Слабости сильной женщины

Глава 8

Но самое необыкновенное было в том, что и сама Лера почти не удивилась, увидев его! Как будто это и правда было совершенно обычным делом – вдруг столкнуться с ним нос к носу в стамбульской гостинице.

Она только обрадовалась – так обрадовалась, увидев его, что едва не заплакала.

– Ой, Митя! – воскликнула Лера и тут же шмыгнула носом. – Неужели это ты?

– Несомненно, – подтвердил Митя, присаживаясь на корточки рядом с ней. – Или я похож на привидение? Ты, например, не похожа – мешков слишком много. А Зося где?

– В город пошла, – объяснила Лера. – За ночными рубашками.

Первая радость мгновенно прошла, и Лера вдруг почувствовала невыносимый стыд перед Митей – оттого, что сидит на этих мешках, в этом вестибюле, под взглядами любопытствующих… Стыд тут же сменился злостью – как ни странно, на него же. Зачем он появился здесь, зачем сидит рядом с нею и даже – зачем выглядит таким же изящным, как всегда, в расстегнутом темно-синем плаще, с блестящими каплями дождя на темных волосах?

Кажется, Митя догадался, что с ней происходит. Усмешка исчезла с его лица, и он посмотрел на Леру как-то странно, немного грустно и немного как-то еще – она не могла понять, как, да и не хотела.

– Скажи, подружка моя, – вдруг спросил он, – а что делает сейчас твой муж Костя? Изучает мозги улиток?

Лучше бы он этого не спрашивал! Лера разозлилась так, что уже не стала сдерживаться.

– А что, по-твоему, – зловеще протянула она, – все должны теперь все бросить и кинуться лифчики закупать? И вообще, тебе-то какое дело до моего мужа и до того, чем он занимается?

Но Митю трудно было обидеть или напугать Лериным зловещим видом. Он, наоборот, улыбнулся и снова прикоснулся к ее плечу, словно успокаивая.

– Ладно, ладно, не кипятись. Не мое – так не мое, это ты права. Скажи мне лучше: как ты думаешь, не пора ли пообедать?

– Ты что, хочешь, чтобы я еще и тушенку здесь открывала? – устало сказала Лера. Весь ее сердитый пыл улетучился, и она теперь действительно не чувствовала ничего, кроме усталости. – Мало того что я здесь сижу, как в клетке, так теперь еще устроим кормление зверей?

– Тушенку – не надо, – согласился Митя. – Но тут же полно всякой еды, и все едят на ходу. Я сейчас принесу что-нибудь, вот и все.

– Дорого, – возразила Лера.

– Недорого. И вкусно.

– Не надо, Мить, – сказала она. – У меня правда аппетита совсем нет. Тошно…

– Какого же черта ты сюда поехала! – рассердился он. – Ты что, дурочка совсем, себя не знаешь? Так расспросила бы кого-нибудь и сообразила, кому сюда надо ездить, а кому нет. С твоим воображением – не надо, это точно!

– Не сердись, Митя, – попросила она. – Я и сама теперь понимаю, но не улетишь же отсюда по воздуху. Конечно, дура, конечно, не надо было. Но я же не думала, что так все… И к тому же: а лекарство, а вообще – на что жить, можешь ты мне сказать?

Митя замолчал.

– Ладно, чего уж теперь, – сказал он наконец. – Скоро Зоська придет?

– Не знаю. Сказала, только за рубашками, но, может, еще что-нибудь ищет. У нас автобус в восемь, а сейчас уже четыре – надо думать, к автобусу-то явится.

Зоська появилась через пять минут – и едва не упала, увидев Митю.

– Господи, ты-то здесь откуда? – ахнула она. – Ты что здесь делаешь, Митя?

– Вот Лерка – та об этом даже и не спросила, – усмехнулся он. – Ничего особенного я здесь не делаю. Изучаю турецкую музыку. Диатонические напевы в унисонном сопровождении, очень своеобразная. Здесь ведь, между прочим, Оперный театр есть, не только ваши лавки. Забочусь о разнообразии своего творческого развития. Зося, – тут же спросил он, – ты еще куда-нибудь пойдешь?

– Да нет, никуда. – Зоська покраснела чуть не до слез. – Теперь моя очередь сидеть.

– При чем тут очередь… – начала было Лера, но Митя оборвал ее.

– Тогда мы с Леркой пройдемся немного, – сказал он. – Ей, как искусствоведу, интересно будет город посмотреть. Может, она еще своих итальянцев бросит и турками увлечется по совместительству с коммерцией. Правда, Лер?

– Конечно, вы идите, идите, – торопливо сказала Зося. – Не опоздайте только к восьми.

Лера знала, почему Зоська залилась краской, увидев Митю, почему опустила глаза и, кажется, ждала, чтобы он поскорее ушел.

Зоська была в него влюблена, это знал весь двор и, скорее всего, сам Митя. Она влюбилась в него, наверное, в тот самый день, когда он придумал ей имя, – и до сих пор это чувство оставалось неизменным. Зоська смущалась, даже старалась Мити избегать – и смотрела на него с непреходящим обожанием, всегда снизу вверх. И такой смешной, такой трогательной она при этом становилась, что Лера даже сейчас едва сдержала улыбку.

Да, вот это был для Зоськи сюрприз – увидеть здесь Митю Гладышева! Лера хотела было предложить, чтобы Митя не ее, а Зоську прогулял по городу, – но не решилась. Как-то неудобно было затевать здесь спор, да и что еще он на это скажет?

Они вышли из «Гянджлика» и направились к бухте Золотой Рог. Митя шел быстро, усталая Лера едва поспевала за ним. Но, как ни странно, идти ей становилось все легче, она вдруг почувствовала, как снова становится стремительной походка, как легко она лавирует между прохожими… Лера даже удивилась было этому, но тут же перестала следить и за походкой своей, и за усталостью.

Ей показалось, будто она попала совсем в другой город! И улицы были те же, и люди, но блаженное чувство бесцельности всего этого неожиданного похода наполнило ее живым любопытством. Впрочем, пешком они шли совсем недолго: Митя быстро остановил такси.

– Глупо тратить время здесь, – объяснил он, – когда у тебя всего три часа осталось. Знаешь что – давай к Айя-Софии потом, если успеем. А сейчас доедем до Галатского моста и через него – в Старый город, на Капалы Чарши.

– Что это – Капалы Чарши? – спросила Лера.

– Стыдно, мадам историк! – укорил Митя. – Бунин даже писал о нем, да и другие многие. Это восточный базар – настоящий, не ваш ширпотребовский. Был центром всего Ближнего Востока.

То, что они попали в «настоящее» место, Лера поняла сразу за мостом, на Рыбном рынке. Чувствовалась близость четырех морей: рыба просто заливала прилавки и лотки бесконечными серебряными волнами. Скумбрия, ставрида, кефаль, меч-рыба – про этих Лера хотя бы слышала. А были еще какие-то, с красными пятнышками у губ, и были плоские, как блины, и омары, и мидии…

У нее глаза разбежались от этого сверкающего изобилия, и тут же она почувствовала, как заурчало в животе. Чуть ли не через каждый метр стояли жаровни, на которых шкворчало и благоухало все, что заполняло прилавки.

– Теперь не тошно? – улыбнулся Митя. – Можем пообедать наконец, раз уж аппетит к тебе вернулся.

Они отошли на два шага в сторону и, присев за маленький круглый столик, ели горячую, истекающую жиром и соком кефаль, заедая ее мидиями.

– А мы мидий в Крыму ели, – вспомнила Лера. – Когда после четвертого курса на виноградники ездили работать. Но эти лучше, правда?

– Наверное, – согласился Митя. – Эти – отличные.

Глаза у него блестели, и в них была не всегдашняя усмешка, а просто улыбка. Видно было, что ему нравится и этот шумный рыбный рынок, и мидии, и Лерина радость.

– Пойдем? – спросил он, когда от кефали остались только косточки. – Где-нибудь кофе выпьем.

Кофе они выпили на Египетском рынке, на горе за мечетью. Но до того, как они уселись в маленькой кофейне, чтобы перевести дыхание, – до этого у Леры даже шея заболела от того, что она беспрестанно вертела ею налево и направо.

Вообще-то это и не рынок был даже, а большая сводчатая улица-лабиринт с окнами по бокам. Каждое из окон было маленькой лавкой, из каждого продавали фрукты и овощи: прозрачный и благоухающий мускатный виноград, оливки всех цветов и оттенков – соленые, маринованные, которые Лера с удовольствием пробовала, – и абрикосы, и персики, и сушеный инжир в красивых соломенных корзинках, в которых каждая инжиринка была завернута в фольгу, и перцы, и баклажаны, а дальше сладости, горы мраморной халвы, и еще, и еще – и до бесконечности!

Это было так красиво, от всего этого изобилия веяло таким счастливым довольством и жизнью, что Лера смеялась, идя по улочке между бесконечных фруктовых рядов и пробуя все подряд.

– Бежим отсюда, Митя! – взмолилась она наконец. – Я желудок расстрою, не доеду до дому!

И они оказались в полутемной кофейне, где густой восточный аромат навевал совсем другие, неторопливые мысли. Серьезный турок с выражением священнодейства сварил кофе в старинных медных джезве: трижды дал подняться ароматным шапкам пены, потом легко постучал по горячей меди – и пена побелела.

– Тысячу раз ведь описан этот город, – тихо сказала Лера, вдыхая жаркий запах кофе над крошечной чашечкой. – И я, кажется, читала… А когда попала сюда, словно затмение какое-то нашло. Ты понимаешь, мне показалось, что не было здесь ничего – ни Святой Софии, ни вот этих базаров восточных знаменитых, и генерал Хлудов не смотрел на эту бухту… Только лифчики да мохер, да какие-то кошельки – по сто штук в руки. Я все забыла, ничего не видела! Наваждение, да?

– Не знаю, Лер, – ответил Митя. – Я сначала подумал: тебе не надо было все это затевать. А теперь – правда, не знаю. Какой смысл в том, чтобы закрывать глаза перед жизнью? В тебе жизнь бьет через край, все равно тебе себя не удержать. Но ведь тяжело это…

– Что – тяжело? – не поняла Лера.

– Да вот это столкновение с жизнью, на которое ты решилась. Мне всегда странно было: как это тебе хватает Тинторетто, венецианцев твоих? На тебя только взглянуть…

– Что, появляются мысли не о Тинторетто, а о рынке в Лужниках? – обиделась Лера.

– Нет, совсем не то. Я же сказал: жизни в тебе много, и сразу ясно, что ей тесно в любых застывших формах.

– Ты считаешь, это плохо?

– Я ничего не считаю. Я знаю только, что это нелегко. Застывшие формы поддерживают, а выдержать без них – на это не каждого хватит, особенно теперь. Времена идут тяжелые.

Он замолчал, глядя на Леру и вдыхая сигаретный дым.

– Жаль, что ты торопишься, – улыбнулся он вдруг. – Мы бы с тобой кальян покурили. Или хочешь гашиш попробовать?

– Не знаю, – Лера тоже не удержалась от улыбки. – Я и обыкновенные сигареты курила только в школе, за компанию.

– Тогда пойдем? – сказал Митя. – Если хочешь, конечно, если ты не устала. Ведь он удивительный, я думаю – этот рынок. Византийский город.

Византийский город был так же шумен, как привычные Лере торговые улочки европейского Стамбула. Но Митя быстро провел ее мимо зазывал куда-то в сторону, в узкий и тихий переулок.

– Откуда ты знаешь, куда идти, Мить? – удивилась Лера. – Ты что, был здесь?

– Не был, – ответил он. – Но говорю же тебе, он описан в сотне книг. И знакомых в Оперном расспросил. Мы сейчас в ювелирный ряд пойдем.

В ювелирном ряду было совсем мало покупателей, да и те в основном любовались работами старинных мастеров – медными кальянами и подносами, черненым серебром. Серебро Леру тоже заинтересовало, и она с удовольствием разглядывала изящные колечки, и узкие браслеты, и витые серьги с тускло поблескивающими камнями.

– Лер, можно я тебе что-нибудь подарю? – вдруг спросил Митя. – Кольцо вот это, например?

– Но зачем? – удивилась она. – Представляю, сколько оно стоит, это же ручная работа! Я вообще здесь хожу как в музее.

– Это неважно – можно? – повторил он, и Лера услышала в его голосе какую-то странную интонацию.

– Ну, подари, – сказала она. – Спасибо, Митя. Но ты и так мне подарил сегодняшний день…

– Но к Софии мы не успели, – заметил он. – Вот и пусть будет колечко – вместо Айя-Софии, хорошо?

– Что значит – не успели? Мы же не на экскурсии! Все было так хорошо – даже без Софии, я тебе правда благодарна…

Айя-Софию они действительно увидели только издалека, сквозь быстро сгущающиеся сумерки. Но, как ни странно, ажурное серебряное колечко, которое Лера тут же надела на руку, и в самом деле было похоже на этот храм. Во всяком случае, на такой, каким представлялся он Лере. Это было удивительное Митино свойство: как он говорил, так и получалось – как с Зоськиным именем.

В гостиницу они вернулись без четверти восемь. Перепуганная Зоська выбежала им навстречу, бросив без присмотра мешки.

– Зось, мы долго? – извиняющимся голосом издалека сказала Лера. – А мы тебе рыбу жареную принесли, чтобы ты не сердилась!

– Ой, ну какая рыба! – воскликнула Зоська. – Автобус уже пришел, вы что! Все погрузились, а я тут бегаю как клушка, а все, конечно, своими вещами заняты, не до меня. По-моему, нам и впрямь места не хватит в автобусе, просто ужас, сколько туда барахла уже втиснули!

– Не волнуйся, Зоська, сейчас погрузим, – успокоил ее Митя.

Глаза у него снова веселились, и выражение лица было как всегда – насмешливое ожидание.

Они быстро перетаскали мешки к автобусу, но затолкать их внутрь действительно не представлялось возможным. Кажется, в автобусе негде было даже стоять, не то что сидеть или складывать багаж.

– Что же делать? – растерянно сказала Зоська.

Лера заметила: как только появился Митя, Зоська переменилась – стала какой-то маленькой, испуганной и неуверенной. Как будто это не она совсем недавно яростно торговалась в лавках и носилась по городу в азартном поиске очередной партии товара. Теперь она то и дело бросала на Митю вопросительные взгляды, словно ожидая совета.

А Лера наоборот – воспрянула духом, и ее уже не могла напугать такая ерунда, как переполненный автобус.

– Но без вас ведь не уедут, правильно я понимаю? – спросил Митя и тут же, вскочив на подножку, обратился с этим вопросом куда-то внутрь автобуса. – Ведь не уедете же без них, правильно?

– Да что ты будешь делать с этими тетками? – извиняющимся тоном ответил ему водитель. – Ведь и знают же, что с места не тронемся, пока всех не загрузим, а все равно… Ну, пусть сидят на своих клунках, раз не торопятся, а я подожду! – Это он произнес уже громко, в салон.

То ли слова шофера возымели действие, то ли Митина веселая уверенность, но внутри автобуса нехотя зашевелились пассажиры, задвигались мешки, и вскоре оказалось, что вполне хватает места для Лериной и Зосиной поклажи.

– Вот и отлично, – удовлетворенно произнес Митя. – Спасибо за сознательность, товарищи! Ну-ка, девочки, быстренько, пока коллеги не передумали, – поторопил Митя, подхватывая их поклажу.

Общими усилиями мешки оказались в автобусе в мгновение ока. Зоська сразу нырнула в салон, помахав Мите рукой на прощание. Лера остановилась на минуту в дверях.

– А ты надолго сюда, Митя? – спохватилась она. – Я ведь даже не спросила…

– Ты вообще мало спрашиваешь. Ненадолго, сегодня вечером самолет.

– Тогда – до Москвы, дома увидимся? – сказала Лера.

– Не увидимся. Я ведь не в Москву, разве я не сказал?

– А куда же? – удивилась она.

– В Лион. Главным дирижером Оперы.

– Ничего себе! – поразилась Лера. – Почему же ты ничего не рассказывал, Мить? Ведь это же… Главным дирижером!

– Я же говорю: ты мало спрашиваешь.

– И на сколько?

– На год пока, а там видно будет. Меня ведь давно приглашали, но пока мама была… А сейчас – что меня удерживает в Москве?

Он неотрывно смотрел снизу на стоящую на ступеньке Леру. Та отвела глаза. Она тоже понимала, что Мите тяжело должно быть в Москве после смерти матери, и ей нелегко было встречать его взгляд – словно устремленный туда, где была теперь Елена Васильевна…

– Но ты же будешь приезжать? – неуверенно сказала Лера.

– Не знаю, посмотрим. Ладно, подружка, счастливо тебе! – Он легко коснулся рукава Лериной куртки.

– Спасибо, Митя! Если бы не ты, я бы с ума сошла, точно!

– Не сошла бы, – улыбнулся он. – Это не те страхи, от которых ты можешь сойти с ума.

И он пошел по улице, не оглядываясь, а Лера поднялась ступенькой выше, и дверь за ней захлопнулась.

Зоська уже сидела у окна и держала рядом место для Леры. Вид у нее был печальный, она была похожа на нахохленную синичку с остреньким носиком.

– Как он появился здесь?.. – проговорила она. – И почему?..

– Он же сказал: турецкую музыку изучал, – сказала Лера.

– А ты и поверила…

Глава 9

Несмотря на усталость, несмотря на то что Зоська оказалась права, обещая, что обратный путь будет труднее, – эти трудности показались Лере совсем ерундовыми.

Конечно, их автобус становился на каждой границе объектом пристального внимания. Приставали турки, приставали румыны, потом болгары. Каждый пограничник вспоминал, что у него есть жена, дети и множество родственников, которым не помешает новая тряпка.

Но все эти бесконечные препирательства с обнаглевшими должностными лицами уже не казались Лере ни унизительными, ни даже требующими душевных сил. Она и сама не понимала, почему это произошло, но она повеселела, почувствовала в себе прежнюю готовность дать отпор кому угодно – словно струна зазвенела у нее в груди. И, не утруждая себя лишними размышлениями, она вытаскивала из мешков коробочки, и пакетики, и банки с пивом – и отдавала таможенникам.

В этих хлопотах прошла вся ночь. Когда в Горной Оряховице автобус остановился у железнодорожного вокзала, измотанная Зоська сказала с тоской:

– Все, Лер, сил больше нет. А еще в поезд все это грузить, господи! Сейчас наши все опять как кинутся, снова места не останется в купе!..

– Останется, – успокоила ее Лера. – Почему ты думаешь, что я их вперед пропущу? Было бы кого!

И соратники уступили ее напору. Лера не расталкивала никого локтями, не ругалась, но действовала так уверенно, что никто не решился оттеснить их с Зоськой от подножки вагона, и их мешки оказались в купе вовремя.

Правда, Лера и сама устала после этого мероприятия – присела на краешек вагонной полки, стараясь отдышаться. Зоська – та и вовсе была бледной, тяжело дышала, и капельки пота выступили у нее на носу. Даже странно: она, казавшаяся такой неутомимой и неунывающей в начале поездки, теперь совсем сдала; какой-то безнадежностью веяло от нее.

– Что с тобой, Зосенька? – попыталась приободрить ее Лера. – Погрузились ведь, сейчас поедем. Уже можешь расслабиться – по крайней мере, до границы.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Зося. – Я не устала, это я так просто…

«Что с ней, в самом деле?» – мелькнуло у Леры в голове.

Но надо было как-то разместить мешки в купе, надо было не перепутать свои с чужими – и Лера забыла о странном Зоськином состоянии.

А разместить все, что они с Зоськой и их соседки втиснули в купе, – это была задача не из легких! Соседки были придавлены куда-то к самому окну, даже их голов не было видно из-за горы мешков. Лера с Зоськой, наоборот, стояли у самой двери, не надеясь сесть.

Как ни старались они все вчетвером превратить купе в пространство, пригодное для жизни, – это им не удалось. Кое-как забили мешками все верхние полки и весь пол, высвободив нижние полки, чтобы спать на них по двое.

Появился проводник, запричитал:

– Вещей какая прорва, и куда вы их прете? Перевес, с меня же штраф возьмут, не только с вас! Нет, не могу разрешить, не могу!

Разумеется, двух зеленых бумажек, полученных с Леры и Зоськи и с их попутчиц, оказалось достаточно, чтобы проводник испарился, забыв про перевес.

– Господи, что они с нами делают! – вздохнула одна из женщин – усталая, полная, в поношенном спортивном костюме.

– Ну и что? – хмыкнула вторая, с узкими блеклыми губами и пронзительным взглядом. – Вроде они не понимают: мы ж с этого дела неплохо поимеем – почему они не должны попользоваться? Если я про своих детей подумала, разве они не подумают?

Лере не хотелось сейчас никаких разговоров, рассказов о поездке, рассуждений о трудностях челночного дела. Но и попутчицам, похоже, было не до разговоров. Примостившись на своей полке, они задремали, не укладываясь, в ожидании границы.

– Теперь и граница-то какая, не поймешь – советская, украинская? – пробормотала одна из них.

Действительно, из Москвы уехали как раз после отречения Горбачева, и теперь Лера сама не могла бы ответить на этот вопрос. Правда, попутчиц и не интересовал ответ.

– Чья бы ни была, – махнула рукой вторая. – С тебя все сдерут, не переживай. Спи лучше!

Бодрый украинский – или еще советский? – таможенник подтвердил эти слова.

– Значит, так, бабы! – объявил он после того как пограничники проверили документы. – Чего у нас там по декларации? Лифчики, трусы, мохер, кошельки, ремни еще какие-то? У жинки моей – третий номер лифчика, ей два белых и черный, а у Петькиной – пятый, ей телесных надо три. Запомнили размеры? Действуйте, девчата, я к вам на обратном пути загляну. А то не много ли товару везете, могу же ж и поинтересоваться…

Едва отойдя от купе, он тут же вернулся.

– Да, а мне-то! Мне-то у вас и взять нечего… Ну, ремни давайте, что ли, обойдусь уж двумя. И пива пошукайте – неужто не запасли?

Когда таможенник исчез – наверняка ненадолго, – Зоська с тоской взглянула на забитые мешками полки.

– Два белых и черный, третий номер! Вот сволочь, брал бы любые – номер еще, цвет выбирает… Где я их буду сейчас искать?

Мешки действительно были похожи, как капли черной воды. Чертыхаясь, Лера полезла наверх, ощупывала их, отдирала скотч. Наконец удалось найти мешок с лифчиками, но, как назло, третьим номером в нем были только белые – и поиски пришлось продолжить.

Когда, чихая от вагонной пыли, Лера спустилась наконец вниз с лифчиками, Зоська уже выудила из других мешков ремни. Взглянув на расстроенное лицо подружки, Лера рассмеялась.

– Что уж тебе так весело? – обиделась Зоська.

– Это тебе что уж так грустно?

– А чему радоваться? – шмыгнула носом Зоська. – Ни за что отдай этим дармоедам, да еще размеры им подбирай!

Но Лере снова показалось, что Зоська расстроена не таможенными проблемами – или, во всяком случае, не только ими.

Удовлетворившись выданными лифчиками и ремнями, таможенник даже не заглянул в их мешки. Соседки отделались ночными рубашками и мохером.

– Все, девушки, спать, что ли? – весело воскликнула Лера, когда наконец поменяли колеса и поезд тронулся с места. – Вроде на родину въехали.

– Нет, ты подожди спать, – сказала Зоська. – Сейчас картошку понесут, винегрет. Прямо к поезду, представляешь? Хоть поедим по-человечески, не за валюту, а то уже глаза бы не глядели на тушенку проклятую!

Есть за рубли действительно было приятно, и женщины, тащившие к поезду горячую картошку, показались родными, хотя не преминули содрать с расслабившихся челноков втридорога.

А главное, Лера действительно наслаждалась всеми этими нехитрыми радостями, не думая больше ни о чем, не погружаясь в мучительное самокопание.

«Наверное, это и в самом деле не те страхи, которые могут меня одолеть», – подумала она, засыпая рядом с бессонно вертевшейся Зоськой.

Предновогодняя Москва выглядела так уныло по сравнению с живым, гудящим и едящим Стамбулом, что Лера почувствовала легкий укол разочарования, когда поплыл мимо перрон Киевского вокзала. Грязь, слякость, суровые и недоброжелательные лица… А ведь так хотелось вернуться поскорее!

И вдруг она увидела Костю, стоящего на перроне, – и сердце у нее вздрогнуло. Но не от радости увидеть его, как Лера могла бы ожидать от себя, а от единственного отчетливого чувства: боже мой, да ведь я даже не вспомнила о нем ни разу за все эти невообразимые дни, как же стыдно!

«Нет-нет, это ничего не значит – просто было много дел, просто я уставала, – тут же сказала себе Лера, спрыгивая на перрон. – И как я рада его видеть!»

– Котенька! – воскликнула она, целуя мужа. – Как хорошо, что ты встретил! У нас столько вещей, ужас!

– Как же вы их несли в Стамбуле? – удивился Костя.

– Лучше не спрашивай! – махнула рукой Лера. – У меня теперь мускулы как у штангиста.

Но, увидев их багаж своими глазами, Костя просто остолбенел.

– Лерочка… – пробормотал он. – Но это же просто…

– Что – невозможно? – спросила Лера едва ли не с гордостью. – Я и сама не понимаю, как мы все это довезли!

– Нет, это же просто… Как-то даже неприлично… То есть я предполагал, что ты что-то привезешь, но чтобы столько…

Вид у Кости был такой потерянный, что Лере стало его жаль – хотя ее укололи его слова о неприличии.

– Не так уж и много, некоторые больше везут, – спокойно возразила она. – У нас с Зоськой всего четырнадцать мешков на двоих, это нормально. Ладно, Коть, – сказала она, сурово посмотрев на подскочившего носильщика, – делаем так: Зоська стоит здесь, а мы с тобой перетаскиваем все к машине. Кстати, какая машина – такси?