- -
- 100%
- +
Я затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова, слушал рассказ этого человека о трудном и опасном путешествии. И потом много недель после этого я рисовал в своем воображении героические приключения, которые происходили со мной во время путешествия на таинственный запад. Этот человек много рассказывал нам о своей родине. Он говорил, что земля там богаче, что там и люди живут лучше, чем здесь. Поэтому он не захотел оставаться у нас и решил вернуться домой, даже рискнул вновь столкнуться со смертельными опасностями.
Вскоре наступила весна и я с вожделением смотрел на реку, предвкушая удовольствие первого купания. С окон нашего дома уже были сняты овечьи шкуры и солнце весело бродило по трем нашим комнатам.
– Плохие времена настали, Элизабет, – сказал отец. – Раньше тоже не было ничего хорошего, но с тех пор, как Джамадаром стала эта свинья…
– Тише, – прошептала мать, показывая на открытое окно.
Отец замолчал, прислушался. Мы услышали чьи-то шаги и в дверном проеме появилась тень человека. Отец вздохнул с облегчением.
– А! – воскликнул он. – Это же наш добрый брат Иохансен. Входи, брат Пит, и расскажи нам новости.
– О, новости есть! – воскликнул пришелец. – Вместо старого коменданта назначен новый по имени Ортис, он из приближенных самого Ярта. Что ты думаешь по этому поводу?
Брат Пит стоял между отцом и матерью, спиной к последней, так что он не мог видеть, как мать отчаянно замигала отцу, предостерегая его от лишней болтовни. Я видел, как отец нахмурился, видимо ему не понравилось предостережение матери, и когда он заговорил, слова его были именно такими, какими должны были быть у человека, пострадавшего за болтовню.
– Как я могу думать о том, что делают Двадцать Четыре?
– Я тоже не могу обсуждать их действия, – быстро ответил Иохансен, – но между нами ведь мы можем высказаться открыто и облегчить душу, а?
Отец пожал плечами, отвернулся. Я видел, что он весь кипит от желания облегчить душу ругательством на тех дегенеративных тупых животных, которые уже целое столетие правили землей. Он в детстве еще слышал рассказы о торжестве цивилизации, о счастливой жизни, о том, как и когда все это было утрачено.
Мои родители пытались зажечь во мне искру угасшей культуры в жалкой надежде, что когда-нибудь придет день, когда мир выкарабкается из вонючей слизи невежества, куда его столкнули Калькары, и эта искра вспыхнет ярким пламенем.
– Брат Пит, – сказал наконец отец. – Я должен идти к сборщику налогов и отнести ему три овцы. – Он старался говорить спокойно, хотя это было нелегко для него. Горечь и досада слишком явно звучали в его голосе.
– Да, да, – сказал Пит. – Я слышал об этом деле. Новый сборщик смеялся над тобой у Гофмейера. Он считает, что это очень удачная шутка и собирается продолжить ее.
– О, нет! – воскликнула мать. – Он не сделает этого.
Пит пожал плечами.
– Может он просто шутит? Эти Калькары большие шутники.
– Да, – Сказал отец. – Они большие шутники. Но когда-нибудь и я сыграю с ними шутку. – И он зашагал к стойлу.
Мать встревоженно посмотрела ему вслед, а затем перевела взгляд на Пита, который вышел за отцом.
Мы с отцом повели овец сборщику. Это оказался маленький человечек с копной рыжих волос, тонким носом и двумя близко посаженными газами, его звали Сур. Как только он увидел отца, злоба перекосила его лицо.
– Как твое имя, человек? – спросил он надменно.
– Юлиан Восьмой, – ответил отец. – Вот три овцы – налог за месяц.
– Как ты назвал себя? – рявкнул Сур.
– Юлиан Восьмой, – повторил отец.
– Юлиан Восьмой! – заревел Сур. Я полагаю ты слишком интеллигентен, чтобы быть братом такому, как я?
– Брат Юлиан Восьмой, – угрюмо повторил отец.
Загнав овец, мы направились домой, но тут снова услышали голос Сура.
– Ну?
Отец вопросительно повернулся к нему.
– Ну? – повторил Сур.
– Я не понимаю, – сказал отец. – Разве я не выполнил то, что требует закон?
– Вы что здесь с ума посходили? – выкрикнул Сур. – В западных тевиосах сборщики налогов не живут только на свое нищенское жалование. Граждане приносят им небольшие подарки.
– Хорошо, – спокойно сказал отец. – В следующий раз принесу тебе что-нибудь.
Посмотрим, – рявкнул Сур.
По пути домой отец не проронил ни слова. Он молчал и во время ужина, состоящего из овечьего сыра, молока и лепешек. Я был ужасно зол, но то, что я рос в атмосфере страха и террора, научило меня держать язык за зубами.
Закончив ужин, отец резко вскочил, так что стул отлетел к противоположной стене, и изо всех сил ударил себя кулаком в грудь.
– Трус! Слизняк! – закричал он. – О Боже! Я не могу вытерпеть этого! Я сойду с ума, если буду и дальше терпеть эти издевательства! Я больше не мужчина! Теперь нет мужчин. Все мы черви, которых эти свиньи топчут ногами, грязными копытами. И я не осмелился ничего сказать! Я стоял молча, пока этот подонок оскорблял меня, плевал на меня! Я все терпел и что-то жалобно мычал. Это невыносимо!
Прошло всего несколько поколений, а они вытравили мужество у американцев. Мои предки сражались под Бункер Хилл, при Геттисбурге, Сан-Хуане, Шато Тьери. А я? Я преклоняю колени перед каждым дегенератом, которого назначили на должность из Вашингтона. И все они не американцы, и даже не земляне. Я склоняю голову перед этими вонючими с Луны – Я, представитель самого великого народа на Земле!
– Юлиан! – воскликнула мать. – Будь осторожен, дорогой. Кто-нибудь может услышать.
Я увидел, что она дрожит.
– А ты разве не американка? – прорычал он.
– Юлиан, не надо, – взмолилась она. – Я ведь беспокоюсь не о себе, ты это знаешь. Я беспокоюсь о тебе и моем мальчике. Я не хочу, чтобы тебя забрали, как это случилось со многими, кто говорил то, что у него на душе.
– Я знаю, дорогая, – сказал он после паузы. – Я беспокоюсь за тебя и сына, ты беспокоишься за меня и сына. И все продолжается по старому. О, если бы нас было побольше, если бы я мог найти тысячу мужчин, которые бы осмелились выступить против завоевателей.
– Тише, – предупредила мать. – Вокруг столько шпионов. Каждый может оказаться им. Поэтому я предупредила тебя, когда пришел Пит.
– Ты подозреваешь Пита? – спросил отец.
– Я ничего не знаю, но я боюсь всех. Так жить страшно. Но я живу в этом страхе все время и моя мать жила также. И ее мать тоже. Я никогда не смогу привыкнуть к этому страху.
– Американский дух согнут. но не сломан, – сказал отец. – Будем надеяться, что он никогда не будет сломан.
– Если наше сердце страдает вечно, – сказала мать, – оно никогда не сломается. Но это очень трудно так жить. Трудно когда мать даже не хочет приносить в мир ребенка. – Она взглянула на меня. – Потому что его ждут страдания и унижения. Я всегда хотела иметь много детей, но я боялась этого. Особенно я боялась, что будут девочки. Быть девушкой в такое ужасное время…
После ужина мы с отцом подоили овец и крепко заперли овчарню. Больше всего мы боялись собак. Их с каждым годом становилось все больше и они были наглее. Теперь они бегали стаями и человеку было небезопасно выходить на улицу по ночам. Нам было запрещено иметь не только огнестрельное оружие, но даже луки, стрелы. Так что мы не могли отгонять собак и те, чувствуя нашу слабость, стали подходить к нашим домам все ближе и ближе.
Это были большие собаки, бесстрашные и сильные. А одна стая состояла из поистине огромных собак. Отец сказал, что это помесь колли и черных овчарок. Это были хитрые, свирепые собаки. Они наводили ужас на весь тевиос.
Мы назвали их Адские Псы.
3. Адские псы
Когда мы вернулись домой с молоком, пришли Джим Томисон и его жена Молли Шихан, которые жили на соседней ферме на расстоянии полумили вверх по реке. Они были нашими лучшими друзьями. Только им мои родители доверяли полностью и говорили с ними совершенно открыто. Мне, мальчишке, было странно видеть, что такие большие и сильные мужчины, как мой отец и Джим Томпсон боятся говорить то, что думают. И хотя я сам вырос в такой атмосфере страха и подозрений, я никогда не мог примириться с той печатью трусости, что лежала на всех нас.
Но я знал, что отец мой не трус. Он был высоким, сильным, с хорошими мускулами. Я не раз видел, как он дрался, а однажды, защищая мать, он голыми руками убил вооруженного воина Каш Гвард. Сейчас этот солдат был закопан в нашей овчарне, а его оружие, тщательно смазанное и завернутое в тряпки, было спрятано в разных местах. Все было сделано чисто и никто нас ни в чем не заподозрил. Но оружие оставалось еще у нас.
Джим тоже уже столкнулся с новым сборщиком налогов Суром, и сейчас был очень зол. Джим тоже был высоким сильным мужчиной с гладко выбритым, как у всех американцев, лицом. Американцами мы называли потомков тех. кто жил здесь еще до Великой Войны. У настоящих Калькаров бороды просто не росли. Они прибыли сюда на огромных кораблях. Время шло корабли сломались и никто не знал, как сделать новые. Так что Калькары больше не прибывали с Луны на Землю.
Для нас это было хорошо, но произошло слишком поздно, так как Калькары плодились, как кролики. Чистокровных калькаров осталось мало, но появилось миллионы полукровок, которые были ничем не лучше Калькаров. Мне даже казалось, что они ненавидят нас, чистокровных землян больше, чем чистокровные Калькары, выходцев с Луны.
Джим совершенно обезумел. Он говорил, что больше не будет терпеть этого, что лучше погибнуть, чем жить в таком ужасном мире. Но я не принимал этого всерьез. Такие разговоры я слышал с самого детства. Жизнь была чрезвычайно трудной – работа, работа и взамен скудные средства к существованию. Никаких удовольствий. Никакого комфорта. Минимум жизненных удобств. Улыбка была редким явлением даже среди детей. А уж взрослые никогда не смеялись. Трудно убить душу ребенка, а души взрослых уже были мертвы.
– Ты сам виноват, Джим, – сказал отец. Он всегда сваливал все беды на Джима, так как его предки до Великой Войны были механиками и техниками, которые никогда не вмешивались в политику и жили в мире своих машин. – Твои предки никогда не сопротивлялись пришельцам. Они с радостью подхватили идею всеобщего братства, которую Калькары принесли с Луны. Они, раскрыв рты слушали эмиссаров Калькаров. Они могли бы успешно сражаться с пришельцами и отстоять нашу страну, но они не сделали этого. Они слушали фальшивых пророков и вложили все свои силы, все искусство в руки жалкого проданного правительства.
– Ну: а твои предки, – возразил Джим, – были слишком богаты, ленивы, пассивны даже для того, чтобы голосовать. Они всячески давили на нас, стремясь выжать как можно больше прибыли для себя.
– Старая болтовня. – рявкнул отец. – Никогда не было более свободного, независимого, процветающего класса, чем американский рабочий двадцатого века. И ты еще говоришь! Мы были первыми, кто вступил в борьбу, кто дрался и умирал, чтобы сохранить величие Капитолия в Вашингтоне. Но нас было слишком мало и теперь знамя Калькаров развевается на Капитолии, а тех, кто еще хранит гордый звездно-полосатый флаг, наказывают смертью.
Он быстро подошел к камину, вынул один кирпич, сунул руку в отверстие и повернулся к нам.
– Но даже после того, как я опустился и деградировал, – воскликнул он. – Во мне сохранилась капля мужества. У меня хватает сил презирать их, как презирали их мои отцы. Я сохранил то, что было передано мне, чтобы я передал это своему сыну, а тот должен сохранить и передать своему сыну. Я должен научить его умирать за это, как умирали мои предки, как готов умереть и я.
Он вынул небольшой сверток и, держа его за углы, развернул перед нами: продолговатый кусок ткани с красно-белыми полосами и голубым квадратом, усыпанным звездами, в углу.
Джим и Молли вскочили на ноги, а моя мать со страхом посмотрела на дверь. Они долго стояли молча и смотрели на ткань, затем Джим подошел к отцу, встал на колено, взял ткань заскорузлыми пальцами и, поднес ее к губам. При свете свечи на столе эта сцена производила потрясающее впечатление.
– Это знамя, сын мой, – сказал мне отец. – Это символ былой славы, знамя твоих отцов, которое сделало мир пригодным для жизни. Обладание знаменем карается смертью, но когда я умру, храни его и ты, как хранил его я. Храни его пока не придет время гордо поднять его верх.
Я почувствовал, что слезы щиплют мне глаза. Я не мог сдержать их и отвернулся, чтобы скрыть это. Я отвернулся к окну, прикрытому овечьей шкурой, отодвинул ее и стал смотреть во тьму. И тут я заметил чье-то лицо, смотрящее в комнату. Никогда в жизни я не был так быстр, как сейчас. Я одним прыжком подскочил к столу, смахнул с него свечу, погрузив комнату во мрак, вырвал из рук отца знамя и сунул его снова в тайник. Затем я быстро нашел кирпич и заткнул отверстие.
Страх и неуверенность так глубоко укоренились в душах людей, что четверо, бывшие в комнате, даже не удивились моему поступку. Они поняли, что для такого поведения у меня есть основания. когда я нашел свечу и снова зажег ее, они стояли без движения, полные напряжения. Они не спрашивали меня ни о чем. Первым нарушил тишину отец.
– Ты слишком неловок, Юлиан, – сказал он. – Если тебе нужна свеча, ты мог бы взять ее спокойно и аккуратно. Но ты всегда такой, у тебя все валится из рук.
Он пытался говорить сердито, но это была всего лишь попытка обмануть того, кто подсматривал за нами. Эти слова были предназначены ему.
Я вышел в кухню, выскользнул на улицу через заднюю дверь и, крадучись прячась в тени, обошел дом. Ведь тот, кто подсматривал, стал свидетелем величайшей измены.
Ночь была безлунная, но ясная. Я хорошо видел во всех направлениях, так как наш дом стоял на холме. К юго-западу от нас по склону холма извивалась тропинка. Она вела к старому, давно заброшенному и сгнившему мосту. И там я ясно разглядел на фоне ночного неба силуэт мужчины. З плечами у него был мешок. С одной стороны это было хорошо, так как этот человек и сам занимался недозволенным промыслом. Я тоже много раз таскал узлы и мешки по ночам. Это был единственный способ скрыть свой доход от сборщика налогов и оставить кое-что на пропитание семьи.
Эти ночные вылазки при старом сборщике налогов и нерадивом коменданте были не так опасны, как могло показаться, хотя за них полагалась десятилетняя каторга на угольных шахтах, а в отдельных случаях и смерть. В основном смерть полагалась в том случае, если человек хотел скрыть то, что комендант или сборщик налогов хотели бы заполучить себе.
Я не пошел за человеком, так как был уверен, что он такой же, как и мы, и вернулся в дом. И в течение всего оставшегося вечера мы говорили только шепотом.
Отец и Джим, как обычно говорили о Западе. Им очень хотелось верить, что где-то далеко есть уголок, где американцы живут свободно и независимо. где нет сборщиков налогов, нет Каш Гвард, нет Калькаров.
Прошло минут сорок пять. Молли и Джим уже собирались домой, как вдруг в дверь постучали, а затем она широко распахнулась, хотя отец еще не успел пригласить войти. В дверях мы увидели Пита Иохансена, улыбающегося нам. Мне никогда не нравился Пит. Это был длинный нескладный человек, у которого улыбались только губы, а глаза никогда. Мне не нравилось то, как он смотрит на мою мать, когда думает, что его никто не видит. Мне не нравилась его привычка менять женщин по два раза в год. Это было слишком даже для Калькаров. Когда я смотрел на Пита, у меня было ощущение, что я голыми ногами наступаю на змею.
Отец приветствовал Пита. – Входи пожалуйста, брат Иохансен. – Джим же только хмуро кивнул, так как Пит смотрел на Молли, как на мою мать. Обе женщины были очень красивы. Я никогда не видел женщины, более красивой, чем моя мать. А когда я вырос, я повидал много людей, я всегда удивлялся, как мой отец смог удержать ее. Я тогда понял, почему она все время сидит дома или находится вблизи его. Она никогда не ходила даже на рынок, куда обычно ходили все женщины.
– Что привело тебя так поздно, брат Иохансен? – спросил отец.
Тех, в ком мы не были уверены, мы всегда говорили «брат», как это предписывалось законом. Я ненавидел это слово. Мне казалось, что оно означает врага.
– Я преследовал свинью, – ответил Пит. – Она побежала в том направлении, – и он махнул рукой в сторону рынка. При этом движении плащ его приоткрылся и он выронил пустой мешок. Я сразу понял, что это именно он заглядывал в наше окно. Пит схватил мешок с плохо скрытым замешательством и затем он протянул мешок отцу.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.