- -
- 100%
- +
– А тепереча поведайте мне, девки вы дурные, – резко перестав быть Элементом Космического Разума, превращаясь в злую матёрую, продолжила Троица. – Каковы ваши цели в жизни?
– У меня лично нет цели, – озвучила свою позицию Юля, нисколько не испугавшись злющую представительницу Высших Сил и неожиданно начав воспринимать её лишь как старшую подругу. – В детстве мечтала стать доктором, лечить детей. Попав к Софии, захотела не просто помогать людям, но и защищать их от нелюдей. А сейчас ничего не хочу.
– Хотеть мужика и получить его – вещи разные, – не прекращая зловредничать, съёрничала Матерь. – Никогда не делай желание целью. Уподобишься белке в колесе. Бежать устанешь, а никуда не прибежишь. Только сдохнешь уставшей. Надобно не стремиться чего-то захапать в ручки загребущие, а, добившись цели, заполучить, что хотела, в качестве награды.
Троица вновь замолчала, давая возможность переварить сказанное, поверить в него и принять как должное. Но тут неожиданно в разговор вклинилась расхрабрившаяся пьяненькая Маша, беря со стола следующее яйцо и принимаясь чистить его самостоятельно. Причём вклинилась не по теме:
– А если я не хочу во всём этом участвовать? Вы всё равно заставите?
Лебедева уставилась на неё в недоумении. Сущность Разума лишь хитро прищурилась.
– А сама как думаешь? – с насмешкой спросила Матерь, слегка наклонив голову, по виду издеваясь над девкой несмышлёной.
– Думаю, что не отпустите, – с тяжёлым вздохом констатировала Маша, продолжая отшелушивать скорлупу. – Только я не пойму другого. Ди говорил, что Высшие Силы на людей не обращают никакого внимания, пока кто-то конкретный не заинтересует их своими помыслами и поступками. А я-то тут при чём? У меня и в мыслях не было ничего такого, чем бы могла вас заинтересовать. Да и не делала я ничего. Просто жила, и довольно скучно… до последнего времени.
– А кто тебе ляпнул, что ты какая-то особенная? – продолжая лыбиться, издевалась Троица.
– Но нас же не просто так выбрали? – удивилась Синицына, перестав чистить яйцо и вопросительно уставившись на Матерь.
– Не просто, – согласилась та. – И не просто так сразу причислили к инквизиторам.
– В нас есть потенциал? – вступила в разговор Юля.
– Есть, – кивнула Сущность Разума, не снимая улыбки с лица, – и приличный. Вот только покамест вы, как инквизиторы, никаки. Вас София направила ко мне на обучение. Вот я и пытаюсь вас хоть чему-нибудь научить, начиная с азов. А что в человеке является изначальным?
– Вера, – выдала предположение Юля, вспоминая, что именно она в детстве порождает сознание.
– Она, – подтвердила Троица. – А в чём её смысл?
– Она должна формировать цель в жизни, – вставила свои пять копеек Маша.
– Правильно, – довольная Матерь более ласково оглядела своих послушниц. – Вот этим мы поначалу и займёмся. В твоей башке пустота со сквозняком, – ткнула она пальчиком в Юлю, – а в твоей – кавардак, – перевела она перст на Машу. – Вам обеим нужна цель. Одной, чтобы заполнить пустоту смыслом. А другой – осмыслить бестолковое. Разумный отличается от неразумного наличием цели, определяющей его предназначение. А неразумный инквизитор – горе человечеству.
Наступила долгая пауза. Девушки обдумывали. Троица не мешала. Но тут неадекватная Маша в очередной раз выдала перл, переводя всё обратно в плоскость неопределённости.
– Зря вы со мной связались, – с горечью проговорила она, приступив к продолжению очистки яйца. – Боюсь, что я бестолковая и из меня ничего не получится. Я никчёмная трусиха.
Настроение Высшей Сущности в очередной раз резко сменилось. Она неожиданно стала грозной. От неё повеяло ужасом и придавило обеих девочек непонятной силой, что ввергла их в оцепенение. Маша даже яйцо из рук выронила. Глаза у напарниц округлились, рты открылись, наблюдая за трансформацией Троицы, которая буквально на глазах становилась всемогущей и ужасающей Сущностью, одним своим присутствием подавляя волю любого смертного. Она медленно поднялась, став раза в два выше прежнего, и, словно огромная змея, медленно, до мурашек по спине прошипела:
– Когда в твою дурную башку закрадываются сомнения своей никчёмности, дрянь, вспомни, что изначально ты была отцовым сперматозоидом, победившем в гонке среди миллионов тебе подобных. Ты, сучка, уже родилась победительницей. Так что не ной мне тута.
Обе девочки попадали в обморок, но по-разному. Юля на спину, Маша на стол лицом.
Глава 3. Спорт для наглого мужчины обязателен: если с боксом не задалось, то стать легкоатлетом – жизненно необходимо.
Со стороны входа послышался шум. Дверь не распахнулась, как принято: ни влево, ни вправо. Не поднялась, как в «Ламборджини». Не упала за́мковым мостом через ров. Её просто сняли, как крышку с кастрюли, и отставили в сторону. И сделал это огромный бурый медведь с выпученными глазами, изображая жуткий запор.
– Мля, – только и выдавил из себя ошарашенный Дима, разглядывая в полутьме громадного зверя.
По габаритам он вряд ли бы пролез в узкий дверной проём, но мохнатый и не собирался этого делать. Медвежья морда просунулась в щель и пристально разглядывала постояльцев, воротя нос с одного на другого. Наконец идентификация присутствующих закончилась, и чудовище противным бабским голосом выдало:
– Туточки они.
После чего косолапый отпрянул назад и, чуть ли не визжа, заголосил:
– А ну, робята, хапай лиходеев!
Во входную дыру моментально принялись десантироваться ряженые кто во что горазд бородатые мужики, как бойцы спецназа из люка БМП, лихо спрыгивая на пол и рассредоточиваясь в стороны. Здоровяков с буйной растительностью на лицах оказалось шестеро. До зубов вооружённые холодным оружием, поблёскивающим в свете лампадки: в одной руке меч, в другой кинжал. У всех морды радостно-злые в предвкушении развлекательного месилова. Видать, где-то изрядно скучали до этого «робята», дорвавшись наконец до развлечения.
Дима с Васей, вскочившие со своих лежанок, замерли по центру заземлённого сарая, даже не подумав хвататься за пояса с оружием, что остались валяться на соломе у кроватей. Группа захвата, увидев только двух мерянских пацанов, не взявшихся за мечи, видимо, посчитав за падлу рубить безоружных, свои режики со зловещим шелестом убрали в ножны и принялись закатывать рукава, выказывая намерения крутить лиходеев путём рукоприкладства.
Дима откровенно струхнул. Он как-то сразу понял, что его сейчас будут бить. Вот ни капли сомнения даже нигде не просочилось по этому поводу. САР-ключи не работали, словно их извне заблокировали. Хоры включались, но как-то неправильно, с помехами и лишним шумовым сопровождением.
Нырнул в эмоции кодлы бандитской наружности, а там запредельная радость и ничего более. Словно мужики только что прокатились на захватывающем дух аттракционе и никак от эйфории не отделаются. Это ещё больше напугало переросшего мальчика, до сих пор не научившегося драться, да так, что мысли со страха покинули светлую голову, ударившись в панику. Поэтому, совсем отупев, он отчаянно заметался в поиске выхода из тупиковой ситуации, истерично спросив у рядом стоящего Копейкина:
– Что им надо?
– Шоколада, – рявкнул басом Вася и с воплем рванул на группу бородачей, поднимая ручищи и уподобляясь рогатому буйволу.
Бойцы пока не понятно какого фронта ещё больше возбудились, приветствуя его дружным возгласом бурной радости, но всем скопом кидаться не стали, выдвигаясь на амбала по одному. Придурки. Васе, похоже, только этого и было нужно. Удар – нокаут. Второй удар – второй нокаут. Дима героически прикрыл тыл напарника, спрятавшись за его спиной, но старался держаться не слишком близко, чтобы не лечь от дружественного локтя.
Только после второго нокаута захватчики сообразили, что так их тут всех по одиночке уложат, и кинулись на Копейкина кодлой, но опять же не всей, что осталась на ногах, а лишь трое. Потому что четвёртый, обойдя Васю по дуге, бросился на Диму.
Сычёв, недолго думая, а вернее, совсем не соображая, рванул вглубь комнаты, героически отступая от превосходящих сил противника и принимаясь отрабатывать на преследователе тактику на выматывание. Он петлял, словно заяц, носясь по кроватям и накручивая круги вокруг каменного очага, всё порываясь схватить лампадку и плеснуть содержимым в рожу здоровенному амбалу. Но тот, несмотря на крупные габариты, оказался достаточно шустрым и подвижным. Хотя, как оказалось, не шустрее Димы.
Вася работал чётко. Если его удар проходил, то противник из драки вываливался, но, как оказалось, ненадолго. В какой-то момент против него уже встали все пятеро. Причём злющие мужики были до состояния озверения. Морды и бороды у всех в крови. Трое уже где-то шлемы потеряли. И нападали теперь не по одному, а всей пятёркой, под натиском которой Копейкин вынужденно пятился в глубь помещения, где носилась парочка истребителей, накручивая виражи.
Продолжалось это, к сожалению, недолго. Васю тараном сбили с ног, и вот тут уже принялись месить его по полной всеми конечностями. Одному бородатому упырю места не хватило, и, покрутив головой, он кинулся на помощь напарнику, ловившему Диму. Последнего тут же на пару поймали. Один взял в захват, заломив руки за спину, а второй делал из красивого Диминого личика винегрет с кровавыми соплями. В общем, убили пришельцев быстро и качественно. Сычёв предположил, что его лично отправили на перерождение с первого удара, так как кроме него ничего не помнил.
Очухался Дима на соломе лежанки с чувством, что морду пчёлы покусали. Причём целый улей и не по одному заходу. Остальное не болело, из чего сделал вывод: убивали только через лицо. Вскочил на ноги, понимая, что наступил день сурка и медведь с бабьими воплями заявится с минуты на минуту.
Со своего лежбища, покряхтывая, еле-еле поднялся Вася с кислой рожей. Но тут же повалился обратно, судя по всему, ему при убийстве ногу сломали. Одно обрадовало: фантомная боль прошла достаточно быстро. Пару десятков секунд, и язык у Димы зашевелился, а там и вся боль улетучилась.
– Где мы? – пробасил Вася, словно с глубочайшего похмелья держась за голову. – И что это было?
– Подъём, напарник, – обозлённо зашипел Сычёв, лихорадочно перебирая в голове возможные варианты развития событий. – Мы там же, где и были. Просто для нас наступил день сурка. Вчера нас убили. Сейчас по новой придут. Давай, поднимайся. Хватай пояс и попробуем сделать ноги, пока группа захвата не заявилась.
Дима со скоростью света метнулся за своим поясом и тут же уже был у двери. А вот Вася тормозил, явно не въезжая в непривычную картину мира. Он больше удивлялся исчезнувшей боли, задаваясь вопросом: «Как это?», чем что-либо полезное соображал.
– Васа, давай резче! – шипел на него в отчаянии Дима, рванув к напарнику и хватая одной рукой за рукав Копейкина, а другой – его пояс с мечом. – Драгоценные секунды теряем!
Но только стоило им добраться до двери, ту, как крышку от кастрюли, сняли, и в проёме обнаружился жирный мужик с закопчённой до черноты рожей, облачённый в медвежью шкуру с черепом косолапого на голове вместо шапки. Вот тут Дима не сплоховал. Бросив оба пояса и одурманенного от перерождения Копейкина, он схватил толстяка за ногу, которой тот наступил на порог, и резко крутанул стопу. Раздался хруст и сопровождающий его ультразвук визга.
Дима со всей силы ещё и дёрнул упавшего ряженного за травмированную конечность, запирая медвежьей тушкой проход наглухо. Вот только это не помогло. За дверью оказался большой предбанник, сложенный из жердей, и в его глубине, как двое из ларца, нарисовалась пара лучников, которые без промедления выпустили стрелы, попав храброму Сычёву одной в глаз, а другой в грудь. Но это он осознал лишь после очередного перерождения по фантомной боли.
На следующий раз сборы были оперативней. Вася явно ещё не понимал, что происходит, но подорвался с лежака быстро и у дверей оказался раньше Димы. Вот только, выбив её как пробку внутрь предбанника, они тут же схлопотали по стреле. Оказывается, на момент их пробуждения ряженный с вооружёнными мужиками уже стояли на пороге, но не спешили врываться. Видимо, главарь подслушивал, приложив ухо к двери. По крайней мере, когда Вася её выбил, то медведь улетел вместе с ней в глубину предбанника. Даже стены из жердей пошли ходуном, угрожая развалиться.
На следующее перерождение оба вскочили, как по команде «Рота, подъём!». Но вместо каких-либо действий уставились друг на друга, каждый ожидая от напарника предложений.
– Давай сдадимся без боя, – предложил Дима. – Посмотрим, что им от нас надо.
– А вот хрен тебе, – не согласился с ним Вася. – Русские не сдаются. Давай перебьём их по одиночке. Первый раз я их щадил, а сейчас буду убивать. Хватай нож или что у тебя там, и к двери. Я с одной стороны, ты с другой, чтобы под стрелы не подставляться. По одному запускаем и режем. Их всего шестеро, не считая жреца.
– С чего ты взял, что этот ряженый – жрец? – поинтересовался шёпотом Дима, тем не менее вынимая кинжал из ножен и вдоль стеночки, крадучись, заходя справа от входной двери.
– Похож, – выдвинул предположение Вася вполголоса, занимая позицию слева. – На нём, кроме шкуры, на шее бусы висели.
– Какие бусы? – продолжил шептать Дима, пристально наблюдая за входной крышкой.
– Из зубов, – прошипел в ответ Копейкин, поигрывая массивным резаком. – Причём из человеческих.
Они затихли, прислушиваясь. Из-за двери доносился еле слышный гул грубых голосов и лязг вынимаемого из ножен оружия. Наконец крышка входа откупорила проход, и в проёме нарисовалась морда медведя. Засада прижалась спинами к бревенчатой стене, делая вид, что никого дома нет. «Эх, – поздно сообразил Дима, – надо было муляж на лежанках соорудить или лампадку потушить, чтобы совсем темно было».
Морда медведя сунулась и тут же спряталась обратно, освобождая проход.
– Туточки они, – взвизгнул бабьим голосом жрец откуда-то уже из глубины предбанника. – Вокурат по краям затихарились.
– Вот же сука глазастая, – в сердцах выругался Вася.
На этом очередной день сурка закончился.
На следующую попытку задули лампадку. Мрак, хоть глаз коли. Наощупь заняли позиции. Дождались открытия дверей. Но ситуация оказалась патовой. Ни они врага не видели, ни враг их. Оставалось убивать, как ниндзя с закрытыми глазами, опираясь на внутреннее чутьё. Но, как оказалось, это дело было обоюдоострым. Как только один из десантирующихся захрипел от кинжала, не пойми куда ему воткнутого, так захватчики принялись зайцами проскакивать внутрь и рубить темноту наотмашь.
Четыре раза пробовали этот план, пока Вася не сдался.
– Хрен с тобой. Давай посмотрим, что они от нас хотят.
Парни остались сидеть на лежаках, когда жрец их идентифицировал и приказал убивцам вязать лиходеев. Дима с Васей не сопротивлялись. Тем не менее оба, прежде чем их связали по рукам и ногам, получили по мордам. За что? Да, похоже, просто так. Чтобы сразу боялись.
Мало того, вытащив наружу, пленников привязали к жердинам и понесли на плечах, как туземцы добычу, подвешенную за руки, за ноги. Причём если Диму несли двое, то Васю четверо, ещё и ругаясь, мол, отожрался кабан до непристойности. Ворчали они на жреца, заставившего его нести, а не пинать под зад, когда бы пленник топал ножками. На что толстяк в шкуре медведя огрызался и повизгивал, порываясь всякий раз осадить недовольных, мол, он тут главный, и не вякайте.
Из пререканий выяснилось, что ряженного зовут Белян, а несут их к вождю на суд, чьё имя Красибор. В чём их обвиняют и что им за это светит, попаданцам выяснить не удалось. Никто об этом не проговорился. Начинало светать, поэтому уже вполне различались контуры пейзажа. Несли вдоль Москва-реки, что шелестела волнами слева по ходу. Минут через пять неспешной но́ски справа Дима увидел высокий холм, где на вершине горел костёр, в свете которого выступала высокая худая фигура. Сычёв сразу признал в нём Укко.
Тот стоял на краю обрыва с длинным посохом и отслеживал их торжественный пронос мимо. Круча была странная, незнакомая. Такой Сычёв в своей памяти не припоминал. Если это Боровицкий холм, как утверждал Укко, то выглядел он явно не так, как в его реальное время. Он больше походил на нос большого корабля, а ангельская сущность на нём напоминала знаменитый мем из «Титаника». Ему только руки надо было ещё развести в стороны – был бы один-в-один.
Дима тогда ещё подумал: «К нему что ли несут? А не опупел ли доморощенный божок! Что за хмуль тут творится?». Но тут же мысленно принёс Укко извинения, так как их пронесли по паромному мосту через заросшую осокой речушку, которую Сычёв идентифицировал как Неглинку, и понесли прочь от холма.
Ещё минут через десять но́ски, остановились перед небольшим, но глубоким оврагом, на дне которого журчал ручеёк. Дима задумался: «Черторой, что ли? Так их что, обратно на Девкино поле несут?». В голове тут же возникло предположение, что их уже заочно за что-то осудили, а заодно и приговорили на секс со светящимися Громо́вницами с последующей кремацией.
Но всё оказалось ещё хуже. Его с Васей сняли с жердей и волоком, вперёд ногами, суки, стали перетаскивать через овраг. Хорошо хоть ручей оказался небольшой. Не успели захлебнуться, но вымокли насквозь. Даже из ножных мешков, когда поднимали наверх, вода выливалась. Ну, естественно, и в грязи изваляли по уши. После подъёма ни ставить на ноги, ни подвешивать обратно на жерди не стали. Тащили по земле так. Причём не меняя конфигурации – вперёд ногами.
Первое, что сразу бросилось в глаза, – костры на поле. Горели они близко. Можно сказать, рядом. Пару минут волоком, и пленники были доставлены на место. Вот тут их подняли, брякнули башками об вкопанные в землю массивные столбы и обильно смотали верёвками, не пожалев перевязочного материала. Словно гусениц в кокон запаковали. И только когда перед глазами перестали маячить рослые бородатые супостаты, закончив свою подарочную упаковку, Сычёв увидел всю картину происходящего. Благо совсем рассвело, а костры от себя утренний туман разогнали.
На возвышенности со спуском к Москва-реке какое-то дикое племя домосковских аборигенов соорудило походный лагерь. Причём ни женщин, ни детей видно не было. Одни мужики с бородами разной длины и конфигурации. Но лагерь странный, больше походивший на выездной пикник. Посредине стоял столб, вкопанный в землю, с вырезанной на нём фигурой человека, в руках которого красовалась то ли кривая палка, то ли имитация молнии. Вокруг круглый окопчик, выкопанный по колено, где на одной стороне кое-где сидели мужики, а на другой, перед ними, – жратва с пойлом.
– Перун, – пробасил вполголоса Вася, привязанный рядом, словно услышал мысли напарника. – Похоже, это кривичи.
– Да насрать, кто они такие, – брезгливо, но с неким удивлением ответил ему Дима. – Ты хоть понимаешь, куда нас приволокли?
– На Девкино поле. На самый край, – выказал свою сообразительность Копейкин.
– Правильно, – подтвердил Дима. – А где охранные Грамо́вницы? Как это Укко допустил такой косяк?
– Значит, так надо, – отрезал Вася.
– Только что, – вынужден был согласиться с ним Сычёв. – Значит, расслабляемся и машем. Посмотрим, что за спектакль сегодня дают в этом колхозном театре под открытым небом.
Тут мимо важно прошествовал мужик в Диминой собольей шапке, явно красуясь перед её бывшим владельцем. Пленник от такой наглости даже рассматривать достопримечательности перестал, зло провожая его недобрым взглядом.
– Вот же сука, – выругался он, – мою шапку прихватизировал, сволочь.
– Да хрен с ней, – пресёк его недовольство Вася. – Вон, похоже, по нашу душу идут.
Дима вернул внимание обратно на лагерь, от которого в их сторону направлялась целая делегация. Толстый жрец в медвежьей шкуре, заискивая, лебезил перед богато одетым мужиком лет под сорок. За ними четверо воев, вооружённых до зубов. Но сильно отличающихся от тех, что их вязали. Эти были явно побогаче. И одёжа одного фасона, а не вразнобой, и оружие золотом поблёскивало. Да и шлемы не кожаные, а металлические.
Дима тут же сообразил, что к ним пожаловал сам вождь Красибор с ближниками или телохранителями. Пойми их, как они тут назывались. Руководитель делегации, как его для себя определил Сычёв, подошёл и остановился в метрах пяти, хмуро осматривая мокрых и грязных пленных. Взгляд его был цепким. Дима тут же влез в его эмоции, а там только любопытство и ничего для них предосудительного. Это несколько успокаивало. По крайней мере, сразу голову рубить не будет, а будет исполнен некий ритуал собеседования.
Вперёд выдвинулся один из сопровождающих вояк, примерно одного возраста с шефом. Был он поменьше Васи ростом, но по ширине как под копирку. Походка лёгкая, тренированная. Он даже не старался притворяться увальнем или неумехой, всем видом показывая своё превосходство с самого начала.
– Да, это они, – пробасил он очень похожим на Копейкина голосом, что-то разглядев в изгвазданных грязью рожах пленников. – Это Друз, сын Кирляпы, – ткнул он короткой дубинкой в связанного Диму, продолжив: – пройдоха, вор и пустобрёх. Врёт много, бегает быстро. Не догонишь. А это, – ткнул он Васю, – Веса, сын Токмака. Лихой меря и убийца на заказ. Не гнушается ничем. За како добро и мать с отцом прибьёт. Ничего святого.
После чего отступил на шаг, чтобы его видели оба привязанных, и наигранно грозно поинтересовался:
– Какого ляда припёрлись в наши края, ироды? Како зло замыслили?
Дима понял его вопросы как приглашение к диалогу. А ещё он понял, что в этих краях они ещё ничего не натворили. Их просто кто-то опознал за прежние прегрешения и стуканул, куда следует. Вот их на всякий случай и повязали, подозревая в планируемой диверсии.
– Наговоры это всё, Красибор, – ответствовал Дима, но не вопросившему, а главному в делегации. – Мы, меря, уважаемые, можно сказать, почтенные, но врагов-завистников имеем множество. Вот и сквернословят они на нас за глаза, потому что при нас не смеют. А в ваши края мы даже не по делам пришли, а за излечением. Захворал я. И Весу колено мучает. К синь-камню Укко припасть хотим. И нет у нас никаких злых умыслов.
– Врёшь, скот неверующий, – неожиданно зло прошипел визгливый Белян, с силой воткнув длинный посох в сырую землю, который тут же увяз в грунте, отчего шаману пришлось его с трудом выковыривать.
– С чего это не верующий? – взвился в негодующем протесте Дима, всем видом показывая, что служитель культа его только что смертельно оскорбил. – Не верующих не бывает. Без веры люди дохнут.
Подобный выпад обескуражил Беляна до состояния ступора, заклинив его с открытым ртом. Он, видимо, хотел было продолжить размазывать по столбу дикаря, поклоняющегося каменюке вместо деревяшки, но контрзаявление оппонента выбило у него религиозно-просветительную почву из-под ног.
– Что значит не бывает? – с улыбкой пренебрежения, но при этом не теряя интерес к говорливому пленнику, к диалогу подключился Красибор.
Он явно прибывал в хорошем настроении. Похоже, только что покинул застолье. На вид был сыт и пьян. Как пить дать, всю ночь праздновал, непонятно по какому поводу.
– Потому что с верой человек рождается, – пафосно заявил Сычёв, стараясь сделать грязное лицо умным. – Вот народился ребёнок, ума нет, а веры – полна голова. Человечек с детства познаёт мир на веру, потому что по-другому не умеет. Покажешь на синие, а скажешь «красное» – он поверит и будет всю жизнь считать, что синие – это красное. У него ни ума, ни знаний – одна вера. Отними её у дитя – он умрёт.
Делегация резко приняла вид задумчивости. Вроде фигню глаголит меря, а вроде так оно и есть. Но тут опять не по делу влез Белян:
– Тебя не о пустоверии спрашивали, балда, а про веру в бога нашего Перуна.
– А вера в бога, Белян, – тут же отбрил его Дима, – называется религией, как заморские умные мужи сказывают. А религия – это не вера, а инструмент управления народом. Вот пастух, – он мотнул головой на Красибора, – вот стадо, – говорун обвёл людей вокруг, – а ты – религия, которой пастух, когда надобно, тебя в плеть оборачивает, а когда надобно – в елейную дудочку.
Белян заткнулся, бешено вращая зенками, явно пытаясь сообразить, что это ему только что наговорили. Обидели или возвеличили? Главарь хмурился. Опять же, вроде дело говорит меря, а вроде крамолу какую несёт.
– Красиво брешешь, – наконец прервал Красибор свои размышления. – Только я не пастух, да и люди мои не стадо. Стадо пастуха не выбирает, как люди своего вождя.
– Ну ты же понимаешь, что я говорю образно, – продолжил собеседование Сычёв. – Только твои выборы предопределены. Каждое стадо верит, что само выбирает себе пастуха. Каждый пастух верит, что это он подбирает под себя стадо. А на самом деле и пастух, и стадо имеют то, что заслужили.
Красибор резко нахмурил брови, и от него повеяло пьяной злостью. Не понравились ему слова пленника. То ли не расслышал, то ли не въехал, то ли сообразил, но не согласился с высказыванием. Он положил руку на рукоять меча, чем показал пример остальным, так как ближники сделали то же самое. Может быть, и порубили говоруна тут же, не отвязывая от столба, но спас недалёкого ума Белян, в очередной раз влезая в умные разговоры с тупыми претензиями ни к селу ни к городу: