Звёзды в сточной канаве

Вообще-то, по выходным в наркологическом диспансере приёма нет.

Но лечь в стационар на платной основе посуточно можно.

Мать оплатила два дня – на большее денег не было.

Если не оклемаюсь, то придётся оставаться на полный курс, от 10 до 12 суток, бесплатно по полису ОМС. С постановкой на учёт. Правовые последствия которой полегче, чем от судимости, но всё равно неприятные. Это яма, из которой придётся долго и трудно выбираться.

Но во мне уже угасла воля к жизни. Как мне тогда казалось, окончательно и бесповоротно.

Хотелось сбежать хоть куда-нибудь, только бы подальше от дома. Чтобы не видеть заплаканные глаза матери, которой я погубил нервных клеток без счёта.

Первые полдня после протрезвления, проведённые дома, я хоть частично перебивал депрессию, бездумно читая случайные статьи в интернете с телефона.

В больнице телефон забрали. Официально объяснили это моей же собственной безопасностью – чтоб его не спёрли соседи по палате, пока я буду под снотворным. А неофициально все понимали – телефоны в наркологическом диспансере забирают, чтобы пациенты не звонили друзьям с просьбой протащить в палату выпивку.

Я отнёсся к этому двойственно. С одной стороны, скучно будет без интернета. Ну не сканворды же разгадывать, которые для интеллектуала – примитив. Но с другой стороны, это отмазка в плане того, почему я не выхожу на связь с работодателем, родственниками, знакомыми и другими людьми, которых мне видеть ну никак не хотелось.

Да и вообще жить не хотелось.

Я упустил возможность наложить на себя руки, когда был один в гостиничном номере.

Но мысль по инерции работала в направлении, как сдохнуть безболезненно и надёжно.

Я потерял всё, и если у моего ангела-хранителя есть хоть капля элементарной человеческой логики, он просто обязан отправить меня на тот свет, ибо на этом свете все последующие годы моей никчёмной жизни будут безотрадными.

Вот, например, капельницу ставят – достаточно врачу влить туда не то вещество, и поминай, как звали.

Да и вообще, мне так плохо, что вот-вот не выдержит сердце или откажет печень.

Но Божья воля, по счастью, существенно расходилась с моей злой волей.

Если человек не готов к переходу в иной мир, то этого не произойдёт.

После капельницы я проснулся, и даже как будто трясучка ослабла, отдаляя мой организм от столь желанной в тот момент смерти.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, я решил почитать какую-нибудь книгу из тех, что лежали на подоконнике.

Я ожидал там увидеть так называемые «книжки для поездов» – низкопробные писульки бездарных авторов в дешёвом одноразовом переплёте, пригодные разве что для того, чтобы скоротать время в поезде дальнего следования и с чистой совестью оставить эту макулатуру в вагонном туалете для санитарного употребления.

Но, на моё удивление, в этой стопке преобладала классика, слегка разбавленная фантастикой и детективами.

Да уж, интересный контингент залетает в сие мрачное заведение.

Мои знакомые поклонники фантастики в своё время прожужжали мне уши восторгами по поводу романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Но я, прочитавший почти все произведения Стругацких, до этого романа так и не добрался. Что ж, сейчас самое время.

Страница за страницей, но сюжет не цеплял меня вообще никак. Похмельная депрессия крепко держала мой мозг своими ледяными лапами. А тут ещё и феназепам, от которого строки плывут перед глазами, и в памяти не остаётся почти ничего. Я монотонно занимался механическим перелистыванием страниц, так, чисто галочку поставить – всё, прочёл, отцепитесь от меня все, требующие, чтобы я прочёл это УГ.

До того, как уйти в запой, я пытался читать «Жизнь Клима Самгина», что скачал на телефон. Если бы не забрали телефон, читал бы его. Хотя нет, не осилил бы. Ибо ещё большее УГ. Горький умудрился представить реальность ещё более горькой, чем она есть.

Ирония судьбы. Я так хотел прочесть «Понедельник начинается в субботу», когда гордился своим высоким уровнем интеллекта, чтобы гордиться ещё и тем, что прочёл его. А сейчас – зачем? Это будет последний роман, прочитанный мной, ибо моя жизнь кончена. Не погибну от внешних обстоятельств, так сам сведу счёты с жизнью, которую нельзя и жизнью назвать. Ну и перед кем я буду гордиться, что читал его? Перед демонами ада?

Но я упорно читал, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о самоубийстве. Бежать, бежать от суровой реальности, куда глаза глядят. В сказку, фантастику, фэнтези – только бы бежать, только бы не возвращаться в реальность, насквозь пропитанную отчаянием и безнадёгой.

Лишь иногда отрывался от чтения, чтобы поесть, покурить и сходить в туалет.

Есть не хотелось. Просто не хотелось конфликтовать ни с кем, и когда разносчики пищи, из числа самих пациентов, кричали: «Завтрак!» или «Обед!» или «Ужин!», я машинально вставал с койки и безразлично плёлся в столовую.

Курить хотелось сильнее.

Но тоже не особо сильно.

Я посещал курилку, только когда от чтения уставали глаза. А ещё потому, что сигареты были, и жаба душила, что соседи по больнице все расстреляют, надо и самому скурить хоть сколько-нибудь.

Вечером моего первого дня в больнице вся курилка бурлила. Но я остался безучастным и к этому событию. Это потом, когда я уже выздоровел, я с интересом искал упоминание этого события в криминальных хрониках. А сейчас просто смотрел на то, что решётка на окнах открыта, и медперсонал носится, как в ж**у ужаленный, с криками: «Сбежал! Сбежал!» Какой-то неугомонный малолетка, взломав замок на оконной решётке, прыгнул со второго этажа и дал дёру.

А мне некуда бежать. От себя не убежишь.

Следующий день, понедельник пятого мая, я дочитывал роман Стругацких, потому что не знал, согласятся ли мать и врачи оставить меня на полный курс, или уже завтра придётся выписываться домой.

Несколько лет назад меня приводила в ужас перспектива встать на учёт в наркологическом диспансере. Теперь мне была приятна и мила возможность запереться изнутри в клетке от проблем и тревог, которые неизбежно на меня навалятся по выходе из этих стен, пропитанных больничным запахом.

Но даже если выписываться завтра, тот факт, что у меня есть возможность спокойно и безмятежно поспать хотя бы одну ночь, вызывал у меня иллюзию защищённости. Как у эмбриона в материнской утробе. Вот бы снова залезть в материнскую утробу, чтобы заново родиться и изменить хоть что-нибудь в моей навек загубленной судьбе. А коли это невозможно, так хотя бы отсрочить час расплаты, когда мне придётся отвечать за свои проступки, хотя бы на один день.

Есть даже песня такая:

«С утра есть иллюзия, что всё не так уж плохо –

С утра ещё есть сказка со счастливым концом».

Наступило утро, и суровая реальность взяла своё – завтрашний день, о котором я желал, чтобы он никогда не наступил, оказался рядом со мной, здесь и сейчас.

В назначенный час у кабинета заведующего вторым отделением стояла мать.

– Ну что? Будешь становиться на учёт или готов выйти на работу? Посуточно я больше тебя держать не смогу – нет больше денег за великовозрастного обалдуя платить.

Я артистично подыграл себе, усилив остаточные явления в виде лёгкого дрожания рук:

– Какая, ёлки-палки, работа, когда меня ещё всего ломает?? На полный курс, так на полный курс – куда я нафиг денусь с подводной лодки.

На самом деле, на выходе из запоя не так страшно физическое страдание организма, как полная апатия и абсолютное нежелание жить. Так и мне хотелось забраться под одеяло с головой, чтобы не видеть никого и ничего. А ещё лучше, исхитриться заткнуть одеяло за кровать герметично и задохнуться от нехватки воздуха, но это уже из области антинаучной фантастики.

Мать же, наоборот, всеми силами старалась вернуть меня в реальный мир, рассказывая о том, что там происходит:

– Твой портфель с договором, привезённым из Вильнюса, нашли. Поэтому твой директор тебя пока ещё не увольняет, а думает, оставить в коллективе или заменить, но окончательное решение ещё не принято. Позвони ему по возможности, объясни ситуацию. Быть может, он ещё простит тебя и позволит искупить свою виду ударным трудом…

– Ага, конечно, – не сказал я, но подумал, – буду я ещё перед ним пресмыкаться. Обрубать концы, так насовсем. А вслух заметил, что при поступлении в больницу сдал телефон, который теперь лежит в сестринской, в сейфе, и наверно, уже разряжен.

Но мать и об этом позаботилась – зарядку для телефона вместе со сменой белья мне принесла. И указала на то, что в случае экстренной необходимости телефонами пользоваться всё-таки разрешается.

Но я не собирался возобновлять связь с внешним миром до самой выписки.

Десять дней, ещё десять дней полного покоя, без связи с внешним миром, и никакой ответственности – чего ещё можно в депрессии желать?

Разве что, покурить.

Я стал разбирать передачу – смена белья, зарядка, булочки сладкие, минералка…

– Лучше бы курева привезла! – повысил я голос на мать и пошёл по коридору, чтобы сложить вещи в тумбочку у своей кровати.

– Постой, не уходи, – ответила она вслед, – покажи хоть, куда тебя положили.

Наверно, хоть она меня сюда и сдала, в глубине души не хотела со мной надолго расставаться.

– Закон подлости, – ответил я с сарказмом, – в палату номер шесть, точно по Чехову.

И впервые с момента выхода из запоя улыбнулся.

Если я сохранил способность шутить, значит, я ещё жив.

* * *

Самым значительным событием, позволяющим пациентам диспансера, и так психически нездоровым, не сойти с ума от депрессии и скуки, было прибытие новичков. Пока они лежали под капельницей, «старожилы», находящиеся на лечении уже не первый день и потихоньку начинающие проявлять интерес к жизни, увлечённо обсуждали в курилке, кто как сюда попал, кем является «на гражданке» и насколько тяжёлое у него состояние.

Я почти что равнодушно поделился с соседями по мужской палате впечатлениями о том, что прошлой ночью хотел поспать подольше, чтобы посмотреть яркие цветные сны, позволяющие оторваться от серой унылой реальности. Но не получилось, из-за того, что в женской палате какая-то бабка всю ночь напролёт звала своего мужа и во весь голос причитала, будто бы её хотят убить.

Пришлось медперсоналу привязать её к кровати, но она и обездвиженная не переставала орать.

Бабы подключились к обсуждению и красочно описали, какими именно способами им хотелось кричащую соседку по палате вычеркнуть из списка живых.

Я намеренно употребил слово «бабы», потому что большинство пациенток хотелось назвать именно так. На женщин и тем более девушек они не тянули. Преждевременно постаревшие, неухоженные и непричёсанные, с пропитыми до хрипоты голосами.

Впрочем, некоторые из них были не такие и даже совсем не такие. Особенно, близящиеся к выписке, которые уже отошли от последствий запоя и оживали на глазах. В частности, дамочка средних лет, помогавшая медсёстрам в уборке помещения, к которой один из моих соседей по палате пытался клеиться.

А когда вечером шестого числа дежурный персонал уже скомандовал отбой, но смотрел сквозь пальцы, как пациенты слонялись по коридору с выключенным светом, чтобы в умывальнике покурить, мы услышали из умывальника за железной входной дверью шум и крики, словно там была борьба. И когда эта дверь отворилась, поняли: этой ночью скучно не будет.

* * *

А за стенами больницы жизнь шла своим чередом. Днём люди зарабатывали на хлеб с маслом, а вечером развлекались и отдыхали.

Во вторник, как стемнело, несмотря на то что большинство людей завтра утром должно было выйти на работу, в баре «Вудсток» собралась толпа.

Пока что играла музыка в записи, но живые музыканты уже готовились к выступлению.

В этом заведении ди-джей не увлекался выкручиванием регулятора громкости на максимум, так что в зале можно было сносно общаться.

За одним из столиков сидела типичная пара, как будто сошедшая с телеэкрана из какого-нибудь сериала – гламурная модель в вечернем платье и на каблуках, а с ней молодой, но богатый мажор в костюме не его фасона, но брендовом с претензией на элитность.

Мужчина пытался расслабиться, но заметно нервничал.

– Думаю, что она ничего не подозревает. Я ей сказал, что иду играть в бильярд с друзьями. И почти не соврал. Вот же, бильярдные столы стоят. Не желаешь ли партию? – попытался он перевести разговор на шутливый лад, чтобы избавиться от гнетущих мыслей.

– Как-нибудь в другой раз, – ответила девушка стандартной формой вежливого отказа и наигранно хихикнула.

Женатый любовник от напряжения стал откровенничать перед своей пассией. Тем более, они встречались уже не первый раз, и ему показалось что пришла пора объяснить партнёрше серьёзность своих намерений.

– Мы с Ольгой – почти полная противоположность. Живём вместе уже два года, и вместо того чтобы сближаться, чувствуем себя совершенно чужими. Устал я от выкрутасов эксцентричной девки, – покачал головой парень, вздохнул и продолжил, – говорил, настаивал, орал: «Выбрось ты эту блажь из своей дурьей башки!» а она упёртая, как баобаб…

– Каких-каких баб? – простодушно переспросила его спутница. Она знала о слабости ухажёра выделяться своим далеко не выдающимся интеллектом на фоне других, и поэтому старалась казаться ещё более недалёкой, чем есть на самом деле.

– Баобаб, дерево такое, – сердито процедил мужчина, раздражённый тем, что его монолог прерывают, – ну ладно, пусть будет упёртая как дубина. А насчёт баб, у меня такое мнение, что женщина не должна иметь убеждений, отличных от мужа. А должна накрывать вкусный стол, носить красивое бельё, может быть помогать по бизнесу если есть мозги, но всё равно не высовываться, когда не просят. А не как моя – шляется вечерами, распевая песенки по кабакам. Второразрядная певичка, возомнившая себя звездой первой величины. Тоже мне, Наташа Королёва!

– Она тоже Наташа, как и я? – переспросила девушка.

– Да нет же, Ольга она, память твоя девичья! – опять завёлся собеседник.

Всё-таки, девушка переигрывала, изображая простушку.

А мужчина продолжал жаловаться ей на жену:

– Стабильности я хочу, постоянства, предсказуемости. А у моей настроение скачет как на американских горках. То пускается во все тяжкие, накачивается выпивкой до посинения, а то и запрещёнными веществами. И запирал её на втором этаже, и охрану приставлял – так ведь удирает, пацанка, как кошка в любую щель пролазит, лишь бы с дома родного свалить. А в перерывах между пьянками, вроде как пытается браться за ум. Но последнее бывает хуже первого. Как начнёт читать мистику всякую, что не разбери-поймёшь. Каких-то монахов древних. Или хуже того, бесконечно таскает в дом монахов и монашек, один вид которых нагоняет на меня тоску. Они же и по-русски толком не говорят. Всё по церковно-славянски. Прям как мой папаша, хоть и нехорошо ругать покойника, но он своей кондовой религиозностью с детства привил мне ненависть ко всему церковному и всему славянскому.

– А ты веришь в Бога? – спросила девушка, робко пряча под платье нательный крестик.

– Я атеист.

– А она?

– Православная.

– Так зачем же ты на ней женился, если вы такие разные?

Девушка только внешне разыгрывала из себя дурочку, а на самом деле знала толк в интригах. И ненавязчиво подталкивала ухажёра к решительному шагу – объявить о своём намерении развестись с женой и жениться на ней.

– Я не хотел, – уныло вздохнул мужчина, – папа заставил, – он у меня застрял в средневековье. Член калининградской старообрядческой общины. Ну чпокнул я на празднике тёлку по пьяни. Ну залетела она от меня. Я бы дал ей денег на аборт, для меня это один раз не пообедать. А батя встал в позу – жениться и растить ему внука вместе. И от кого? От приживалки безродной. Отца посадили, мать спилась. Ну какая у неё может быть наследственность? А он как разорался: «Делай, как я сказал, а то вычеркну из завещания!» Ну и куда ж ты денешься, когда разденешься?

А самое обидное, что ребёнок погиб, но отец и слышать не хотел о разводе. Такое ему тоже, видите-ли, религия не позволяет.

Но ситуация изменилась. Старикашка скончался в августе прошлого года. В 59 лет, несмотря на свой высокоморальный образ жизни, ха-ха. За полгода я вступил во все права наследования, и теперь я собственник среднего бизнеса, средних размеров особняка, плюс вилла на Лазурном берегу (глаза его пассии жадно вспыхивали во время перечисления) … В общем, свободный и счастливый молодой человек, завидный жених. Разведусь, ей-богу разведусь. Мне даже адвоката нанимать не придётся – я сам по специальности адвокат. Захочу и выставлю взбалмошную истеричку из моего дома без гроша в кармане.

Его спутница сжала всю свою волю в кулак, чтобы не завизжать от радости.

И не слышала, как он пытался закончить свою тираду:

– Совсем оборзела, сучка крашеная. Сегодня утром ходила по дому с телефоном и орала во всю свою лужёную глотку: «Алё, Мики, ты не понял, мне нужен фен4!» Открытым текстом, не стесняясь никого. Повезло ей, что у нас особняк, а не панельная многоэтажка. Там бы хоть кто-то да заложил. Ну ничего, покажу я и этому здоровяку Мики, который наверняка её дерёт, и остальным её корешам-наркоманам, где раки зимуют…

Дальнейшие его реплики заглушил поднявшийся в зале одобрительный гул, потому что в это время на сцену уже выходили музыканты.

Гитарист, басист, барабанщик – не хватало только певицы.

Которая задержалась в подсобке, подогреваясь допингом перед выходом.

Сам хозяин заведения зашёл её поторопить, прощая ей всё, кроме срыва выступления:

– Давай быстрее, люди ждут.

На что она ответила в обычной развязной манере, отхлебнув коньяк прямо из горлышка и закусив печеньем:

– На творческую личность нельзя давить. Кстати, помнишь украинские печенюшки? Вскоре после нового года, когда майдан был, польские байкеры перехватили партию печенья с амфетамином, которое предназначалось для придурков, митингующих в Киеве, и доставили к нам в Кёниг. Но оно уже кончается. Это одно из последних. У тебя есть аналогичное? Шучу. Ещё по глоточку, и я готова.

Когда она наконец-то появилась, зал загудел ещё громче.

С расстояния до сцены не было видно, что у певицы под кайфом красные глаза. Но в свете прожекторов было очень хорошо видно накрашенные огненно-рыжим волосы.

– Чумаков, начинай! – небрежно бросила она гитаристу.

От дозы стимуляторов, большей чем обычно, голос срывался на крик, отчего исполнение быстрой и энергичной песни казалось ещё более эффектным, чем в оригинале Дебби Харри.

В середине песни следовал длинный проигрыш. В это время вокалистка щурила близорукие и изрядно залитые глаза, пытаясь разглядеть в зале того, кто надел ей кольцо на палец.

Оттого же она решилась намешать алкоголь с наркотой. Чтобы предпринять последнюю отчаянную попытку привязать его к себе. И думала мысль, так и норовящую спутаться в голове, что она чуть не пропустила момент, когда вокал снова должен вступить. Всё-таки, последняя рюмка была лишней. А может быть, и две.

– Он сказал, что пойдёт играть в бильярд в клуб на Ленинском проспекте. Это не единственный клуб на Ленинском. Но клубов с бильярдом не так много. Надеюсь, всё-таки совпало, и он в зале. Ну уж если после песни Блонди “Denis, I’m in love with you5” ты не проникнешься хоть чуть-чуть, то горбатого могила исправит. Всё время, сколько мы женаты, ты холоден как металлический столб в морозную ночь. Ты задолбал, Денис. Или я заставлю тебя полюбить меня или плюну в твою самодовольную харю и свалю на все четыре стороны. Думаешь, не выживу одна? Да ты ко мне ещё на коленях приползёшь от тоски, что потерял такую красотку. А не приползёшь… Плевать, плевать, на всё плевать!

Выждав паузу между песнями, уже было пора играть первые аккорды. Но вдруг вокалистка углядела что-то понятное лишь ей одной и поманила пальцем остальных музыкантов. Те, уже привыкнув к тому, что эта творческая натура часто по ходу концерта меняет репертуар, даже не удивились. Она что-то прошептала в отключенный микрофон, затем снова включила его и выкрикнула ещё раз, но уже едва сдерживая слёзы: