Старая-старая быль

Глава 5.

Пелагея Захаровна при свете лампадки смотрела на спящего сына, и не могла унять слёз. Страшилось и плакало материнское сердце, как отпускать в такое время свою кровиночку, одного, идти по давно прогнившей гати, по лесам, где таятся лихие люди. Да и сами черные болота никого не щадят, столько людей пропало в них.

И за Катерину, жену Ефима, оставшуюся одну с малыми ребятами да хворым отцом в Усольской, ей было беспокойно. Рвалось на куски материнское сердце, душа леденела, а и всего, чем могла она помочь своим родным, так только Бога молить, чтоб оградил их от лихих людей.

Когда ночь сгустилась, Пелагея Захаровна тихонько тронула за плечо спящего Прохора.

– Сынок, ночь светлая, смотри, какая луна, – матушка подала Прохору одежду, – Вот, рубаху надень темную, до гати неприметно доберешься.

Прохор собрался, не зажигая в избе лампы. Луна и вправду светила ярко, в окна избы лился её синеватый свет, пробегая дорожкой до самой печи посреди избы.

Прохор надел темную одежду, бережно спрятал за пазуху письмо Ефима, взял в руки старый картуз и склонился перед матерью:

– Благословите, матушка.

Мать перекрестила сына, и припала к нему, силясь обнять его широкие плечи.

– Ну, матушка, полно, – Прохор крепко обнял мать, – Полно тревожиться, всё обойдется! Не впервой мне по гати в Усолье бегать, мы с Ефимом тайком от вас с батюшкой черные болота давно вдоль и поперек излазили! Завтра в ночь обратно ворочу́сь!

Пелагея Захаровна улыбнулась сыну, она и сама знала, что старшие её сыновья, тогда еще мальчишки, являются домой иной раз такие измазанные, что и сомнений не было – ходили на болота. И в то время её сердце иной раз и брала оторопь от мыслей, что мальчишки её бродят по болотам. Бранила их за это, отстирывая со штанов болотную грязь, грозилась сказать отцу, что вопреки его наказу и ногой не ступать на старую гать, и Ефимку и Прошку туда как на праздник тянет.

А вот теперь сама туда сына снаряжала, нахмурив брови и сдерживая слёзы.

– Бог с тобою, сынок! В добрый путь. Побереги себя, прошу.

Прохор тихо выскользнул во двор, притворив за собою дверь. Вдохнул прохладу ночи и торопливо зашагал к мельнице, за которой и шла старая и уже почти не заметная тропа до старой гати. Он прошел огородом стариков Наумовых, чтобы не идти через половину Березовки и не перебудить всех деревенских собак.

Знакомой с самого детства дорогой он дошел до болота. Подобрав длинную прямую палку, он сперва прыгал по примеченным раньше кочкам, чтобы добраться до того места, откуда начинались остатки старой гати. После ступил на ветхий, уже довольно разрушенный настил через топи.

Черная гать была выстроена давно. В старые времена, когда деревни Усольской еще и не было, в глубине топких болот люди добывали торф, по гати его на подводах свозили в Березовку, а потом везли и дальше.

Позднее, когда возле реки Усольки стали селиться люди, торф стали добывать там, и мшара в самой середине черных болот за Березовкой была заброшена. По гати сколько-то времени еще ездили подводы, этот путь от Берёзовки до Усолья был самый короткий. Но болота вскоре взяли своё, и гать разрушалась, проваливаясь в топь. Бревна и жерди гнили и расходились в стороны, насыпь возле них съедало болото.

Прохор уверенно пробирался по полуразвалившейся гати, прекрасно зная, где можно ступить и проверяя дорогу палкой. Небо было чистым, луна и звезды хорошо освещали его путь. Ночь была наполнена звуками, болото дышало и жило своей жизнью. Вдалеке, в бору, громко ухал филин, звуки далеко разносились в ночном воздухе. Вздыхала и шипела трясина, выпуская наружу болотный дух, как говаривала еще Прохорова бабушка.

Парень чуть вздрогнул, когда где-то рядом затрещал козодой. Иногда он видел, что по трясине там и тут блуждают бледные огоньки, мерцая в темноте чуть зеленоватым светом.

Вскоре Прохор добрался до крохотного островка посреди болота и присел на поваленное дерево, чтобы немного передохнуть. Ему хотелось пить, но пригодной воды здесь негде было добыть, и он решил просто умыться из небольшой чистой лужицы.

Присев на корточки он бросил взгляд вперед, куда уходили остатки гати и замер. Вдалеке, за длинным и самым топким куском гати, был островок твердой земли. Там стояли заброшенные и полуразрушенные землянки, оставшиеся с той поры, когда здесь жили добытчики торфа. Людей там не бывало уже долгое время, землянки обвалились крышами, но сейчас на том острове ярко горел костер.

«Да кто же в таком глухом болоте может костры жечь, -подумал Прохор, – Добрые люди по болотам не хоронятся…»

Решив, что незаметным он постарается подобраться поближе и рассмотреть, кто же отыскал путь по гати в самое сердце черных болот, куда и зверь не всякий забредет, Прохор пригнулся к самой земле и двинулся вперёд.

Но быстро догадался, что гать в такую лунную ночь видна вся, как на ладони, и его заметят раньше, чем он подберется к острову. Тогда он бережно достал из-за пазухи письмо и спрятал его в картуз, а сам вновь взял в руки свою палку и ступил в тягучую жижу болота.

Стараясь держаться рядом с насыпью гати, он ловил внизу, под ногами хоть какую-то опору, и погружался в болото по самую шею. А если не находил опоры, то упирался палкой в остатки гати и тянулся вперед, рукою раздвигая болотную ряску.

Провидение Господне сжалилось над парнем, и луна скрылась за набежавшими вдруг облаками, поднялся ветер и зашелестел листвой в темном бору по краю болота, в зарослях болотной травы и редких кустах.

Прохор выбрался из топкой жижи, разделся и хорошенько отжал одежду, продрогнув на ночном ветру. Пока не вышла луна, парень заторопился скорее добраться до твердой земли.

Пригнувшись, Прохор стал тихо пробираться по остаткам гати. Присмотревшись вперед, он понял, что костер горит в самом центре острова, между провалившихся крыш землянок.

Гать была уже позади, и парень ступил на твердую почву. Стараясь унять зябкую дрожь, он проверил, не замочил ли он письмо пробираясь по болоту, но оно оказалось в целости.

Костер горел уже не так ярко, и через довольно густой кустарник Прохор все же разглядел, что возле костра сидят какие-то люди. Их негромкий говор был еле слышен, и Прохор не мог разобрать слов, как ни старался.

Одежда на парне почти просохла от ветра и источаемого им самим от волнения жара, и он опустился на небольшой пенёк, чтобы успокоить гулко бьющееся сердце.

Успокоив и сердце, и голову, он почти ползком двинулся поближе к костру. Полянку, на которой были устроены землянки, окружал густой кустарник, дико разросшийся без руки человека и свившийся в зеленую стену.

Прохор решил, что доползет до этого кустарника, который послужит ему хорошим убежищем, и он сможет тайком рассмотреть сидящих у костра.

Но только он было двинулся вперед, как темная фигура метнулась ему наперерез. Навалилась на него сверху и прижала его к земле, крепкая ладонь зажала ему рот, а над самым ухом раздался тихий шёпот:

– Коли жизнь дорога тебе, молчи!

Глава 6.

Прохор замер больше от неожиданности, чем от свалившейся на него фигуры, но не издал ни звука. Рука незнакомца отпустила его уста, а сам он отступил в сторону, пригибаясь к самой земле.

Сделав знак рукой следовать за ним, незнакомец, не издав ни звука, тенью исчез в темноте. Прохор послушно последовал за незнакомцем и вскоре они оба оказались вдали от костра, под сенью раскидистой ивы на самом краю островка, где темнота была почти кромешной.

Прохор еле разглядел, что незнакомец сел на небольшое бревно, лежащее под ивой, сам он тихо опустился прямо на землю.

Глаза чуть пообвыклись к темноте, и он стал разглядывать незнакомца. Одежда у того была тёмной и скреплялась какими-то темными перевязями. На ногах были мягкие кожаные сапоги, доходящие почти до колена. Прохор никогда не встречал такой обуви, но больше всего его поразило то, что лицо незнакомца было скрыто темной тканью, похожей на кружево, которое плетёт Катерина на деревянных коклюшках. Но только это полотно было очень частым, от этого лица незнакомца не было видно и вовсе. Даже руки незнакомца были скрыты чем-то тёмным, и от этого незнакомец смешался с ночным мраком.

– Тебе что, жизнь не мила? Почто сюда пришел? – прошептал незнакомец так тихо, что Прохор его еле расслышал.

– Мне в Усолье надобно, – придвинувшись чуть ближе, ответил незнакомцу Прохор, – Родня у меня там.

– Что, по дороге-то тебе не ходится? Через старую гать на кой пошел? А ежели бы утоп, гать того и гляди в болото уйдет. Да и если не болото тебя б прибрало, так эти вон подсобили бы! – тут незнакомец кивнул в сторону костра.

– Я эту гать сызмальства знаю, – ответил Прохор чуть обиженно, – А мимо этих, я бы мышью проскользнул, и не почуяли бы. Я только глянуть хотел, кто они да сколь их здесь прячется.

– Дурак ты, и голову свою дурную здесь бы и оставил, – прошептал в ответ незнакомец.

Снова сделав знак рукою, незнакомец увлек Прохора за собой. Они подобрались к поляне с лошадьми, оказавшись с противоположной стороны от того места, где вначале хотел укрыться Прохор.

Незнакомец молча указал парню на другую сторону, и Прохор увидел часового, который скрытно сидел прямо у того места, куда и направлялся сам Прохор, с другой стороны кустарника его и не заметишь, тогда как часовой видел всё до самого негустого подлеска на краю островка.

Затем незнакомец тронул парня за руку и указал ему еще двоих часовых по краям поляны. Остаться незамеченным у Прохора, при его первоначальных намерениях, не было ни единой возможности.

Незнакомец вновь поманил за собою Прохора, и они оба добрались до другой стороны острова, той, что другим своим окончанием выходила к самому Усолью.

– Уходи. На этой дороге нет дозорных, не ждут они с Усолья никого, нет опаски. Назад пойдешь, дорогой иди! А спросят – сказывай, что с воскресенья гостил у родни в Усолье, а теперь обратно идешь, сразумел?

– Ладно, – прошептал Прохор в ответ, – А скажи, это ты их?… Ну, давеча шестерых ихних молодцов положил? Ты?

–Тебе что за дело, – незнакомец и не глядел на Прохора, чутко прислушиваясь к ржанию лошадей за густым подлеском, – Иди, куда шёл. И молчи о том, что видал, коли жить охота.

– Кто ты? Я не от скуки пытаю, а подсобить тебе хочу! – Прохор не отступался и не спешил уходить, – Одному-то тебе тяжко, этих-то вона, дюжины три есть! Я могу тоже подсобить!

– Иди говорю, али дурной, что не смекаешь! Пока луны нет, да рассвет далёко, до Усолья доберешься! А там ступай огородами, с востока, а то соглядатай у них имеется в крайней избе, у бабки Уховой постояльцем стоит! И гляди, обо мне никому ни слова!

Незнакомец оставил Прохора у большого куста, а сам двинулся вглубь островка. Прохор глядел ему вслед и подивился, как неслышно тот ступает. Под его ногой в мягком сапоге не треснуло ни единой ветки, и даже сухая осока не шуршала, когда он скрылся в её зарослях.

Прохор постоял немного в растерянности, но время уходило, за высоким бором уже занималась заря, край небосвода светлел.

Парень двинулся по гати, стараясь не шуметь, но тут и там жерди и палки чавкали болотной жижей, и ему казалось, что ветер разносит эти звуки далеко на все черные болота…

Утренняя прохлада пробиралась под рубаху, тело одолевала зябкая дрожь, но лицо его и душа горели жаром. Кто тот молодец, что не робел подбираться к стану разбойников на три-четыре сажени от ихнего часового, и в какие диковинные сапоги он был обут…

От мыслей Прохор горел изнутри, любопытство и небольшая обида на незнакомца бередила душу, юношеская горячность бурлила в крови.

«От чего меня не взял с собой, я ведь мог бы подсобить, вдвоем сподручнее! – думал Прохор, перепрыгивая с кочки на кочку по шаткой гати, – Опасается меня, сторожится! Может думает, что и я изменщик какой! Ладно, дела сделаю, вернусь домой и сам выслежу всю их шайку!»

Рассветный туман пластался по болоту, расползался по округе, скрыв от Прохора и высокий бор, и черные топи болот. Но по знакомым с детства приметам он быстро пробирался по гати до твердой земли.

Ступив на берег, Прохор уже видел края туманного покрывала, и вот-вот сам должен был вынырнуть из болотного сизого марева, когда услышал тихий звон конской сбруи и негромкий топот лошадиных копыт.

Парень замер на небольшой твердой кочке, уцепившись за чахлый кусток, и постарался унять громкое дыхание. Кровь билась в голове, он присел на корточки и перевел дух. Во рту пересохло и нестерпимо хотелось пить, и Прохор поругал себя, что не прихватил в путь воды.

Он двинулся вперед, стараясь своими шагами по останкам гати попадать в топот копыт лошади неизвестного всадника. Топот стих как раз в ту пору, когда парень выбрался на твердую почву. Оставаясь под покровом редеющего тумана, он прокрался в сторону, где лежало поваленное дерево, за корявыми корнями которого он помышлял укрыться. Он старался ступать таким же манером, какой видал у незнакомца в диковинной обувке.

– Тише, Рябуха, тише, – раздался совсем рядом негромкий говор.

Невидимый всадник успокаивал лошадь и бряцал сбруей, привязывая её к дереву. Прохор отменно его слышал, сидя в своем укрытии под выкорчеванными бурей корнями сосны.

Туман всё пуще уходил, отступая в болото, и всадник, оставивший свою лошадь, спешно окунулся в него, устремляясь по старой гати туда, откуда некоторое время назад выбрался Прохор.

«К этим пошел, – подумал Прохор, – Не иначе, как он и есть, соглядатай с Усолья, про которого тот молодец сказывал! Доносить идет, что разведал!»

Когда хлюпавшая под ногой всадника гать затихла, Прохор выбрался из своего укрытия и бегом устремился в Усолье. Он помнил, что сказал ему незнакомец там, на острове, и обогнул Усолье, чтобы попасть в деревню с востока.

Успел он вовремя, рассвет уже занялся над деревней, во дворах голосила птица, хозяева налаживали скотину в стадо.

Когда Прохор нежданно возник перед Катериной, проскочив огородом во двор, женщина вскрикнула и уронила плошку с зерном для курей.

– Шшш, не шуми, Катя, это я, – Прохор глянул на улицу, но, на его счастье, за плетнём никого не оказалось.

Махнув Катерине рукой, парень ушел в конюшню. Он был с ног до головы покрыт болотной грязью, штаны и рубаха еще не просохли с болота, а когда он пробирался огородами, то насквозь промок от утренней росы.

Прохор продрог и дрожал всем телом, вошедшая за ним в конюшню Катерина сняла с жерди рогожу и подала её парню.

С побелевшим от страха лицом она смотрела на Прохора, понимая, что неспроста он пришел к ним во двор, пробираясь болотом в ночи.

– Катя, ты не пугайся, я письмо от Ефима принес, – Прохор снял крепко нахлобученный на голову картуз, – Вот, прочти. Они позже воротятся, батюшка захворал.

Катя трясущимися руками развернула письмо и стала медленно разбирать написанные рукою мужа строки. Краска возвращалась на её щеки, она понимала, что с мужем всё хорошо.

– Что же ты болотом-то пошёл? – Катерина свернула бумагу и глянула на деверя, – Смотри, весь озяб, сам еще гляди захвораешь.

– Гатью скорее до Усолья, да я думал, болотом безопасно. Сказывают, разбойничают нынче на дорогах, добрым людям ходить боязно.

– Ладно. Смотри ты весь грязный да озябший! Как ты так увозился, по болоту никак вплавь добирался, али гать провалилась? Давай-ка пойди в баню, я вчерась подтапливала, ребятишек отмыть, поди еще не остыла, в чане вода осталась. Отмойся, одёжу там сложи, я застираю. А после в избу ступай, ребята спят еще, отец в свою избу третьего дня воротился.

Прохор кивнул и поспешно скрылся в предбаннике, чтобы его, всего в болотной грязи не увидели деревенские.

Глава 7.

Усталость разливалась по телу вместе с теплом. Топленная накануне банная печь не успела остыть за летнюю ночь, вода в чане была еще горячей. Скинув пропитанную болотной грязью одежду, Прохор кинул её возле двери в предбаннике, а сам уселся на покрытый свежей соломой поло́к.

Он черпал ковшом горячую воду из лохани, отмывал с себя грязь, а сам думал про то, что пришлось ему увидеть сегодня ночью.

Храбрый молодец не выходил из дум, Прохор дивился, как же тот догадался так ловко скрыть лицо… Одежда незнакомца, которую удалось разглядеть, тоже была необычной для деревенского парня.

Отмывшись, Прохор облачился в рубаху и штаны Ефима, которые дала ему Катерина, и вошел в большую, недавно срубленную избу брата.

Племянники Прохора, шестилетний Степан и четырехлетняя Варвара, только проснулись, и при виде дядьки радостно раскричались:

–Дядька Прохор приехал!

Прохор бывал у брата часто, малышей любил и баловал. Усольская была много больше Березовки, лавка купца Сипягина была богата товаром, и потому Прохор, являясь в гости к брату непременно покупал в лавке узорные медовые пряники, леденцы и прочие лакомства для ребятни.

– Здорово, Степан! – Прохор нарочито сурово, по-мужски, поздоровался с племянником, и подхватил обоих ребятишек, закружив по горнице.

– Ты бубликов обещал, с маком! – обнимая дядьку за шею, прошептала Варя.

– А ну, цыть вы, налетели, – усмехнулась Катерина, – Нечего их баловать, Прохор, я их наказала за вчерашнее.

Ребятишки присмирели, отпустили дядьку и тихонько уселись на лавку подле стола. А Прохор, пряча улыбку строго спросил Катерину:

– Это за что же наказаны?

– А ты их поспрошай! – строжась лицом и улыбаясь глазами, ответила Катерина, – Они вчерась где-то раздобыли дёгтю. Мало что сами измазались, так они еще и деда размалевали, пока он на завалинке дремал! Еле отмыла всех!

– Эх, Степан, Степан! – с укоризной глядя на племянника строго проговорил Прохор, еле сдерживая смех, – Ну ладно Варюшка, она мала еще. Но ты то уж мужик, для шалости великоват будешь!

Стёпка покраснел до самых ушей и виновато шмыгал носом, теребя край домотканой рубахи. А Варюшка испуганными глазами смотрела то на мать, то на дядьку Прохора и, казалось, вот-вот из глазёнок её брызнут слёзы.

– Катерина Тимофеевна, уважь меня, прости их ради такого случая, что довелось мне в гости к вам попасть, – Прохор поклонился Катерине и незаметно для ребятишек подмигнул ей.

– Как же не уважить дорогого гостя, – Катерина строго глянула на детишек, Степан сидел, опустив глаза, а Варя с надеждой прижала ручонки к груди и смотрела на мать, – Пусть обещают не шалить боле, да деда хворого не обижать!

– Обещаем, обещаем! – вскочив с лавки закричали детишки и кинулись снова обнимать дядьку.

Прохор достал из-за околыша своего картуза две припасенные им для племянников мелкие монетки и сказал:

– Нынче не успел я вам гостинцы купить. Вот, сами сбегайте в лавку, коли мать позволит.

Отправив ребятишек и наказав им навестить деда Тимофея, Катерина собрала на стол и усадила Прохора.

– Ты поешь, да ложись отдыхай. Поспишь, отдохнешь, а завтра поутру обратно в Березовку воротишься.

– Нет, Катерина, не могу я до завтра оставаться. Матушка изведется, я обещал к утру завтрашнему вернуться. Она ведь решит, случилась беда со мною, нельзя мне остаться. Я как думал, гатью обернусь через болота. Вечером бы ушел, к утру дома, еще затемно бы вернулся. А теперь… через болота нельзя идти…

– Почему нельзя? – испуганно прошептала Катерина.

Рассказал ей Прохор, что видел он ночью лагерь тайный, посреди болот. Умолчал только про того, кто спас его и через остров неприметно провел.

– Остерегись, Катерина. Двери крепко запирай, сейчас не знаешь, откуда беды ждать, – говорил ей Прохор, – Куда нагрянут они шайкой всей, неведомо. Неспроста человек к ним ушел из Усолья. Тайно, на самой заре. Чудом я с ним у самых болот разминулся. Видать, с докладом он пошел… Лавка Сипягинская здесь, товара много, выручка есть. Люди в артель торфяную на заработки едут, с деньгами. Есть, с чего поживы ждать людям лихим.

Катерина слушала парня, и холодела душа. Не ко времени хозяин дома в путь пустился, дом оставил. Хоть и брать у них нечего, всё, что скопили, Ефим увез в Вятку, по мудрому наказу отца, а искать станут – никого не пощадят. Все знают в Усольской, что Ефим артелью торфяной ведает!

– Катерина, батюшка твой здоров ли? Подсобить может вам чем, пока Ефим в отъезде?

– Спасибо, Проша, управляемся сами. Отец оздоровел немного, в свою избу пошёл. Сказывает, тоска берет его, по матушке моей покойной, а там вроде бы и с нею он… Столоваться к нам приходит, да ребят понянчить. Придет обедать, позову к нам ночевать, одному в избе в такое время негоже быть, да и мне с малыми детками не так боязно.

– Матушка вас к нам звала приехать.

– Что ты, Проша, как я дом оставлю? Скотина, огород… Ничего. Не одни мы – деревня большая, небось не дадим себя в обиду.

– Я в другой раз, может статься, не смогу прийти. Так ты зря не сокрушайся, может Ефиму с отцом придется дольше в Вятке задержаться.

Катерина кивнула в ответ Прохору. Она и сама понимала, что непросто теперь в путь отправляться, и даже сама желала, чтобы муж её побыл в Вятке подольше, может решится всё, изловят разбойников…

– Ложись, отдыхай, – сказала она деверю, – После, как отобедаем, сседлаешь себе Чубара, к вечеру будешь в Березовке, верхом-то быстрее будет. Раз через болота хода нет, днем по дороге не так боязно, всё же народ ездит. А я пока к отцу пойду, ребятишки ждут, в лавку их свожу, за гостинцами.

Катерина смотрела на парня, глаза которого покраснели от бессонной ночи, устало он привалился к стене под киотом:

– Спасибо тебе, Прохор, что письмо принес, извелась бы я в ожидании мужа.