Кунашир. Дневник научного сотрудника заповедника. Свой среди медведей

Я, уже смело, заглядываю в дупло:

В дальнем углу, древесная труха днища раздвинута небольшой ямочкой. Там лежит одно яйцо! Круглое, как бильярдный шар, мутно-белого цвета. Оно раза в полтора крупнее, чем куриное. По обе стороны яйца, лежит по куску крупной мальмы. Мне в нос бьёт резкий запах рыбьего жира… и курятника.

Вот и всё! Я поспешно спускаюсь по стволу вниз и мы, пригибаясь, бежим к близкому мысу лесистого склона речной долины. Однако, убегать совсем, оставляя дупло на разорение воронам – не годится.

– Надо дождаться, когда она сядет! – советуюсь я с Игорем.

– Ну! – кивает тот, – Надо спрятаться!

И мы прячемся за стволы мощных елей, в колке хвойника, здесь же, на склоне. В прямой видимости от дупла…

Ворон нет. Во всяком случае, их не видно и не слышно.

– Угу-хууу!

Из-за гребня нашего склона, со стороны хвойника надпоймы, доносится глухой крик рыбного филина. Мы замираем. Минута течёт за минутой…

Минут через пять, серая, большая сова, бесшумной тенью проходит над нами и садится на самую вершину ели – присады, что растёт напротив дупла. Мы замираем, вжавшись в ямки среди толстых тяжей еловых корней, боясь вздохнуть. Сантиметр за сантиметром, я приподнимаю над корнем один глаз – филин корчит потешные рожицы! Он очень эмоционально всматривается в своё дупло. С вершины ели оно должно быть ему – как на ладони.

Словно в индийском танце, голова совы перемещается то на одно плечо, то на другое. Филин, то резко отшатывается назад, то подаётся, всем туловищем, вперёд… Текут минута за минутой. Мне кажется, что этому танцу не будет конца…

– Ну, когда же ты в дупло слетишь?! – бьётся в моей голове нетерпеливая мысль.

Наконец, филин слетает с верхушки ели и… закладывает широкий вираж в нашу сторону! И садится… на вершину ели прямо над нами!!! У меня замирает сердце: “Неужели засек?!”. Мы не дышим. Кругом разлита абсолютная, мёртвая тишина…

Через несколько долгих минут, сова срывается с вершины нашей ели в сторону дерева с дуплом, резко снижается и на излёте, снизу-вверх, приклеивается к стволу ивы, рядом с входом в дупло. Развернув своё “лицо” на спину, она вертит головой во все стороны, ловит шорохи. Так дико смотрится спина птицы, её сложенные на спине крылья… с лицом вместо затылка! Серая, с пестринами, окраска совы совершенно маскирует её на таком же сером, с пятнами лишайников, стволе старой ивы…

Убедившись, что всё тихо кругом, филин, наконец, исчезает в проёме дупла.

– Всё! – едва слышно шепчет Игорь, повернув ко мне лицо, – Сел!

– Ага! – медленно киваю я, не сводя глаз с дупла.

Минуту мы убеждаемся, что всё тихо вокруг и на цыпочках, крадёмся прочь. Неприятное чувство вины терзает мою совесть: “Такой прокол! Я был убеждён, что дупло разорено… И яйцо, ведь… под деревом нашли! И по стволу ивы – стучали! И бурьяном громко, под деревом, трещали! Кто вообще мог подумать, что она будет так плотно сидеть?! Мне так жаль…”.

Мы шагаем прочь…

– А я смотрю – ты, как сорвёшься! – на ходу делится впечатлениями, Игорь, – А из дупла – это чудо выскакивает!

– “Выскакивает”! – передразниваю я, – Тебе “выскакивает”, а мне – её глазищи, жёлтые! Вот так! Пять сантиметров перед лицом!.. Хорошо, что вообще вниз, с дерева, не сорвался! С такой высоты – можно и шею сломать.

– Она что, на тебя бросилась?! – внимательно смотрит на меня, Игорь.

– Да ну, что ты?! – отмахиваюсь я, – На черта я ей нужен? Я же, своей безмозглой башкой, ей выход из дупла закрыл! Она бросилась из этой ловушки, на выход!.. Еле разминулись.

– Ну! – улыбается Игорь, – Там – расстояния… Очень прытко ты, вход освободил.

– Ага!

Мы весело ржём, шагая дальше по “столу” речной поймы. Теперь – можно громко, от дупла отошли…

Тятинский дом. Сегодня тринадцатое число. Тринадцатое! Я, конечно, не суеверный, но… С утра крутит какой-то шальной, ветер. Бешено рванёт ветки кустов! Взвоет в кронах деревьев! Попрёт, потоком, листву по земле… И всё! Полный штиль, кругом…

– Да… – я озадаченно присматриваюсь к такому состоянию окружающего леса, – Порывы ветра при безветрии! Что-то странное творится с природой, сегодня!

За день, мы обкручиваем всю речную долину Тятиной. И не находим свежих признаков присутствия медведей! Ни помётов, ни лёжек, ни кормовых набродов… Ни-че-го! Это ли не странно? Тропление уже невозможно – вся почва открыта от снега, лишь небольшие его пятаки лежат под особо загущенными участками хвойников…

– Вот тебе и тринадцатое число! – вздыхает Игорь вечером, в Тятинском доме.

– Надо на Саратовку уходить, – решаю я, – Там поработаем. У Борта наверняка медведи есть! Они, там – всегда, весной кучкуются…

Тятинский дом. Утро. Мы торопливо консервируем наш дом и уходим на Саратовскую. Здесь переход – пять километров, для нас это – полтора часа ходу под рюкзаками…

На половине пути, выйдя на двухкилометровый песчаный пляж перед Саратовской, мы натыкаемся на встречный, свежий след медведя! Когтистые отпечатки медвежьих лап, змейкой извиваются по ровненькому песочку морского пляжа, то подходя к самому срезу первой волны, то виляя обратно, к травяной стенке колосняка…

Я приседаю над хорошим отпечатком передней лапы и рулеткой замеряю его ширину: “Двенадцать сантиметров!”.

– Ну! – кивает Игорь, – По твёрдому, мокрому песку… Молодой.

В общем-то, это нам – не новость. Мы оба “с лёту” разбираемся в следах. Мы и так видим, что это молодой медведь. Цифра нужна мне – в мой рабочий дневничок. Куда я её и заношу, остановившись на одну секунду…

– Интересно, что он делает, на голом морском берегу? – на ходу размышляет Игорь.

– Не знаю, – пожимаю я плечами, шагая рядом, – У него, как у нас – транспортный переход. Он – проходной. Сейчас поглядим.

Продолжая шагать в своём направлении, мы с интересом посматриваем на извилистую цепочку встречных медвежьих следов рядом, на песке. У нас – встречные курсы. Но, пока следы рядом – почему бы не потропить?..

Наш медведь обследует каждую кучку намытых волной водорослей морской капусты, встречающуюся на его пути! Вот, он резко виляет к “противотанковой мине”. Это широкая, плоская консервная банка, без этикетки. Не – маленькая, обычная, а широкая и большая банка, в каких селёдку в магазинах продают, сантиметров сорок в диаметре. В нашем случае, по-моему, это сельдь-иваси. В жестянке зияют две дырки.

– Смотри! От клыков! – хмыкает Игорь, проходя мимо, – Проверил!

– Ну! – киваю я, – Бомбаж!.. Он весь берег тралит! Травы ему в лесу мало, что ли?

– Трава надоедает! – улыбается мне, брат, – Каждый день – одно и то же. Может, ему хочется солёную морскую капусту лизнуть? Или бокоплавчика на зуб положить…

– Хм! – прыскаю я себе в нос, представив эту картину.

Больше километра, мы шагаем по ровненькому “аэродрому” песчаного пляжа морского берега, бок о бок с медвежьими следами…

Справа, по кромке колосняковой дернины, оставляют свои экскременты местные лисицы. Здесь, ими помечены каждая кочка, каждый, возвышающийся над уровнем полуметровых зарослей морского шиповника, валун или бревно плавника! Это – материал для Игоря! И мы, словно заправские грибники, шнуркуем по кромке дернины, собираем обильный урожай…

Я подхожу к гнилому пеньку, на пятнадцать сантиметров возвышающемуся над дерниной. На пеньке лежит лисий экскремент. Он бледно-розовый. Это – спрессованные рачки. И ничего, больше.

– Игорь! Смотри! – я оборачиваюсь к брату, – Он состоит из одних бокоплавов! Сто процентов!

– Понятно, – улыбается моему удивлению, Игорь, – Лисички, ведь, не зря исследуют выбросы моря. Они, здесь, не гуляют. Они, здесь кормятся… Бокоплавов, смотри, здесь, сколько! Весь песок моря прыгает!

– Ну.

– Вот они их и слизывают.

Мы шагаем под рюкзаками. Транспортный день. Это совсем не прогулка…

Вот и лесная поляна Саратовского кордона! На моих часах – половина двенадцатого. И день, сегодня – такой погожий, солнечный…

– Надо бы проверить, как обстоят дела у здешней пары рыбных филинов! – рассуждаю я за небольшим столом кордона, с кружкой чая в одной руке и куском хлеба в другой, – Только, как это сделать так, чтобы вороны дупло не разорили? Пока спугнутая нами самка в него вернётся…

– В сумерках смотреть нужно! – отзывается Игорь, – Когда эти чёрные твари уже разлетятся на ночёвку.

– Ну! – киваю я, – Хорошая мысль. Значит – нам нужно обратно, на кордон, возвращаться по Перевальному!

– А как иначе? – вздёргивает плечом Игорь, – Только, нужно по времени всё рассчитать. Так загнуть круг маршрута, чтобы выйти к дуплу на Перевальном – уже в сумерках.

Мы торопливо перекусываем, на ходу просчитывая варианты маршрутов. Сегодня нас интересует угол между Саратовской и Перевальным. Этот острый угол между речкой и её притоком заполнен сплошным массивом гленника. Так, для простоты, мы называем ельник из ели Глена. Этот хвойник покрывает обширные, заболоченные площади в бассейне Саратовской…

От кордона, мы проходим по краю речной долины вверх, по надпойменной террасе. И выкручиваем к речке на пару поворотов выше впадения Перевального, прямо к старой ольхе. Это толстое и короткое дерево стоит прямо на противоположном берегу речки и наклонено над водой. Огромное, сухое дупло в стволе этого “баобаба” способно вместить не только рыбного филина, но и человека! Но вот – холостует из года в год. По-моему, по единственной причине – у пары рыбных филинов, обитающих на этой территории, уже есть дупло. Оно расположено на Перевальном, совсем недалеко отсюда. Другая пара филинов – просто не может поселиться на уже занятом участке.

И все же, я перехожу по перекату речки и карабкаюсь вверх по стволу ольхи – контрольная проверка. Заглядываю вовнутрь дупла – увы, чуда не случилось, дупло пусто и на этот раз.

– Ну, как? – кричит, чтобы перекрыть журчание переката, Игорь, с другой стороны речки.

– Пусто! – громко отзываюсь я ему, с дерева, – Прилётов нет!

Игорь переходит перекат, ко мне…

Вдруг! От наших криков, из ствола стоящей по-соседству старой, высокой ивы выскакивает соболь! Толстый ствол этого дерева дуплист на всём своём протяжении. Это – такое высоченное, многоэтажное, “многодуплистое” сооружение. Видимо, зверёк спал на днёвке в одной из ниш… Осмотревшись по сторонам, он снова юркает вовнутрь.

– Сашка! – зовёт меня Игорь, – Соболь!

– Вижу! – коротко отзываюсь я, торопливо спускаясь по стволу своей ольхи…

– Эй, соболь!

– Ну что, попался?! – зубоскалим мы.

Мы бродим вокруг дерева, поглядывая на его вершину.

– Соболь! Ты где?

– А ну, выходи!

Ивняк, на этом участке поймы – спелый, дерево от дерева стоят далеко и соболю от нас, по кронам, не уйти. Единственное, что ему остаётся – это забиться в дупло и переждать наше присутствие.

Я сбрасываю с плеч свой рюкзачок и готовлю к работе фоторужьё.

– Зик! Зик! Зик! – громко скрипит резьба скручиваемой крышки объектива.

Зверёк тревожно поглядывает на нас из дупла. Он смотрит на нас сверху-вниз, высунув наружу голову. Я навожу объектив на резкость… Остроносая, светло-коричневая мордочка, широкие уголки торчащих по её бокам ушей, блестящие бусинки маленьких глаз.

– Клац-счёлк! – грохает мой, двойной “выстрел”.

Соболья рожица испуганно дёргается в тёмном проёме дупла. Я улыбаюсь ему в ответ, большим пальцем правой руки проматывая “отстрелянный” кадр в своём Зените.

– Цррр! Цррр! Цррр! – звонко стрекочет “собачка” перемотки фотоплёнки.

– Клац-счёлк!

– Цррр! Цррр! Цррр!

– Клац-счёлк!

Не выдержав моей фотоканонады, зверёк выскакивает из самого верхнего дупла и карабкается на самый-самый верх ивовой кроны. И зависает там, раскачиваясь на тоненькой, длинной веточке. Что ещё нужно фотоохотнику для счастья?! Соболь, во всей красе, лежит на фоне синего-синего неба! И я, раз за разом, выстраиваю классные кадры…

У нас, на Кунашире, очень светлая окраска соболей. Они светло-коричневые.

– Он – почти рыжий! – возмущаюсь я.

– Увы! – смеётся на это, Игорь, – Это, тебе – не баргузинский кряж! Камчатский и сахалинский – самые дешёвые соболя.

– Всё-равно, красивый! – возражаю я и улыбаюсь соболю, оторвав глаз от видоискателя своего фоторужья.

Мы забираем свои, прислонённые к стволу “собольей” ивы, ружья и шагаем дальше. По своим делам, мы напрямую пересекаем пойму. Соболь так и остаётся раскачиваться на веточке, высоко над землёй…

Вот и тёмная стена интересующего нас сегодня, гленника, постепенно вырисовалась перед нами. Не задерживаясь, мы с ходу входим под лес. Здесь – не то, что сыро! Здесь откровенно мокро. Всё покрыто зелёным, сочащимся влагой, ковром мха.

– Чвак! Чвак!

– Чав! Чав!

Под сапогами чавкает болотная жижа. Она здесь – всегда. Поэтому, корни елей, тонкими блинами расползлись по самой-самой поверхности почвы…

На самом острие лесного массива, под первым деревом угла ельника, нашим глазам открывается медвежья лёжка.

– Саш, лёжка!

– Ага! – я бросаю взгляд на кучки помёта, – Ночная.

– Ну! – соглашается Игорь.

– Крупный какой! – вполголоса удивляется он, – Как корова.

– Ага! – радуюсь я, – Бо-ольшой!

На размеры медведя указывает “калибр” колбасок его помёта. Мы – умные. Первым делом, мы смотрим на кучки помётов…

Лёжка устроена в основании ствола ели, со стороны голого сейчас, весной, ивняка поймы. Защитив спину со стороны леса стволом дерева, зверь лежал, передом обратившись к обширным просторам речной поймы.

– Спиной к стволу. Защита – прежде всего! – улыбается Игорь, – Только, кто на такого большого бросится?

– Ну! – киваю я, обшаривая лёжку глазами, – Рудимент! Это условие выживания вбито в его голову с юности. Когда от всех приходилось спасаться. Теперь – он вырос, стал здоровым как слон, опасаться других медведей больше не приходится, а он – свою спину на лёжке всё-равно защищает стволом дерева. Одно слово – рудимент.

– Хм!

– Что? – мимоходом, не отрываясь от своих дел, тут же интересуюсь я.

– Он подстилку сделал! – недоумевает Игорь, – Уже тепло! Медведи, о подстилке, уже давно забыли!

– Ну! – киваю я, и мой рот трогает улыбка, – Сделал… Ты глянь – вода кругом, всё чавкает. Это – он в воде лежать не хочет.

– Не хочет задницей в воде, как лебедь? – тихо смеётся Игорь, – Ишь, ты!

С ближайших нескольких метров, медведь сгрёб на подстилку всю прошлогоднюю солому вейника. Я зарисовываю в свой дневничок его лёжку, схемку её расположения на местности… Рулеткой, замеряю размеры лёжки: “Пятьдесят шесть сантиметров, в поперечнике”.

– Саш, он же большой! – хмурится Игорь, – А лёжка – чуть больше полметра, диаметром!

– Так оно и есть! – не сомневаюсь я, – Ты представь себе корову.

– Ну.

– Это же – крупное животное! А ночная лёжка, у неё – вот такая же! Я-то насмотрелся на коровьи лёжки. Весь прошлый год изучал “работу” скотинников… А ещё – кругом вода! Тут не особо развалишься! Он лежал, сжавшись в клубок.

Наконец, доходит очередь до помётов. Пять их кучек лежат веером, шагах в пяти за краем лёжки, со стороны открытых просторов поймы.

– “Танкоопасные” направления должны быть прикрыты! – улыбаюсь я, – Это закон.

– Он же большой! – опять отзывается брат, – Ему-то – кого опасаться? Что? Опять рудимент?

Опустившись коленом болотника на лёжку, Игорь, через кучки помёта, прищуривается глазом на просторы поймы.

– Ну! – киваю я, – Он – уже огромный, никого не боится, а с детства в его голову вбита привычка кучки ночных помётов ставить на самых опасных подходах к лёжке.

– Всё – как у нас! – усмехается Игорь, – Чтобы медведь, на рассвете, на нас случайно не наступил – при ночёвках в лесу, на наиболее вероятных подходах, метров за двадцать пять перед палаткой, мы развешиваем свои портянки. Запаховая метка! Медведям развешивать нечего, поэтому они раскладывают свои помёты…

– Ну, – соглашаюсь я, – Предупреждение… Мы закрываемся от опасности портянками, а медведи – помётами. Их запаховая метка – даже лучше нашей!

– Точно! – смеётся Игорь, – Но… мы с тобой, до этого дожили – лет через десять, лесной, походной жизни!

– Ну, ты сравнил! У нас, походов с ночёвками – месяц в году, а у него каждая ночь – ночёвка в лесу.

По свежести помётов нетрудно вычислить и свежесть лёжки.

– Здесь, медведь ночевал – около трёх дней назад, – заключаю я.

Пять помётов! Какой материал! Комками чёрного, с синевой, цвета, они аккуратно лежат на выбеленной дождями, сухой, прошлогодней соломе вейника. С сегодняшнего дня я, свою “лабораторию по анализу экскрементов” ношу с собой. Я просчитал, что мне легче носить по лесам пустое ведро, чем весь день носить рюкзак помётов. А потом – ещё весь вечер разбирать их у кордона. Удобнее это делать прямо на месте.

Вот – и вода рядом! Я шагаю к ручью, зачерпываю полведра воды. Натягиваю на руки тонкие, резиновые перчатки. В ведро с водой опускаю первый помёт. Срубленной рядом палкой, осторожно размешиваю содержимое… Кусочки лизихитона сразу всплывают на поверхность воды и я вынимаю их из ведра, отдельно, в кучку. В толще воды вольно распределяется мочалка жилок полупереваренных черешков белокопытника. Я выуживаю и их, в отдельную кучку. Через край, осторожно сливаю воду…

– Так! Косточек рыбы и мышей нет! – бубню я себе под нос, – Ну и ладно. Теперь нужно прикинуть объём каждого вида корма… Так. Пиши!

Игорь кивает головой. Он сидит, на солнышке, рядом.

– Лизихитон восемьдесят пять процентов объёма, белокопытник – пятнадцать.

Игорь записывает в дневничок…

Вот, я уже пятый раз шагаю с ведром к воде. Это – последний помёт…

– Этот медведь питается лизихитоном и черешками белокопытника, – рассуждает брат, глядя в дневничок, – В трёх экскрементах восемьдесят пять процентов составляет белокопытник. В двух других – такое же преобладание имеет лизихитон.

– Ага. А, вот, осенних косточек кеты и мышиных хвостиков у этого медведя нет!

– Ну и что? – вздёргивает плечом Игорь, – Так и должно быть. Он здоро-овый такой! А, значит – грузный. Ему, мышку в траве поймать – сложно. Ему, рыбная косточка среди камней на берегу – как слону дробина. Несущественный объём корма, ради которого не стоит шевельнуться!

– Ну, да! – соглашаюсь я, протирая резину своих перчаток, а потом и сами руки, ватным тампоном спирта.

Я подсаживаюсь к брату и беру в руки дневничок с записями…

– Фу! Саш! – улыбается Игорь, – От тебя сивухой прёт! Как от алкаша! У медведей – такой нюх! Конечно, они нюхают наши следы. И веточки, за которые мы берёмся руками… Интересно – что они о тебе думают?

– Ну! А ведь, точно! – усмехаюсь я, не отрываясь от записей, – Они убеждены, что я хожу всегда пьяный!

– Ха-ха-ха! – смеётся брат.

– А что? – совсем не смеюсь, я, – Они реально так думают! По запаху!.. Уже проспиртовался весь! Даром, что вовнутрь не принимаю.

– Не факт! – возражает Игорь, – Спирт через кожу прекрасно впитывается! А ты – каждые пять минут руки тампоном трёшь.

– Ха-ха-ха! – наконец прыскаю я, со смеху, – Точно! Так и алкоголиком стану.

Игорь тоже, вполголоса смеётся, глядя на меня…

Сегодня, мы весь день отработали по Саратовскому борту. Всё! Да и время уже подходит! Вокруг нас стоит тихий, тёплый, весенний вечер.

Вдоль подошвы Борта, мы вываливаемся в распадок Перевального. Чуть спускаемся по узкой пойме ручья вниз – и выходим к участку филинячьего дупла. Останавливаемся. Впереди, в прямой видимости – дерево с дуплом. Толстый ствол “ивового баобаба” темнеет сквозь кроны окружающих ив.

Теперь, мы – опытные. Первым делом, мы намечаем путь нашего отступления. Нам нужно укрытие, где мы могли бы дождаться возвращения вспугнутой птицы в дупло…

– Саш! Смотри, какое дупло! – вскоре оборачивается ко мне, Игорь.

Перед нами огромное, в рост человека, дупло в стволе старой ольхи! Оно – как вертикальное корыто, расположено на уровне почвы. Задней стенки в нём нет, зато в сторону филинячьего дупла открыта только узкая бойница.

– То, что нужно! – шепчет Игорь, – Вдвоём втиснемся!

– Ну! – коротко соглашаюсь я.

Кругом уже разлились синие сумерки. Мы шагаем к совиному дереву…

Дупло расположено метрах в четырёх над землей и входом своим смотрит вверх, почти в небо. Я сильно стучу ладонью по коре толстенного ствола ивы, прислушиваюсь к звукам… И не улавливаю никаких признаков жизни в дупле! Ничто не указывает на то, что дупло жилое – нет ни единого пухового пёрышка на стволе, нет белых клякс птичьего помёта на зелёных зонтах лопухов, вокруг.

Я вцепляюсь в выступ твёрдой ивовой коры пальцами и с усилием подтягиваюсь по стволу вверх…

Но Тятинский опыт не проходит даром и теперь – я не спешу засовывать свою голову в чёрный провал дупла. Скособочившись под дуплом, я поднимаю руку и провожу ею чуть выше края входа в дупло. Тотчас, из дупла выбрасывается птица! Моё лицо обдаёт упругим ветром. Мощно раскидывая в стороны свои огромные крылья, сова уходит вверх по ручью, к кромке чернеющего невдалеке, хвойника.

Теперь – скорее заглянуть в дупло! И я перегибаюсь через его край… На днище дупла, древесная труха сделана пологой ямочкой. На трухе лежат два таких же, как в Тятинском дупле, круглых, матово-белых яйца. Не мешкая, я торопливо свешиваюсь с ветви дерева вниз и едва дотянувшись, вытягиваю за руку наверх, Игоря – ему ведь, тоже очень хочется посмотреть дупло рыбных филинов! Теперь, мы вместе торопливо обшариваем глазами дупло…

Рядом с яйцами лежат несколько кусочков рыбы и одна, довольно крупная мальма.

– Мальма какая крупная! – шепчет Игорь, – Сантиметров двадцать пять длинной, будет!

Вдруг, раздаётся какой-то звук и мы замечаем, что одно яйцо зубчатой линией расколото надвое! Половинки скорлупы сходятся и расходятся, в такт дыхания птенца! И оттуда, из этого яйца, раздаётся редкое, грубое цыганье!

– Цыг!

– О! Филинёнок!

– Цыгает!

– Цыг!

– Как удачно попали! – восторгаюсь я, – День вылупления первого птенца!

– Ну!

– И дату не забудем – сегодня день твоего рождения, четырнадцатое апреля!

Мы торопливо осматриваем дупло.

– У-гуууу! – со стороны хвойника, над притихшей к вечеру речной долиной, несётся глухое уханье филина.

– У-гуууу!

Это беспокоится, согнанная нами с гнезда, самка. Мы торопливо спускаемся по стволу ивы вниз и бежим к своему укрытию…

Всё! Мы втискиваемся вертикально в своё полудупло и замираем. Теперь – надо ждать. Минута течёт за минутой…

Вдруг! Мы неожиданно видим, как высоко над нами, над кронами деревьев поймы, вниз по ручью, не таясь, летит рыбный филин!

– Карр! Карр! Карр! Карр!

Филина сопровождает почётный эскорт орущего во все глотки, воронья! От этого, я зло поджимаю губы.

– Вороны, суки! – тихо сообщает мне, смотрящий в бойницу, Игорь, – Сумерки уже! Откуда эти твари взялись?!

– Карр! Карр!

Я и сам слышу ворон.

– Мы рассчитывали, что они уже будут на ночёвке! – зло думаю я, – Неудача!

Чуть потеснив брата, я одним глазом приникаю к бойнице…

Гвалт вороньего карканья ушёл далеко вниз, по Саратовской. У нас, на участке дупла, всё затихает. Опять тянутся минута за минутой…

Вдруг, беззвучной, серой тенью, низко, буквально в метре над журчащей водичкой ручья, со стороны Саратовской, к филинячьему дереву скользнула сова! Резкая горка вверх – и птица с разгону исчезает в провале дупла.

– Вот, это, трюк! – едва шевелит губами, удивлённый Игорь, – Как она, ворон обманула!

– Ага! – соглашаюсь я, – Туда ушла открыто, по небу, собрала всё воронье! А потом, нырнула и у самой земли – обратно!

На цыпочках, мы делаем шаг из своего укрытия и пригибаясь, крадёмся прочь, по широкому кругу огибая дерево с дуплом. Кругом разлита густая синева сумерек…

Вечер. Потрескивает дровами догорающая печка. На столе горит керосиновая лампа. Это – одна из достопримечательностей Саратовского кордона. Разложив на табуретке принадлежности, я протираю и смазываю своё ружьё. Как никакое другое, полуавтомат МЦ 21–12 требует чистоты и аккуратности…

Это занятие не мешает мне, между делом, обдумывать результаты прошедшего дня.

– Сегодня четырнадцатое апреля, – рассуждаю я, – Это день твоего рождения.

– Ага, – соглашается брат.

– А ещё – дата вылупления первого филинёнка у филинов. Если бы я был орнитологом, то эта дата мне была бы очень важна.

– Да, – кивком соглашается со мной Игорь и помолчав, интересуется, – Куда пойдём завтра?

– Давай, по Перевальному? – предлагаю я, – Только, с другой его стороны.

– Давай.

– А, как у тебя дела? – через несколько минут, интересуюсь я.

– Нуу… – вздыхает Игорь, – Сегодня, вот, сколько норку не смотрели – всё глухо. За исключением двух сомнительных отпечатков. Вот… А по лисице – отлично! Вон уже, сколько экскрементов сушится!

Брат кивает головой вверх. Я тоже бросаю взгляд под потолок, на гирлянду пузатых матерчатых мешочков на верёвке, что протянута над печкой. Здесь есть и моя, немалая, доля…