Томас Вулф и Алина Бернштейн – письма

Все люди должны потерять бога, чтобы обрести замок.

Прощай, еврейка. С ужасом вспоминаю, что прошло уже три недели с тех пор, как я писал тебе. Не считаешь ли ты это признаком моей растущей слабости? О, но я говорю с тобой сейчас и имманентно, как пишу; море слишком широко, слишком глубоко, слишком темно, чтобы я мог когда-нибудь дотянуться до тебя своими словами. Я думаю, ложась спать здесь в зловещую полночь, когда наступает темнота, начинается веселье, на небе вспыхивают огни, и женщины, роковые, лживые, шелковые, с мягкой грудью, обтянутой подушкой, просыпаются от вожделения. А пока, моя дорогая еврейка, кожура этого вращающегося апельсина катится сквозь пустынную вечность. Я кручусь день за днем, сжигаемый до пламени своей страстью, бросая назад свои молитвы, которые могли бы дотянуться до Бога, если бы он был там и помнил о нас, до абсолютного и вечного Бога, который никогда не может быть в пяти часах от нас. Ищу истину, отчаянно спрятанную за голодной плотью сорокалетних; веру, соревнующуюся с дудочками джаза, три строчки в утренней прессе, тысячу иголок твоего мира. Я бы поехал в Китай, и между нашими размышлениями прошел бы день, но что такое день? И где умирает вера? Где погибает сердце? Когда женщина поднимает юбку за дверью, с хрюканьем и бурлением живота. Клянусь Богом, я говорю, что это хорошо, ибо поэзия должна жить, хороший человек говорить, высокая страстная мысль выживать, сквозь огромную тонкую маску клоуна. Христос и Галахад для этого не подойдут. Я вызываю могучего Сократа – пузатого Силенуса, подобного Сократу, принца [берегов?], бога людей.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Вторник, 25 октября 1926 года

Да поможет мне Бог, я пошлю это [письмо] тебе сегодня. Сейчас четыре минуты первого на моих каминных часах – я собираюсь в город за почтой, едой и книгой или двумя. Я пишу с десяти часов. Ты, вероятно, еще не встала с постели – сейчас восемь часов. Возможно, ты уже выходишь из дома, принимаешь ванну и завязываешь волосы. Что же мне делать? Я не могу закончить раньше, чем закончу, то есть я работаю неумолимо, но я могу набросать это [письмо]. Я люблю тебя, моя дорогая. Думаю, ты это знаешь. Иди своей дорогой: поступай согласно своему Богу и своему сердцу. Ты лучше и больше меня – я никогда не забуду тебя и не буду презирать. Да благословит тебя Господь. Напиши мне, когда получишь это [письмо] – Том

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Среда, 26 октября 1926 года, 1:15 ночи

Я ухожу. Я собрал страницы и прочитал их. Некоторые из них ужасны, но так ты меня узнаешь. И люди идут по последнему слову[.] Вот оно: Я люблю тебя.

Я получил от тебя письмо и короткую записку, в которой ты подтверждаешь получение моего длинного письма. Ты угрожаешь и говоришь, что «взвизгнула от смеха», когда я сказал, что люблю тебя. Во имя Господа, будь честна. Ты никогда не поступала со мной честно, игнорируя смысл моих писем, чтобы донести свою точку зрения. Чего, во имя Христа, ты хочешь? Неужели ты думаешь, что я остаюсь здесь по собственному желанию? Если ты хочешь, чтобы я вернулся, и веришь, что я могу там работать, говори, как порядочная честная женщина[.] Я не пытаюсь задеть тебя – моя жизнь потеряна, я не знаю, куда обратиться – ты неопределенно дразнишь меня, говоря, что я «должен» писать больше пьес[.] Ты хочешь свести меня с ума? Я умру без твоей любви, но, черт возьми, разве ты не видишь, что я умру, если у меня больше ничего не будет! Разве ты не видишь, что я должен держать себя в руках? Думаешь, ты будешь играть на моей идиотской непрактичности? Но ты женщина из мира – ради Бога, говоришь о приличных вещах. Что я могу сделать? Почему ты не только искажаешь, но и лжешь в каждом письме о том, что я говорил. Я никогда не говорил, что никогда не буду [уклоняться от доверия]. Ты нарочно это придумала. Ради Бога, подражай моей честности, а не роскоши – говори и будь достойна, как порядочная честная женщина. Ты хочешь, чтобы я вернулся? В этом письме часть моего сердца. Теперь я удивляюсь, как много в нем твоего. Я люблю тебя. «Визжи» над этим [письмом].

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Четверг, 21 октября [1926 года]

Мой дорогой,

Я так счастлива, что ты в Оксфорде. Я думаю о тебе там, в этом прекрасном месте, думаю, приятная ли у тебя комната и хорошая ли еда. Холодно ли сейчас? Деревья окрашиваются в такие чудесные цвета, как здесь? Эта осень была триумфальной, а сейчас наступил бронзовый век. Нью-Йорк забит людьми до отказа, все улицы разрыты, чтобы проложить новое метро, людям негде ходить и ездить. Тебе кажется ужасным возвращаться сюда, но это грандиозно. Мне бы хотелось, чтобы ты написал о Нью-Йорке. Мне кажется, что он полностью перестраивается, очень мало осталось от того, что было здесь десять лет назад. Это слишком много для меня с тех пор, как я вернулась домой, я не могу выносить объективную жизнь в таком количестве. Весь день я думаю только о том, чтобы подняться в свою комнату, ничего не делать, и ни с кем не договариваться. Я помню, как однажды в Лондоне ты сказала мне язвительным тоном, что мне нравится доводить дела до конца. К сожалению, это75 % моей работы. Дизайн – это малая часть, я устала от него. Я вернулась к необходимости, как только приплыла, эта [работа] требует максимальных усилий, чтобы продолжать в том же духе. Я хочу какое-то время вести задумчивую жизнь, разве не прекрасно было, когда мы были вместе в Эмблсайде. Целыми днями бесчисленные вещи напоминают мне о тебе с колющей реальностью. Я часто прохожу мимо старого отеля «Альберт», спускаясь в «Плейхаус». Эти места вызывают у меня самые яркие ассоциации. Я не могу поверить, что ты не воплотишься в жизнь, когда я так сильно хочу тебя увидеть. Я хочу, чтобы ты был здесь, чтобы ты закончил книгу и снова писал пьесы. Ты никогда больше не должен говорить, что больше не будешь писать. Это самый небесный дар, я так тебе завидую, я приложу все свои силы и всю свою любовь к тебе, чтобы продолжал писать. Я постараюсь бросить то, что делаю, и попробовать себя в каком-нибудь другом деле – что толку в дизайнере сцены? Хелен Артур очень плохо себя чувствует с воскресенья. Сегодня вечером мы отвезли ее в больницу для наблюдения. Это очень странно, она спит с вечера воскресенья, и мы не можем ее разбудить. Изредка она просыпается, чтобы поесть, а потом засыпает. Ни один врач, похоже, не может выяснить, что это такое, у нее нет ни одного из симптомов сонной болезни, мы все так волнуемся, это так странно. У нее ничего не болит, она только говорит, что ее голова и руки не принадлежат ей. Лиш, Агнес и я по очереди ухаживаем за ней. Разве это не странно? Том, дорогой, я люблю тебя и живу, чтобы увидеть тебя снова. Я не пугаю тебя, когда пишу о своих чувствах?

Да благословит тебя Господь, мой дорогой,

Алина

Сегодня доброе утро. У нас прекрасные дни. Ты знаешь, как прекрасен здесь октябрь. Холодно и ясно, а иногда все покрывается тонкой теплой дымкой. Я очень много гуляю. Все в восторге от приезда королевы Марии. [Королева Мария Румынская, супруга короля Фердинанда, прибыла в Нью-Йорк на борту лайнера Левиафан 19 октября 1926 года. Она была очень популярна в этой стране из-за своей проамериканской позиции во время Первой мировой войны.] Ты бы видели газеты. Она живая, нарядная, спортивная королева и очень красивая, судя по ее фотографиям, хотя я ее не видела. С любовью.

В недатированном письме, написанном в этот период, миссис Бернштейн говорит о желании вложить в письмо Вулфу часть своего физического «я»: «Я думала уколоть палец и окрасить [письмо] каплей крови, или приколоть к нему мои волосы». В конце сентября 1930 года она отправила ему письмо, драматически запечатленное каплей ее собственной крови.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Четверг, 28 октября 1926 года

Моя дорогая,

К сожалению, я собираюсь написать тебе не очень приятное письмо, что объясняет его краткость. Я пишу тебе это в своей гостиной в десять часов утра после завтрака. Вчера я получил твое письмо, в котором ты говоришь о своем облегчении по поводу моих телеграмм. Я с облегчением получил это письмо.

Я думал о том, чтобы успеть вернуться домой к Рождеству или к Новому Году. Книга выглядит следующим образом: сейчас я работаю над ней по пять-шесть часов каждый день – первые три книги я вижу ровными, как струна. Я постоянно размышляю над четвертой и последней – книга превращается в парящую фантазию о Путешествии, и я хочу вложить в нее все свои силы, всю свою страсть. Предисловие к этим четырем книгам я могу написать за десять дней.

Теперь я уверен, что смогу выложить на бумагу центральную часть к Рождеству – то есть первые три книги. Я также уверен, что не смогу к этому времени написать последнюю книгу. Но если три книги будут закончены, я знаю, что вся книга будет закончена, где бы я ни находился. Послушай, моя дорогая: вчера вечером я работал до полуночи – поздний час для меня сейчас – и написал более 2000 слов. Книга кипит жизнью, населена связями и управляется развивающимся и неумолимым единством.

Думаю, я останусь здесь до конца ноября: это прекрасный дом, расположенный за городом, в четверти мили от дороги, ведущей из Оксфорда в деревню Коули. «Был ночью ветра слышен ярый гул» [Уильям Вордсворт – Решительность и Независимость, перевод Александр Лукьянов]. Вечером после ужина я иду по Стигийской Аллее деревьев к дороге на Коули, выпиваю и закуриваю в пабе, возвращаюсь и работаю. С тех пор как я приехал сюда, я был в городе ночью всего один раз – с англичанином, который последовал за мной, когда я расхваливал это место, и который иногда заходит ко мне поесть. Он развлекает меня историями о своих попытках соблазнения: вчера вечером он отвел девушку, первокурсницу одного из здешних колледжей, в комнату в пабе, напоил ее, соблазнил и привел обратно в колледж в одиннадцать три часа после того, как она должна была прийти. Это значит, что они должны предстать перед властями – она перед директором, он перед инспектором. С ним ничего не случится, разве что выпишут штраф в один фунт, а вот ее могут исключить. Есть что-то очень неприятное в англичанах, когда они делают такие вещи – помнишь, как в очень элегантных пьесах о прекрасной и потерянной Джессике, или Айрис, или Годиве кто-то тихо говорит, что знал ее в Монако, а кто-то другой в паузе говорит: «О, это!», и вы чувствуете, что сказано уже достаточно. Ну, я видел, как высшие классы дебоширили в Брюсселе: краснолицый пожилой мужчина с нелепым акцентом в голосе с женой полковника или кого-то в этом роде, с длинными белыми вялыми руками, испещренными синими полосками, и в небрежно-элегантном вечернем платье. Он рассказывал ей пошлые анекдоты, уклоняясь и намекая на финальную точку; через мгновение она рассмеялась и сказала: «Очень хорошо!» Боже, что за дела!

Я думаю, им нравится думать о себе так, как их показывают в этих пьесах – элегантными, остроумными, соблазнительными в высокой шляпе; неприятно думать о плохих зубах, больших ногах и руках. Эти будущие элеганты, посещающие древнейший университет, получают свою неуклюжую практику на зеленых грязных девчонках.

Алине Бернштейн

[Оксфорд]

Понедельник, 1 ноября [1926 года]

Моя дорогая,

Вчера я был в Оксфорде две недели, а в этом доме 12 дней, и за это время успел проделать огромную работу[.] Моя жизнь течет с ужасающей точностью, сейчас я обедаю здесь, в два часа еду в город за почтой, брожу по книжным магазинам и прихожу обратно в четыре тридцать. Потом я больше никуда не выхожу, кроме как на прогулку после ужина и посещения паба. Ложусь спать в полночь или в 12:30.

Я пробуду здесь еще две-три недели. Первая книга будет закончена через день или два, третья, которая вдвое длиннее всех остальных, будет закончена через неделю. Вторую книгу я постараюсь написать в этом месяце.

Я получил твое письмо сегодня. Пожалуйста, передай Терри привет от меня. Она – настоящий человек, твой верный друг: как столько мягкости и мудрости уцелело в театре?

У меня начинает появляться доброе сердце ребенка. Я был развратным и неопытным парнем, но я верю, что всегда оставался человеком чести. Теперь этот режим, не только для моего тела, но и для моего духа, поднял меня на крепкую скалу. Я похож на человека, который в 20 лет мог бы сказать, что у Бога длинная седая борода, и над которым смеется тот, кто считает Юргена великой книгой [Роман Джеймса Бранча Кейбелла, который был широко известен в 1920-х годах]; он думает, что у Бога длинная седая борода, слишком утомлен, слишком равнодушен к [sic] далекому от них мнению, чтобы заботиться об объяснении или двусмысленности, и те же люди молчат, потому что их маленькие меченые умы находят то, что их озадачивает, и видят на нем знак. И потому я не стану объяснять даже тебе, что я понимаю под человеком чести.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Воскресенье, 3 ноября 1926 года

Дорогой Том,

Сегодня воскресенье, около 12:30 ночи. Весь день я была в театре, днем репетировала, а весь вечер делала рисунки для шоу «Гильдия». Сегодня утром я зашла в офис «Вестерн Юнион», чтобы отправить тебе телеграмму, но снова вышла. Я слишком часто отправляю тебе телеграммы, ты устанешь от этого, и что тогда. Это большой соблазн – послать тебе такое срочное сообщение, и так здорово получить ответ. Письма остывают, я уверена, по дороге. Вчера у Агнес Морган был день рождения, вечером компания и сотрудники устроили для нее вечеринку. Это была скромная вечеринка, соответствующая случаю. Единственными людьми, не принадлежащими к ближайшему окружению драматурга, были мистер и миссис Эрнест Бойд [Эрнест Бойд был ирландским литературным критиком, наиболее известным по книге «Исследования десяти литератур» (Нью-Йорк, 1925). Его жена, Мадлен, должна была стать агентом Вулфа по продаже «Взгляни на дом свой, Ангел»] и молодая леди, имени которой я не запомнила.

Я очень подробно расспросил мистера Бойда о возможной работе для его умного молодого друга, который сейчас учится в Оксфорде. Он, похоже, считал, что кино – это единственное решение. По всей видимости, он зарабатывает на жизнь переводами и говорит, что это нищенское существование. По его словам, деньги приносит написание рассказов. Хороший рассказ принесет 500 долларов или больше. Я просто передаю тебе информацию. Я хочу, чтобы ты встретился с ним, как только вернешься, он в курсе всех дел литературного мира. Последние несколько дней казались невозможными, что вы вернешься. Мысль о том, что мы можем увидеться, похожа на то, как иногда во время ночной прогулки ты смотришь на звезду, и по мере того, как ты идешь к ней, звезда кажется все дальше и дальше. Ты когда-нибудь так делал? Смотрела ли я на звезду? Я должна вывести себя из уныния. У меня здесь есть подруга, английская актриса Гертруда Кингстон. Она отплывает в субботу, я передаю ей небольшой пакет для тебя, чтобы она оставила его в «Америкэн Экспресс». Ты спросишь посылку на твое имя. Ничего особенного, просто будет приятно, если кто-то возьмет его на хранение. Мисс Кингстон – милая женщина. Ей уже немало лет. Раньше она была очень успешной актрисой, но, боюсь, сейчас ей приходится нелегко. Она очень выдающаяся. Я давно не получала от тебя писем, но, несомненно, ты пишешь все в книгу. Я легла спать, сейчас ночь вторника, или 2 часа ночи среды. Только что пришла с генеральной репетиции «Глиняной тележки», я устала до смерти. В актерском составе около 15 новых людей, ты бы видел, как они выглядели, у них бороды накладные, пальто застегнуты сзади, а не спереди, просто ужас, мы с Лиш закатили истерику на верхнем этаже. У меня так болят глаза от пристального взгляда и света, что я не смогу много писать. Надеюсь, что скоро получу письмо, оно так много для меня значит. Если завтра его не будет, я отправлю телеграмму. Единственное время, когда я не думаю о тебе, – это когда мне приходится выполнять очень сосредоточенную работу. Как только это заканчивается, я иду к тебе, разговариваю с тобой и живу в другом мире. Я часто произношу твое имя вслух и обнаруживаю, что на самом деле протягиваю к тебе руки. Сегодня я очень устала, мой рабочий день длился с 9:30 утра до 1:00 ночи, довольно длинный день, последние несколько дней надо мной висит облако депрессии. Если я смогу вырваться в субботу, то поеду с Лилиан в Вестпорт, возможно, деревня меня взбодрит. Но только одна вещь может подбодрить меня, это ты. Благослови тебя Господь, Том, дорогой, целую тебя на ночь. Я плачу, как раньше, когда ты говоришь мне ужасные вещи. Я люблю тебя, верна тебе навсегда.

В «Диббуке» есть персонаж, которого называют плакальщицей – это я, очень похожа.

От Алины Бернштейн

[Нью-Йорк]

Четверг, 4 ноября [1926 года]

Дорогой Том,

Я не совсем поняла телеграмму, которую получила от тебя сегодня, в ней, среди прочего, говорилось: «Континент Декабрь», означает ли это, что ты верен себе и вернешься в декабре, или это означает, что ты отправляешься на европейский континент в декабре. Такое общение очень сложно. Сегодня утром я отправила тебе письмо. Бог знает, что ты из него сделаешь, но я постаралась сделать все возможное, чтобы простым языком попросить тебя вернуться. Конечно, самое печальное, что тебе недостаточно заботы, чтобы вернуться. Я сразу же вышла и ответила на твое письмо, думая, что оно означает то, что ты возвращаешься домой, а потом, перечитав его, обнаружила, что, возможно, ошиблась, ты говорил, что хочешь провести месяц в Оксфорде и две недели в Германии. Я прожила в счастье около получаса. Думаю, тебе нужно снова быть рядом со мной. Твое письмо дикое и нервное, я хочу быть с тобой и сделать тебя счастливым. Ты, конечно, должен знать, как велика моя любовь к тебе, как глубока и сильна моя привязанность. В последнем письме ты написал мне несколько горьких слов, и если бы я не знала так хорошо твой разум, я бы рассердилась. И вот я здесь, чувствительная к каждому слову, которое ты мне посылаешь. Я веду с тобой столько разговоров в течение дня. Ты сказал в своем письме, что я никогда ничего не бросала ради тебя, что это такое, ты же знаешь, я не видела своих друзей в прошлом году. Что именно ты имеешь в виду, я не знаю. В мире нет ничего, от чего бы я ни отказалась, чтобы быть с тобой. Неужели ты думаешь, что меня здесь что-то волнует? Меня больше не интересует даже моя работа, которая кормила меня последние несколько лет. Впервые в жизни работа не доставляет мне удовольствия. Это рутина, я с трудом справляюсь с ней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.