прогорклого запаха тины, по коже прошёл холод… тот самый, который бывает только на самом дне глубокого омута, тяжёлый, смертельный и безысходный.

- Ладно, давай-ка в обратный путь собираться, - сказал Матвей, увидев, что девочка чуть успокоилась.

Может беспокойный сон и крик девчушки так на него подействовал, а может порыв холодного ветра, резко пронёсшийся вдоль берега реки, и шум мельничного колеса… там, дальше по течению стоит мельница старого Прохора Купавина. Так вроде он уж лет с десяток не молол ничего… не едут теперь к нему обозы с зерном, потому и колесо мельничное давно рассыхалось, поднятое над водой в запруде.

И что вдруг пристало нынче старому мельнику запустить Жернова? Чего молоть, какое такое зерно? Такими мыслями задавался теперь Матвей, поправляя Златкины поводья. Ивы на плетень он нарезал много, хватит, только вот устал чего-то… Раньше такого с ним не случалось, в работе он был крепок, на дела скор. А нынче вон как – вроде ничего тяжёлого не делал, а в ногах слабость и руки дрожат.

Сел Матвей на телегу, рядом с Бертой, которая была бледна и сидела молча. Златка заторопилась словно и ей было не по себе, заперебирала копытами, взметая пыль и унося своих седоков подальше от реки. И чем дальше убегала дорожка от берега, тем Матвею становилось легче дышать. Скоро он вовсе оправился от нахлынувшей было слабости, заулыбался и сказал девочке: