- -
- 100%
- +
– Где ты была? – сердито спросила Лида. – Я тебя с самого утра ищу!
– Зачем?
– Хотя бы затем, чтобы ты показала, что берешь с собой. Багаж наш крайне ограничен, каждый золотник на вес золота, извини за дурацкий каламбур, – объяснила Лида. И добавила недовольным тоном: – Представь, Надя заявляет, что не поедет. Конечно, нельзя принимать ее слова всерьез, но…
– Лида, это я не поеду, – перебила Вера.
Лида замерла, как в игре «живые картины».
– Как?.. – чуть слышно проговорила она.
– Вот так. Я остаюсь.
– Но… Нет, погоди… Да ты с ума сошла! – воскликнула Лида. – Вера! Ты что?! Ты же больше всех хотела уехать!
– А теперь не хочу, – отрезала та.
– Забыла, что этот, в кожанке, сказал?!
– Я ничего никогда не забываю, – еще больше сузив узкие сверкающие глаза, проговорила Вера. – Я остаюсь.
– Но я не могу тебя оставить! – вскрикнула Лида.
– Я не Надя. Сама решаю, что мне делать.
И, не сказав больше ни слова, Вера вошла в дом.
Лида, уже одетая в дорогу, смотрела в окно гостиной, как, стоя у груженой телеги, Надя разговаривает с Пашей Кондратьевым. О чем они говорят, слышно не было, но и значения это уже не имело.
– Почему ты не хочешь, чтобы я вас до станции проводила? – спросила Вера. – Не понимаю.
Лида закрыла руками лицо. Потом убрала руки и с недоумением обвела взглядом комнату.
– Что же я делаю?.. – чуть слышно проговорила она. – Вера!
– Что?
– Я все-таки должна тебе объяснить. – В Лидином голосе решимость соединялась со смятением. – Чтобы ты не считала меня предательницей.
– Да я и не считаю, – пожала плечами Вера. – У каждого свои резоны.
– Тут не о резонах… Вера, я жду ребенка.
Если бы Лида плеснула сестре в лицо холодной воды, эффект был бы меньше.
– То… то есть… – с трудом выговорила оторопевшая Вера. – От Федора?! Господи, что я спрашиваю… От кого же еще. – Она подошла к Лиде, потом отшатнулась от нее, потом подошла снова. – И ты уезжаешь? Ждешь от Федора ребенка – и уезжаешь?!
– Именно потому уезжаю, – мертвым голосом ответила Лида.
– Ты просто… просто… – Вера не находила слов. – У тебя мозги набекрень!
– Ну как же ты не понимаешь? – с тоской произнесла Лида.
– Я понимаю! Я вот именно понимаю! – воскликнула Вера. – Невозможно уехать от отца своего ребенка, вот что я понимаю!
– А как я ему скажу, этому ребенку, что один его дед убил другого? – Тихая укоризна сменилась в Лидином голосе возмущением. – А потом его отец убил своего отца… О господи! Кем он вырастет, зная такое? Как он вообще вырастет во всем этом ужасе? Об этом ты подумала? Или для тебя все это норма теперь? Как для того, в кожанке?
Пока Лида произносила свою возмущенную тираду, Вера успокоилась.
– То есть Федор о ребенке не знает? – уточнила она.
– Нет.
Вошла Надя, и разговор старших сестер прервался.
– Присядем на дорогу, – сказала Лида.
Молчание трех сестер, последний раз сидящих рядом на стульях в родном доме, было таким же осязаемым, как горе. Когда Надя была совсем маленькая, Лида и Вера, тоже не взрослые, составляли эти стулья и играли вместе с ней в поезд.
Лида встала первая, взяла Надю за руку. Вера пошла было за ними к двери, но Лида остановила ее.
– Не ходи, – чуть слышно сказала она. – Простимся здесь. Пожалуйста.
Лида отпустила Надину руку и обняла Веру – порывисто, отчаянно. Надя заплакала. Лида взяла ее за руку снова и, увлекая за собою, выбежала из комнаты.
Когда телега, увозящая сестер, скрылась из виду, Вера прижалась лбом к холодному оконному стеклу и с тем упорством, которое ужасало маму, еще когда Вере было лет пять, произнесла:
– У меня все получится. Иначе быть не может.
На аллее, ведущей от парковых ворот, показался всадник. Увидев его, Вера ахнула и выбежала из комнаты.
Федор протянул ей бумагу, даже не спешившись.
– Все сделал, что ты говорила, – сказал он. – Передай Лиде.
Вера быстро пробежала глазами эту бумагу с синей печатью.
– «…постановлением Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов… музей-заповедник Ангелово…» Федя! – воскликнула она. – Я же к тебе вчера только приходила! И ты за один день успел?!
Федор спрыгнул с коня. Он смотрел на Веру такими глазами, что ей показалось, он не слышит ее слов.
– Ты сказала, она ко мне вернется, если сделаю, – произнес он едва ли не с исступлением. – Передай ей поскорее.
Его чувство было таким неприкрыто сильным, что Вера растерялась. Впрочем, лишь на мгновение.
– Это невозможно, – сглотнув, проговорила она.
– Почему? – не понял он. И тут же воскликнул: – Что с ней?!
– Она уехала. В Париж.
Федор побледнел так, что Вере стало страшно.
– Когда? – помолчав, выговорил он.
Вера колебалась опять-таки не дольше мгновения. Что значит какая-то ложь, когда на кону вся ее жизнь?
– Вчера утром, – ответила она. И поспешно добавила: – Я не знала, что Лида уезжает! Она… в один час собралась…
Может, если бы известие о Лидином отъезде было для Федора меньшим потрясением, он догадался бы, что Вера врет. Или спросил бы еще кого-нибудь. Но ему было не до расспросов, да и все, что Лида высказала в последнюю их встречу, не располагало к сомнениям.
Не сказав больше ни слова, он медленно пошел прочь.
– Федя! – Вера догнала Федора, обежала его, пытаясь заглянуть ему в лицо. – Ну что ты? Она… она… Лида тебя недостойна! А я все сделаю! Давай потом все обсудим, хорошо? – попросила она. – И про музей, и вообще…
Все-таки Федор Кондратьев был не тем человеком, который дал бы себя сломить даже очень сильному горю. Когда Вере удалось поймать его взгляд, в его глазах уже не было смятения.
Правда, ничего в них не было – они зияли темной пустотой.
– Не будет «потом», – коротко произнес он.
– Почему не будет? – растерялась Вера.
Федор не ответил и не остановился.
– Я же из-за тебя здесь осталась! – в отчаянии закричала она ему вслед. – Только из-за тебя!
Федор не обернулся. Конь, которого он не привязал, пошел вслед за хозяином. Остолбенев, Вера смотрела, как в конце аллеи он вскакивает на коня.
– Тогда зачем я осталась?.. – в ужасе проговорила она. – Что же я наделала?!
Тишина стояла в музейном зале, мрак окутал его. И свеча, которую Вера держала в поднятой руке, не могла развеять этот мрак. Сурово смотрели лики с икон, таинственно улыбались драконы на китайских вазах, блики дрожали на лепестках золотой розы…
– Что же теперь делать? – с тоской проговорила Вера, обводя взглядом Ангеловскую коллекцию: – Зачем мне все это?!
Неизвестно, сколько она стояла бы здесь в ужасе и отчаянии, если бы не стук во входную дверь. В этом стуке ужаса было не меньше, чем в Вериной душе.
Она поскорее задула свечу и на цыпочках выбежала из зала.
– Вера! Верочка, открой, это я! – послышалось с крыльца.
– Господи! Что случилось?! – воскликнула она, распахивая дверь.
– Ничего не случилось, Верочка! – торопливо проговорила Надя. – Я просто вернулась.
Вид у нее, стоящей на крыльце, был такой жалостный, что дрогнуло даже Верино сердце. Вся мокрая, замерзшая, лицо в угольной пыли…
– Я вышла на полустанке, – сказала Надя.
– Этого только не хватало! – воскликнула Вера и, схватив сестру за руку, втащила в дом.
Через полчаса Надя, уже отмытая и укутанная в теплое одеяло, сидела на своей кровати и пила заваренный кипятком зверобой с хлебом, а Вера ходила по комнате и отчитывала ее:
– Как только тебе в голову такое пришло? Ты понимаешь, что с тобой могло случиться? Одна на железной дороге! Тебя могли убить, могли в детприемник забрать! А Лиде теперь каково, ты представляешь?
– Я Лиде записку оставила. – Надя шмыгнула носом. – Написала, что в Ангелово возвращаюсь. Верочка… – жалобно проговорила она. – Лида ведь сама говорила: нельзя предавать родной дом. А потом… С ней что-то случилось. Может, ее оборотень заколдовал?
– Надоели глупости! – сердито воскликнула Вера.
– Я тебе во всем-всем буду помогать! – горячо проговорила Надя. – И мы с тобой все сохраним. А потом Ангел-хранитель вернется, и все опять будет хорошо. И Лида приедет обратно.
– Ложись спать, – устало сказала Вера. – Ничего теперь не поделаешь. – И повторила не для сестры уже, а для себя самой: – Ничего не поделаешь…
Глава 11
В свои тридцать пять лет Геннадий Петрович Хопёр был лысоват, полноват и втайне переживал по этому поводу. Впрочем, солидное положение, приобретенное им в советской иерархии, позволяло гнать от себя переживания подобного рода. Да и женщины, как он однажды догадался, считали такое положение не менее важным для мужчины качеством, чем высокий рост и стать. Даже более, может, важным качеством они это считали.
Произнося все это едва ли не вслух, Геннадий Петрович вышел из автомобиля перед особняком и, бросив шоферу: «Ожидай. Дам знать», – поднялся на крыльцо.
В зале ангеловского дома шла та самая гулянка, которую кто-то, может, назвал бы нэпманской и нуворишеской, но товарищ Хопёр любил. И то – плохо ли? Зал чистый, просторный, на стенах картины висят, другие всяческие произведения искусства в стеклянных витринках расставлены, а главное, люди собрались солидные, женщины красивые. Умеет Вера Андреевна приятную вечеринку организовать, в этом ей не откажешь. Да и ни в чем ей не откажешь – женщина на все сто, чего уж.
Хопёр окинул цепким взглядом собравшихся. Знакомых много, а кто и незнакомый, про того все равно понятно, кто он есть такой. Либо человек партийный, начальник среднего или даже более высокого, как и сам Хопёр, пошиба, либо техническая интеллигенция, инженер какой-нибудь то бишь, либо богема, либо нэпман. Типичная картина года одна тысяча девятьсот двадцать девятого, в котором всем им пришлось жить. И жить, грех жаловаться, неплохо.
Когда Хопёр вошел в зал, гости слушали музыкальный номер – шикарную певицу в золотом платье и в эдаких каких-то туфельках, в которых непонятно как и ходят. Хопёру, во всяком случае, это было непонятно.
А вот Верочку певицыными туфельками не напугаешь. Она и сама вон на каких высоченных каблуках, но походка у нее от этого только соблазнительнее выглядит. Вообще, надо сказать, в свои двадцать семь лет – Хопёр недавно как раз ознакомился с личным делом – Вера Андреевна Ангелова, русская, беспартийная, из дворян, выглядит так, что мужчины при одном ее виде слюни пускают. И умеют же эти женщины!.. Вроде ничего особенного в Вериной внешности нету, на Хопёров вкус, пожалуй, тонковата она, резковата и не блондинка, а шатенка, и глаза хотелось бы не темные и узкие, а голубые и огромные, как озера. А все-таки выглядит так эффектно, что Хопёр с большим удовольствием за ней приударил бы. Если б не боялся нарваться на едкое словцо – язычок у Веры Андреевны не дай бог, лучше не связываться даже ему, хоть он и непосредственный ее начальник.
Песня – романс, что ли? Хопёр в этом не разбирался – закончилась. Все зааплодировали. Увидев Хопёра, Вера подошла к нему с самой обворожительной улыбкой.
– Геннадий Петрович! – воскликнула она. – Как мы все рады!
При этих словах, да пока Хопёр прикладывался к Вериной ручке, какая-то бледная девица пошла к выходу из зала. Хопёр на это внимания не обратил, а вот один из мужчин, наоборот, обратил самое пристальное внимание и двинулся вслед за девицей.
Он догнал ее уже за дверями зала и окликнул:
– Надежда Андреевна! Здравствуйте.
Надя остановилась и вгляделась в его лицо. Некрасивое, но не отталкивающее – наоборот, чем-то привлекательное. Человечным выражением, видимо. Впрочем, все равно.
– Здравствуйте. Разве мы знакомы? – спросила она.
– Вера Андреевна говорила, что у нее есть сестра, – ответил он. – Я догадался, что это вы.
– Как вы могли догадаться? – пожала плечами Надя. – Мы с Верой совсем непохожи.
– Ошибаетесь. – Он покачал головой. – Внешне – да, непохожи. Но по сути – очень.
– Вы ясновидящий? – усмехнулась Надя.
– Я врач. Неплохой диагност, – объяснил он. И представился: – Семен Борисович Фамицкий.
– Надя. Ангелова. Извините, я должна идти.
– Почему? Смотрите, как весело!
С этими словами он неожиданно открыл обе створки дверей, ведущих в зал. Скорее всего, сделал это не без умысла – чтобы Надя не смогла отвертеться, представ в широко распахнутых дверях перед всеми гостями.
Все в самом деле обернулись к ней. Кроме, может быть, Хопёра: он в этот момент как раз намеревался выпить на брудершафт с Верой, их руки были переплетены.
– Надежда Андреевна! – раздались многочисленные голоса. – Что это вы нас покидаете?
Однако Надя, несмотря на юный свой возраст, была не из тех, кого можно заставить делать то, что сама она делать не хочет.
– Извините. Я должна идти, – сказала она.
И закрыла двери зала.
На этот раз Фамицкий догнал ее у лестницы, ведущей на второй этаж.
– Надя! Почему вы уходите? – спросил он.
– Не выношу, когда мне что бы то ни было навязывают, – сердито ответила она.
– Странно, – пожал плечами он.
Надя не поняла, что означают его слова, и любопытство заставило ее приостановиться.
– Что вам странно? – спросила она.
– Что у вас сильный характер. Судя по внешности, он должен быть другим.
Резко повернувшись, Надя ушла, не обращая больше внимания на внимательно смотрящего ей вслед Семена Фамицкого.
Он вернулся в зал как раз в тот момент, когда корпулентный мужчина в кителе выговаривал Вере:
– Однако некрасиво так-то. Брезгует нами ваша сестрица, что ли?
– Что вы, товарищ Самохвалов! – улыбаясь самым очаровательным образом, возразила Вера. – Она нездорова просто.
– Ну так и лежала бы в кровати, раз нездорова, – недовольно заметил тот. – А то, понимаешь, выказывает пренебрежение.
– В самом деле, – кивнула Вера. – Сейчас скажу ей, чтобы легла. Пейте шампанское, товарищи! – напомнила она, идя к двери.
– Вера Андреевна, а брудершафт? – напомнил Хопёр. – Давайте-давайте! Пора на «ты» переходить.
– Конечно, Геннадий Петрович, – улыбнулась Вера.
Она и Хопёр снова взяли наполненные бокалы. Когда, допив шаманское до дна, Хопёр страстно поцеловал Веру в губы, все встретили это аплодисментами.
– Вот теперь – на «ты»! А, Верочка-красавица? – подмигнул Хопёр.
– Да!
Верино лицо сияло так, что самый подозрительный тип не усомнился бы в том, что она абсолютно счастлива. Под всеобщий радостный вопль Хопёр поцеловал ее снова.
– Вот это я понимаю! – одобрительно заметил товарищ Самохвалов.
– Что понимаешь, а? – Незаметно подошедшая сухопарая супруга ткнула его пальцем под ребро и зловеще напомнила: – Смотри у меня!
Пока Самохваловы выясняли отношения, а гости выпивали, Вера снова направилась к двери.
– Куда ж ты, красота моя? – завопил Хопёр. – У меня для тебя сюрприз!
– Буквально на пять минут, Геннадий Петрович.
Вера приветливо помахала ему. Блеснуло на ее среднем пальце кольцо с изумрудом.
– Гена! Для тебя теперь Гена, – напомнил Хопёр.
Она потрепала его по щеке и пообещала:
– Сейчас вернусь, Геночка.
Выйдя из зала, Вера вынула из сумочки белый платочек и брезгливо вытерла губы, не обращая внимания на то, что и яркая помада при этом стерлась тоже. Вместе с обворожительной улыбкой.
В комнату к сестре она вошла без стука.
– Что это такое? – резко спросила Вера.
– О чем ты? – не вставая с кровати, на которой лежала одетая, и даже не оборачиваясь, проговорила Надя.
– Не притворяйся, все ты прекрасно понимаешь.
– Ты тоже.
– Ты повела себя вызывающе, – сердито заметила Вера. – И поставила меня в идиотское положение.
– Ты сама себя в него поставила. – Надя села на кровати. – Да, Вера, да! Я молчу, молчу… Но ведь это невыносимо! Эти вечеринки… Прямо в музейном зале!
– А где, по-твоему, я должна их устраивать? – пожала плечами Вера. – В складском флигеле?
– А зачем их вообще устраивать?
– Вон оно что… – протянула Вера – Осуждаем?
– Не осуждаем, а… Это предательство, Вера, неужели ты не понимаешь?
– И что же я предала, по-твоему? – холодно поинтересовалась Вера.
– Все! Все, что было нам дорого. Всю нашу память.
Во взгляде, которым Вера окинула сестру, сквозило искреннее недоумение.
– Не пойму, ты блаженная или просто дура? – произнесла она. – Чтобы дура – вроде нет: экскурсии водишь, вполне в уме. А ты понимаешь, что если я всех этих Хопёров здесь развлекать не буду, у нас эту память в любой момент изымут? Наденька, ты что, до сих пор считаешь, что это все – наше?
– Я не… – начала было Надя.
– Ангелово уже десять лет как национализировано. Забыла? – оборвала ее Вера. – И мы здесь никто! Призраки! Фу – и нету нас. – Она подула на ладонь. – Или вообще раздавят, как… Ты что, думаешь, мы благоволеньем божьим существуем? Чистоплюйка, – жестко бросила она. – Такие, как ты, и позволили все уничтожить. А я не позволю себя на улицу вышвырнуть!
Надя вскочила с кровати и выбежала из комнаты. Вера подошла к зеркалу и, вглядываясь в свое лицо, в его резкие и холодные черты, повторила:
– Не позволю.
Она достала из сумочки алую помаду, снова накрасила губы и, полюбовавшись результатом, решительным шагом вышла из комнаты. На боевой пост.
Как только Вера вошла в зал, Хопёр двинулся ей навстречу. За ним следовал высокий представительный мужчина. Костюм на этом товарище явно заслуживал внимания, так как пошит был отнюдь не в Москвошвее, это Вера сразу поняла.
– Верунчик, а вот и сюрприз! – воскликнул Хопёр. – Я же обещал. – Подойдя к Вере быстрее своего спутника, он тихо проговорил: – Из наркомата иностранных дел, очень влиятельный товарищ. – И громко произнес: – Позволь тебе представить товарища Смирнова Сергея Петровича.
Вера наконец перевела взгляд с пиджака товарища Смирнова на его лицо. И едва удержала вскрик. Товарищ Смирнов усмехнулся – он-то знал, кого увидит.
– А мы уже знакомы. Правда, Вера Андреевна? – сказал Смирнов. Он взял ее под руку и, отводя в тот угол зала, где висели на стене иконы из Ангеловской церкви, заметил: – А вы оборотистая дама.
– Почему вы решили? – поинтересовалась Вера.
Она не стала бы тем, кем стала, если бы не научилась управлять собою.
Смирнов кивнул на стену с иконами, обвел взглядом зал и пояснил:
– Сохранили-таки свою коллекцию.
– Она не моя. Это народное достояние.
– Экскурсантам рассказывайте, – усмехнулся Смирнов. – А я еще десять лет назад конфисковал бы все эти ризы и прочие штучки. Если б вы вовремя не подсуетились и не оформили документы на музей. – Он оглядел Веру с нескрываемым интересом. – Как вам это удалось, между прочим?
– Свет не без добрых людей, – усмехнулась она в ответ.
– Вот только добрые люди не каждому встречаются. Я и говорю: оборотистая дама. – Взгляд его сделался настолько откровенным, что Вера похолодела. – Очень вы с тех пор переменились, – с ухмылкой заявил он. – Тогда, уж извините, не на что было посмотреть, ни рожи ни кожи. То ли дело теперь!
– Это комплимент или оскорбление?
– А стакан наполовину пуст или наполовину полон?
– Значит, комплимент, – заключила Вера.
Смирнов расхохотался.
– Ума палата! – И небрежным тоном спросил: – А где, между прочим, этот ваш здешний Ангел-хранитель?
– Откуда вы про него знаете? – насторожилась Вера.
– Икона известная. В научных статьях описана.
– Вы научные статьи читаете? Зачем?
– Для общего развития, – сухо ответил он.
– Икона Ангела-хранителя пропала во время Гражданской войны, – так же сухо отчиталась Вера.
– Вот прямо сама взяла и пропала? – Смирнов сверлил ее взглядом. – А может, кто-нибудь помог? Ладно, Вера Андреевна, это мы успеем с вами обсудить, – заключил он. – Время у нас будет. Ну, пойдемте веселиться!
– Веселиться… Обхохочешься! – идя вслед за Смирновым, пробормотала себе под нос Вера.
Но возмущаться вслух она позволить себе не могла.
Глава 12
– Скучаю по тебе…
Паша с трудом оторвался от Надиных губ, глянул ей в глаза.
– В Москве – скучаешь? – улыбнулась она.
– Конечно.
Его глаза, с детства ей знакомые, ясные, как у боттичеллиевского ангела, смотрели с той серьезностью, которую она так любила в нем. Впрочем, она все любила в нем, и неполнота сближения, которая еще сохранялась между ними, лишь усиливала ее любовь.
– У тебя же талант, Паша, – глядя в эти любимые глаза, сказала Надя. – Это такое счастье! – И попросила: – Расскажи мне о своей жизни.
Они остановились под окнами кондратьевской избы. В тишине летнего вечера далеко по деревне был слышен их разговор, но обоим ни до кого не было дела. Паша сдавал экзамены после первого курса Московского училища живописи, ваяния и зодчества, поэтому в Ангелово не был уже три месяца.
Они сели на завалинку, и он стал рассказывать о своих занятиях, преподавателях и планах.
– Техника холодной чеканки веками не менялась, – говорил Паша. – А я вот подумал: что, если ее с резьбой по дереву соединить?
– Паша… – вдруг спросила Надя. – А почему ты меня в Москву к себе не зовешь?
– Так ведь жилья нет, – смущенно ответил он. – В чужой мастерской из милости ночую.
– Извини, – вздохнула она. – Я понимаю.
– Стану знаменитым, сразу тебя заберу! – горячо проговорил Паша.
– Правда?
Ее лицо просияло.
– Конечно!
И, притянув Надю к себе, Паша снова стал целовать ее.
Оба, конечно, не видели, как Авдотья Кондратьева, стоящая в избе у окна и подслушивающая, в сердцах плюнула и прошипела:
– Шалава! Покоя нету от проклятых ангеловских!
Вера вошла в комнату к сестре, когда Надя, уже в ночной рубашке, причесывалась перед сном. Разница между резкой и яркой Вериной и русалочьей и блеклой Надиной внешностью была сейчас особенно заметна.
– Завтра меня весь день не будет, – сообщила Вера. – В Главнауку поеду.
– Зачем? – удивилась Надя. – Мы же все отчеты только что сдали. – И тут же смущенно добавила: – Прости меня, Верочка.
– За что? – пожала плечами та.
– Я же понимаю, каково тебе одной все тащить…
– Счастье, что удается. Пока.
– Я не умею тебе помочь, – грустно заметила Надя.
– А я ни от кого помощи не жду, – отрезала Вера. И без паузы добавила: – Выходила бы ты замуж.
– Что ты вдруг? – удивилась Надя.
– Не вдруг. Такому эфемерному созданию, как ты, нужна опора. Я на твоем месте присмотрелась бы к Фамицкому.
– Кто это Фамицкий?
– Семен Борисович Фамицкий. Врач. Из зала за тобой выскочил, – напомнила Вера.
А!.. – вспомнила Надя. – Да я же его сегодня впервые увидела.
– Одного взгляда вполне достаточно. Будет отличный муж и отец.
– С чего ты взяла? – улыбнулась Надя.
– Это написано у него на лбу, – пожала плечами Вера. – Крупными буквами. – И, заметив мечтательное выражение, мелькнувшее по лицу сестры, сердито сказала: – Надя! Перестань!
– Что перестать? – смутилась та.
– Перестань думать о Пашке Кондратьеве. Он что, на каникулы приехал?
– Откуда ты знаешь?
– Откуда знаю, когда у студентов бывают каникулы?
– Откуда знаешь, что я думаю о Паше.
– У тебя тоже все написано на лбу, – вздохнула Вера. И повторила: – Выбрось его из головы.
– Почему? – помрачнела Надя.
– Потому что недолго он будет помнить бледную музейную деву. Еще один год учебы, не более.
– Ты ошибаешься! – с детской горячностью воскликнула Надя.
– Посмотришь.
– Вера… – спросила Надя. – А почему ты сама замуж не выходишь?
– Интересно, за кого? – усмехнулась Вера. – За Хопёра? Ты, моя дорогая, была слишком мала, а я отлично помню: женщины нашего круга всегда выходили замуж только за достойных мужчин. Или уж оставались независимыми. Если бы не революция, то я, наверное, была бы известной эмансипэ. Ездила бы в Париж на съезды суфражисток!
Тут по ее лицу будто печальная тень пробежала, и чуткая Надя сразу это заметила.
– О ком ты думаешь, Верочка? – спросила она с сочувственной тревогой.
Вера встряхнула головой, словно отгоняя ненужное воспоминание, и сказала:
– Почему непременно «о ком»? Нет, замуж я не выйду, – твердо добавила она. И положила перед сестрой вскрытый конверт, который достала из кармана своего ночного халата. – Чуть не забыла. Почитай.
– От Лиды! – обрадовалась Надя.
Она вынула письмо из конверта и начала читать про себя, но тут же взволнованно прочла и вслух:
– «Верочка, Надя, умоляю: приезжайте ко мне, пока это еще возможно. Не тешьте себя иллюзиями нэпа. В Сорбонне я общаюсь со знающими людьми, отсюда многое виднее. Я уверена, передышка в России ненадолго. Кровавое колесо уже не остановить, впереди страшные времена». Ты тоже так думаешь? – опустив руку с письмом, растерянно спросила Надя.