Гадание при свечах
- -
- 100%
- +
– А ты, Женечка, я смотрю, стал такой домовитый, – насмешливо заметила она. – Как положительно действует на тебя любовь!
– А я не сторонник домостроя, Наташа, ты же знаешь, – спокойно заметил Женя. – И мне нетрудно достать стаканы из буфета, зря ты иронизируешь.
– Что ты, какая ирония! Я тоже терпеть не могу вести хозяйство и мечтаю о муже, который меня от этой радости избавит.
Марина видела, с каким удовольствием Наталья Андреевна втыкает в нее эти острые шпильки. Но что она могла сказать и зачем? И она молча разглядывала новое платье Спешневой – точнее, не платье, а элегантный черный костюм с огромными белыми пуговицами и тонкими белыми кантами вокруг карманов. От Натальи пахло такими головокружительными духами, которых Марина и представить себе не могла. На ногах у нее были черные шнурованные ботиночки с неизменно тонкими каблучками.
Только совершенно наивный человек мог поверить, что в таком наряде отправляются в деревню, чтобы получить зарплату!
«Правда, она ведь и экскурсию тогда на каблуках вела», – вспомнила Марина.
Наталья Андреевна принялась рассказывать о каких-то общих знакомых – кажется, о Жениных однокурсниках. Какая-то Леночка как была занудой, так и осталась: преподает литературу в школе. А Витя Черепанов ушел в бизнес, но погорел и даже, говорят, скрывался от мафии.
– А про мадемуазель Ясеневу, между прочим, рассказывали какие-то невообразимые истории. Что-то душераздирающее! Будто бы она жила с каким-то генералом-афганцем, у которого кроме нее было еще две семьи, будто бы он ее чуть ли не бил, а она страдала, но ни за что не хотела его оставить. В общем, что-то бредовое, – хохотнула Наталья Андреевна. – Но Алина всегда была сумасшедшая, это же все знали. А почему ты не спросишь, Женечка, чем кончились ее любовные страдания? – добавила она, бросив на Женю быстрый взгляд.
– Потому что мне это неинтересно, – сказал он.
Марина вздрогнула, услышав, как звучит его голос. Значит, Алина Ясенева…
– Да? – усмехнулась Наталья Андреевна. – Очень жаль. А то бы я тебе рассказала, что генерал в конце концов сам ее бросил, попросту товарищу подарил, будучи подшофе. И она жила потом с товарищем, потому что, видите ли, считала, что так надо для ее неверного возлюбленного…
– Перестань, Наташа, – оборвал ее Женя. – Зачем ты мне все это рассказываешь?
Голос его прозвучал глухо. Он стоял у окна, отвернувшись, и только белые костяшки пальцев, вцепившихся в подоконник, выдавали то, что он чувствовал в эти минуты.
– А почему бы и нет? – мило удивилась она. – Я думала, тебе небезразлично, как устроили свою жизнь однокурсники. Особенно те, кто, в отличие от меня, подчинил свою судьбу страстям…
«Ладно – мне, – думала Марина. – Но ему-то она зачем делает больно?»
И как только она поняла, что Наталья Андреевна сознательно и безжалостно причиняет Жене боль, – словно что-то лопнуло у нее в груди. Марина знала этот неслышный треск ломающейся преграды – знала и боялась его.
Она вдруг вспомнила, как давным-давно, больше десяти лет назад, услышала его в себе и как страшно обернулась та сила нацеленного желания, которую она позволила себе отпустить…
– Я совсем забыла, Женя, – сказала она, вставая. – Мне же на работу надо.
Он ничего не ответил, не попытался ее удержать. Он по-прежнему, не оборачиваясь, стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу.
– На работу? – притворно удивилась Наталья Андреевна, и глаза ее блеснули из-под длинной челки. – Какая же работа ночью?
– Мне больную надо навестить, – объяснила Марина. – Больную, сердечницу, я обещала.
– Ну конечно, конечно! – воскликнула Спешнева. – Как это благородно с твоей стороны – ночью оставить любимого человека ради незнакомой больной!
Но не за ироничный тон, не за нескрываемое презрение к себе и даже не из ревности ненавидела она сейчас красавицу Спешневу. За эти Женины побелевшие пальцы…
Проходя мимо Жени, она прикоснулась ладонью к его плечу и на мгновение остановилась рядом с ним. Пальцы ее вздрогнули, когда она держала руку на его плече, потом скользнули к милой впадинке между ключицами и замерли там.
Женя взглянул на нее – сначала удивленно, потом обрадованно; лицо его просветлело.
– Ты надолго, Машенька? – спросил он. – Проводить тебя?
– Нет, – покачала головой Марина. – Я скоро вернусь, но вы меня не ждите, пейте вино.
Когда она вернулась, Натальи Андреевны уже не было. Бутылка «Бордо» была открыта, но невыпитое вино краснело в стаканах.
– Ушла? – спросила Марина, снимая куртку.
– Да. – Женя смотрел на нее, стоя в углу комнаты, у кровати. – Она немного посидела после твоего ухода, а потом плохо себя почувствовала. Голова у нее заболела, что ли, побледнела так…
– Что же, в Москву она на ночь глядя поехала? – спокойно поинтересовалась Марина.
– Да нет, пошла в усадьбу ночевать. К Анне Гавриловне, экскурсоводше нашей. Сказала, утром поедет… Маша! – сказал он, помолчав и глядя, как Марина неторопливо надевает халат, стоя перед своим старым зеркалом. – Я же вижу, ты хочешь меня спросить о… О том, что она рассказывала!..
– Нет. – Марина обернулась к нему, и он видел теперь в зеркале россыпь золотящихся волос у нее на спине. – Зачем мне спрашивать об этом, Женя? Я же тебе сказала – это все пройдет. Уже почти прошло, разве нет?
– Наверное… – произнес он медленно и слегка растерянно. – Но как странно все это…
– Ничего странного, мой любимый, – тихо сказала Марина. – Ничего странного, давай лучше спать ляжем.
Она смотрела на него, и любовь переливалась в ее глазах, мгновенно меняя их неуловимый цвет. Халат она так и не застегнула, и, подняв на нее глаза, Женя сделал шаг ей навстречу…
Глава 7
Народу в этот день на прием пришло столько, что Марина устала к вечеру, как будто мешки таскала.
Правда, все было как обычно: жаловались на колики, понос, даже зубную боль. Ей пришлось доставать нагноившуюся занозу, делать прививку младенцу и вызывать «Скорую» из Мценска, чтобы отправить старика с подозрением на аппендицит. И когда наконец вошла последняя посетительница, Марина облегченно вздохнула.
– Ну, а у вас что? – спросила она маленькую полненькую женщину лет тридцати.
Впрочем, это и так было понятно – что. На лбу у женщины были наклеены пластырные ленты, лицо отекло так, что Марина не сразу ее и узнала.
– Что случилось, Галина? – повторила она.
Галина Трофимова, уборщица из местной администрации, как-то приводила к ней дочку, растянувшую ногу. И после того как девочка стала ходить, притащила в благодарность целое лукошко свежих яиц.
– Ой, Мариночка, мочи моей больше нет! – тонким голосом затянула Галина. – За что мне напасть такая, чтоб ей, стерве, сдохнуть!
– Галя, хватит выть! – прикрикнула Марина. – Дай-ка я посмотрю.
Она осторожно отмочила пластырь – и глазам ее открылся огромный фурункул на лбу у Галины. Фурункул был плотный, неназревший, она сразу поняла, что вскрывать его рано.
– Будешь на УВЧ ездить во Мценск, – сказала она. – Не созрел еще твой нарыв, придется потерпеть.
– Какой там нарыв! – снова запричитала Галина. – Нешто это простой нарыв? Нешто ты, Мариночка, не видишь, какой это нарыв?
Она зыркала на Марину заплывшими щелочками глаз, и та невольно отвела взгляд.
– Что я должна видеть? Фурункул, довольно большой…
– Да сучье вымя это, Марина, вроде ты не знаешь!
Конечно, она знала. Но не хватало еще, чтобы к ней все повадились ходить с такими вещами!
– Хватит глупости болтать, Галя, – решительно сказала она. – Вскрывать я не буду, придется поездить. И не вздумай дома иголкой проткнуть – костное воспаление может быть, помереть недолго.
– Мариночка, да разве его иголкой вылечишь? Помоги ты мне, милая, Христом-богом тебя прошу! Никто помочь не может, бабка Тимофеевна – и та…
Марина молчала. Нетрудно было понять, что настырная Галина от нее не отвяжется, да и вправду жаль было ее…
– Помоги! – сказала она наконец. – С чего ты взяла, что я могу помочь в таких делах?
– Ой, Мариночка, да ты не подумай, чтобы я чего плохое про тебя!.. – горячо зашептала Галина, оглядываясь на дверь. – Люди говорят, а уж люди знают! Тимофеевне ты руку лечила, она тоже говорит – такие дела по учебе не лечат, такие дела по крови лечат…
«Вот бабка паскудная! – сердито подумала Марина. – А ведь как ныла: помоги, деточка, ты медицину постигла…»
Она собралась уже выставить Галину, как вдруг та, словно почувствовав Маринины намерения, снова заголосила и бухнулась на колени.
– Не уйду от тебя, не уйду, хоть убей! – рыдала она. – Лягу тут и помру, все одно мне не жить! Может, она на меня смертную порчу навела, откуда я знаю, и куда мне теперь идти? И доченька моя сиротой останется, бедная девочка неповинная!
– Да замолчи ты! – Марина даже ладонью по стулу стукнула. – Что ты плетешь, какую смертную порчу! Просто позавидовала дура, обозлилась – что тут страшного?
– Помру я! – не унималась Галина. – Голова у меня сгниет – и помру!.. Разве ж я виноватая, что Колька ко мне стал ходить, а не к ней, разве ж я его присушила? За что она меня так, подлюга, а?!
– Ну, за что, за что – да ни за что, – успокаивающим тоном сказала Марина. – Такой, значит, человек, что тут поделаешь? Сядь, Галя, успокойся. Воды выпей.
– Рассказать? – тут же деловито спросила Галина, быстро поднимаясь с колен.
– Не надо, – покачала головой Марина. – Мне это неважно. Да помогу, помогу, – остановила она уж было снова открывшую рот женщину. – Только я тебя прошу, Галя, как человека тебя прошу: не болтай ты об этом всем и каждому! Я же не бабка Тимофеевна, зачем мне такая слава? И смешно же это, пойми: из ФАПа заговорную избу сделать!
– Никому, вот те крест – никому! – быстро перекрестилась Галина. – Ты только помоги, Мариночка, а я – могила!
«Так-таки и могила», – подумала Марина.
Но что было делать с неотвязной Галей?
Она вышла в сени, превращенные в комнатку для посетителей, убедилась, что там никого нет. Потом зачерпнула из ведра воды в тонкий стакан и вернулась к Галине. Та, открыв рот, следила за тем, как Марина открывает дверцу печи в углу, долго и внимательно смотрит на догорающие березовые полешки. Сполохи тлеющего пламени освещали ее лицо под низко надвинутой белой шапочкой, плясали в расширенных глазах… Галина замерла, глядя на это и боясь произнести хоть слово.
Марина вынула из печи три уголька и, подбрасывая их на ладони, подошла к столу. За окном уже стемнело, полумрак стоял и в комнате. Занятые разговором, женщины не включили верхний свет, и только настольная лампа освещала теперь стол.
Марина поставила стакан на стол и медленно, по одному, бросила туда угольки. Они плавали на поверхности воды, тихо шипя. Галина следила за ними, не в силах отвести глаз. Маринины глаза тоже были устремлены на эти три уголька на поверхности воды, губы ее беззвучно шевелились…
– Знаешь – кто? – спросила она наконец, не отводя взгляда от угольков.
Галина кивнула.
– Тогда – о ней думай и смотри.
Голос у нее стал таким властным, что Галина вперилась в угольки совсем уж неотрывно, хотя и прежде смотрела на них.
– Не смей плохое думать! – негромко прикрикнула Марина. – Хуже заболеешь! Просто так думай, вспоминай…
И Галина увидела, как легкие угольки, медленно кружась, один за другим начали опускаться на дно! Они падали, как камни, и от них отделялись прозрачные пузырьки. Пот выступил у Галины на лбу, она испуганно посмотрела на Марину. Но та по-прежнему смотрела только на воду, и губы ее шевелились.
– Все! – сказала она вдруг. – Выпей воду, Галя, а угольки оставь. Пройдет твое сучье вымя, не бойся. А зла ты ей зря пожелала сначала… Мне тяжелее было.
С этими словами Марина присела на стул, медленно стянула с головы медицинскую шапочку.
– Ой, Мариночка, да как же я тебе благодарная, да как же мне тебя… – начала было Галина.
– Ну постарайся все-таки не болтать, – устало попросила Марина. – Не хочу я этого, тяжело мне это, как же вы не понимаете? Учти, Галя, если кто-нибудь еще с этим явится – уйду я с вашего ФАПа, так и знай.
Бормоча слова благодарности, Галина попятилась к двери и, задом распахнув ее, вывалилась в сени.
Марина впервые обрадовалась, что Жени не было дома к ее возвращению. Она так устала, что ей хотелось одного – лечь, закрыть глаза.
Но, несмотря на усталость, сначала Марина разделась и, встав в тазик, облилась водой. От омывающих холодных струй ей стало немного легче. Не вытираясь, она накинула махровый халат и села в кресло, в котором любил сидеть Женя. Она не волновалась, что его до сих пор нет: в музее как раз шла инвентаризация тургеневской библиотеки и Женя часто задерживался допоздна.
«Опять, опять!» – тоскливо думала она.
Ей не было жаль потраченных сил, и зла на настырную Галину она не держала. Она боялась только того, что снова разбудила в себе – как тогда, по просьбе Иришки. И снова разбудила просто так, не из собственной души…
Марина уже знала, как нелегко ей теперь будет успокоиться. Волны, поднимавшиеся у нее внутри, подступали к самому горлу, от их мощного наплыва темнело в глазах, и мучительная тоска охватывала ее.
Она сидела в кресле, обхватив колени руками, невидящими глазами глядя куда-то в угол. Глаза ее расширились, казалось, на пол-лица, темная глубина ставших огромными зрачков залила их до краев.
Ясные виденья проплывали перед нею, и Марина погружалась в них, плыла в их медленном течении. Ей виделся город – огромный город с просторным размахом улиц, с толпами людей и потоками машин. Потом – она видела себя, идущую по какому-то тихому переулку над прудом, но это не был переулок в провинциальном городе вроде Орла: она ступнями почувствовала мощное дыхание залитой асфальтом земли и вдруг поняла, что это – Москва…
– Маша! – услышала она Женин голос и медленно, с невообразимым усилием взглянула на него.
Он вошел незаметно и стоял теперь в дверях, глядя на Марину.
– Что с тобой, Маша? – тихо спросил он, по-прежнему не подходя ближе. – Почему ты… такая?
– Не волнуйся, Женечка, – произнесла она, с трудом шевеля языком. – Ничего со мной, я просто устала. Я сейчас лягу, я ужасно хочу спать…
– Ты сможешь сама лечь? – спросил он. – Или тебе помочь?
– Я сама, смогу сама, – пробормотала Марина. – Ты почитать еще хотел? Не обращай на меня внимания, Женя, милый…
Она действительно доплелась сама до кровати – и тут же уснула, провалилась в сон, как в яму.
Глава 8
На следующий день, в субботу, Марина проснулась поздно. Только легкий отзвук головной боли напоминал о вчерашней усталости, и она чувствовала себя почти спокойной.
Женя уже встал, она слышала, как он ходит по смежной комнате, открывает буфет, звякает чашками. Марина зажмурилась, с удовольствием слушая эти счастливые звуки его присутствия. По комнатам был разлит приятный запах утреннего кофе, который Женя варил на маленькой электроплитке, стоявшей прямо в комнате.
«Надо вставать, – подумала она. – Как хорошо – он здесь и надо вставать!»
– Женечка, – сказала она извиняющимся тоном, выходя в соседнюю комнату, – опять тебе с завтраком возиться пришлось! А я, знаешь, так устала вчера – уснула как убитая, ты извини…
– Ничего, Маша, – ответил он. – Это ерунда.
Что-то в его спокойном тоне насторожило Марину. И то, что Женя не смотрел на нее, делая вид, будто наблюдает за кофейной пенкой…
– Что случилось, Женя? – спросила она, подходя к нему и кладя руки ему на плечи.
– Случилось? – Он по-прежнему не оборачивался. – Что могло случиться – ничего.
Тон его был таким натянуто-безразличным, что не мог бы обмануть даже ребенка. Марина убрала руки с его плеч и вышла в сад. Осень была теплая, и они до сих пор умывались под медным рукомойником.
Когда она вернулась, кофе уже стоял на столе.
– Ты не хочешь мне сказать? – повторила Марина.
Женя наконец поднял на нее глаза. Наверное, что-то в ее лице убедило его, что дальше притворяться бесполезно. Да и хотел ли он притворяться перед нею?
– Да! – сказал он. – Да, случилось, и ты знаешь что!
– Не знаю, Женя… – тихо произнесла она. – Правда, я не знаю, поверь мне.
– Но ты же все знаешь! – воскликнул он. – Ты же все знаешь: что было в моем прошлом, что происходит со мною сейчас – все! Я не хочу скрывать от тебя, Маша: я боюсь тебя…
– Ты – меня? Боишься? – спросила она с невыразимым изумлением. – Но почему вдруг, Женя, почему?
– Можно подумать, ты действительно не понимаешь почему! Ну хорошо, я объясню. Сначала я думал: потому что я мало тебя знаю, ведь мы так недавно вместе. Я думал – любовь, мы сблизимся, все наладится… Но потом я понял: я не то что пока не знаю тебя, Маша, – я вообще не понимаю тебя и никогда не пойму. Есть ведь такие женщины, которых никогда не поймешь, сколько с ними ни проживи! И ты – как раз такая… – Он посмотрел на нее взволнованно и почти умоляюще. – А с меня хватит этого, Машенька, пойми! Со мной… У меня уже была такая женщина – и я зарекся от этого на всю жизнь. Второй раз я этого просто не выдержу. Я хочу понимать женщину, с которой живу. Понимать так же глубоко, как я люблю ее в постели, извини за пошлость.
Марина смотрела на него молча, не в силах произнести ни слова. Ей хотелось кричать, плакать, объяснять ему…
«Женя, единственный мой, чего ты боишься! – готово было сорваться с ее губ. – Меня ли тебе бояться, этого ли вообще бояться в жизни! Да ведь я люблю тебя…»
Но она молчала, и он молчал тоже.
– Ты даже сейчас молчишь так, что я теряюсь, – наконец произнес Женя. – Что клубится в твоей голове, что у тебя в душе – я не знаю… А вчера, когда я тебя увидел, глаза твои увидел, – я просто ужаснулся, Маша. Этот темный пожар, которым они полыхали… Никогда больше, ты слышишь, никогда больше я не позволю, чтобы такой пожар сжигал мою жизнь! Ты понимаешь, о чем я говорю?
Она кивнула.
– И когда ты сказала – помнишь, на лугу? – о том, чтобы защищать…
– Я ведь сказала, что тебе не придется этого делать, – тихо произнесла Марина. – Я совсем не жду от тебя этого, Женя… Да ты и не сможешь этого – защитить, ты даже удержать меня не сможешь, если я вдруг захочу уйти. Я люблю тебя совсем не за это… Я просто так тебя люблю, Женя, ни за что и ни ради чего!
– Вот именно! – воскликнул он и сжал руки тем самым жестом, от которого белели его суставы. – Вот именно: а вдруг ты захочешь уйти? А что будет со мной, с моей душой, что я буду делать – об этом ты подумала?
– Я не захочу уйти, Женя, я неправильно сказала, просто потому, что я волнуюсь… Мне просто трудно говорить, вот и все, я совсем не думала о том, чтобы уйти!..
– Сейчас не думала, а потом можешь и подумать! И я не смогу этого предотвратить, ты сама только что сказала. Маша, с тобой связано столько… необъяснимого, что для меня это слишком много. Ты вся необъяснимая, ты пугаешь меня всем, что делаешь. И тогда, когда Наташа вдруг побледнела и ушла…
Он быстро ходил по комнате, а Марина остановившимся от невыносимой боли взглядом смотрела, как вьется тонкая струйка пара над остывающим кофе.
– Но я ничего не сделала ей! – воскликнула она, услышав имя Спешневой. – Я не сделала ей ничего плохого, ты же сам видел! Что с того, что она ушла, что немного голова у нее заболела? С нею не случилось ничего плохого! Я просто не могла видеть, как она специально мучает тебя, Женя!
– Да ерунда это все – подумаешь, какая мука! Обычная женская ревность – понятная, Маша, по-нят-на-я! А то, что произошло потом, – непонятно… И я не хочу этого, я ничего не хочу от тебя!
Она невольно вскрикнула, услышав это. Он ничего не хочет от нее!.. Слезы полились по ее щекам потоком, она захлебнулась рыданием и закрыла лицо руками.
– Ты… больше не любишь меня? – спросила она, почувствовав, как Женя отнимает ее руки от мокрых щек. – Женя, неужели ты больше меня не любишь?!
– Машенька, ну прости меня, – сказал он, и Марина затрепетала, услышав его ласковый, любимый голос, заглянув в его глаза – так давно знакомые, с этими тонкими серыми лучиками и рассеянным дальнозорким взглядом. – Прости, что я так грубо… Я не хотел тебя обидеть, но я должен был сказать: я больше так не могу. Наверное, я… не совсем разлюбил тебя, – торопливо сказал он, поймав ее молящий, устремленный на него взгляд. – Или не совсем успел полюбить… Все произошло так стремительно, ты же помнишь, так независимо от моей воли! А теперь… Я не знаю, Маша! Знаешь, что со мной недавно было?
– Что? – спросила она, хватаясь за призрачную возможность удержать его. – Что-нибудь случилось с тобой?
– Нет… То есть да. Это на днях было, да, дня три назад. Я экскурсию вел по парку, туристов сейчас мало, и день дождливый, одна группа всего была. Я шел по аллее, все шли за мной, я рассказывал – все как всегда. И вдруг… Я тебя увидел за поворотом, ты понимаешь? Ты стояла не двигаясь, и я почувствовал, как ты меня зовешь, манишь. Я так ясно тебя видел – подумал, случилось что-нибудь, раз ты пришла. И… я побежал к тебе, ты так сильно меня звала, что я не мог даже идти спокойно! Люди, наверное, подумали, что я сумасшедший…
Марина знала, о каком дне он говорит. Три дня назад она оставалась дома, и ей вдруг так невыносимо стало в одиночестве, так захотелось увидеть Женю, что слезы выступили у нее на глазах. Она тогда вскочила, прошлась по комнате, заставляя себя успокоиться.
«Ну что хорошего, если ты побежишь сейчас к нему, – уговаривала она себя. – Что он подумает и что ты ему скажешь? Будет неловко, экскурсоводши будут смотреть, как на ненормальную… Зачем тебе это?»
Но думала она о нем неотрывно, несмотря на все здравые доводы о том, что этот неожиданный порыв к нему – просто блажь, которой нельзя потакать. Она думала о нем, она хотела к нему, хотела его и звала…
– Я просто… Я ничего не делала, Женечка, поверь мне… – прошептала она. – Я просто тосковала по тебе, я же люблю тебя, вот и получилось так сильно…
– Да я и не упрекаю тебя, и вообще – я, признаться, не верю во все эти мистические штучки. Но… Я объяснил тебе, Маша. Мне нечего больше сказать.
Медленно, как во сне, она поднялась, пошла к двери. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела, она надеялась, что он остановит ее. Но Женя молчал, и дверь за нею бесшумно закрылась.
Весь день Марина шла куда-то по дороге, ведущей мимо тихих, застывших в ноябрьском молчании деревень. Она шла не останавливаясь, как будто была у нее какая-то особенная цель. Но на самом деле она просто не могла остановиться, ей просто незачем было останавливаться.
Только один раз она присела у какого-то родника в глубине оврага. Через этот овраг вела проселочная дорога, и Марина спустилась в него машинально, все так же бесцельно.
Вода была так холодна, что рука стыла в ней мгновенно, и, глядя на свою белеющую в воде руку, Марина хотела только одного: чтобы такое же спасительное онемение охватило ее всю…
Она не помнила, сколько просидела так, глядя на журчащую среди камешков воду. Но ей не хотелось уходить: вода успокаивала, утешала душу. Впервые за весь этот невыносимый день Марина могла думать если не спокойно, то хотя бы связно.
«Этого нельзя изменить, – думала она. – Этого нельзя изменить сейчас и нельзя будет изменить потом. Я не смогу стать другой, и он не вывернется наизнанку. Значит, так суждено – нам не суждено…»
Она вдруг вспомнила, как отец сказал ей однажды, глядя на догорающий закат: «Только время лечит, девочка моя дорогая, только время». Он не обманывал ее никогда, и сейчас, в мучительную минуту своей жизни, Марина поняла: остается только подчиниться этим словам, принять их правоту.
Но одно дело понять и совсем другое – решиться!.. Как уйти от Жени, как отдаться целительной силе времени, как оставить себе только надежду? Надежду – вместо его глаз, вместо его ласковых рук и страстного, горячего дыхания…
Застонав, Марина сжала ладонями виски. Что угодно, только не это!
«Но что, если не это? – услышала она в глубине собственного сознания неумолимый голос. – Что? Дождаться, когда он станет захлопывать перед тобою дверь, когда начнет скрываться от тебя? Или, того хуже, отпустить в себе то, что нельзя отпускать – чтобы удержать его?»
Эта, последняя, мысль заставила Марину содрогнуться. Нет, вот этого она не сделает! Ей не нужна такая любовь и не нужна та цена за любовь, которая, наверное, вполне устроила бы какую-нибудь Галю Трофимову!
Она готова была все отдать ради того, чтобы Женя любил ее, но ей нужно было только то, что было в его душе, а не то, что может быть вызвано помимо его желания.
Она резко встала, отряхнула пальто. Ноги у нее затекли, мелкие судороги побежали от щиколоток. Медленно, словно неся какой-то невыносимый груз, Марина выбралась из родникового оврага и пошла обратно по дороге.