Да – тогда и сейчас

Глава третья

В последний день тысяча девятьсот девяностого года – Питер и Кейт были уже в восьмом классе – Энн Стенхоуп заняла электронную очередь в гастрономе «Фуд-Кинг». Энн выглядела великолепно, в длинном облегающем пальто, без шапки, несмотря на холодный день, зато в клетчатом шарфе, дважды обмотанном вокруг шеи. Миссис Уортэм, администратор ортопедического кабинета, тоже пришедшая за покупками, отметила, что каблуки у Энн дюйма четыре, а то и больше, – шикарно, ничего не скажешь, особенно в такую слякоть, да на посыпанных солью дорогах. «Это она с работы, наверное, – подумала миссис Уортэм. – Не у всех же выходной». И тут же вспомнила, что Энн Стенхоуп медсестра. Значит, на вечеринку собралась, решила миссис Уортэм. Взяв талон и ни с кем не поздоровавшись, Энн отошла в сторону и стала ждать, когда одна из продавщиц с забранными под сетку волосами ее вызовет. «Сорок три! – провозглашали продавщицы, поворачивая диск с номерами. – Сорок четыре!» Жители Гиллама один за другим подходили к застекленному прилавку и делали заказы. Фунт копченого окорока, большими кусками. Полфунта проволоне. В магазине было полно народу: остатки после Рождества все уже подъели, а впереди был Новый год. Энн Стенхоуп держала талон с номером пятьдесят один.

Сорок пять, сорок шесть, сорок семь. Джонни Мерфи, приехавший на каникулы из колледжа и отправленный матерью в магазин, приметил среди покупателей своего школьного тренера по бейсболу, бросился его приветствовать и загородил остальным проход, пока кто-то не заметил в шутку, что мистеру Первоклассному Питчеру надо бы подвинуться. В колледж Джонни попал благодаря спортивной стипендии, а в выпускном классе весь Гиллам следил, как он приносит команде победы над соседними городками – побогаче, с хорошими стадионами. Номер сорок восемь забыл составленный женой список покупок, долго экал и мекал и в итоге попросил стейк по-лондонски и фунт немецкого картофельного салата. Сорок девятый и пятидесятый номера позвали одновременно, с разных концов прилавка. Менеджер отправил в зал подмогу, и очередь пошла быстрее.

И тут Энн Стенхоуп вдруг поняла, что, похоже, все, кто был в магазине, либо получают свои покупки прямо сейчас, либо уже получили. Даже те, кто пришел после нее, – Энн их толком не видела, только чувствовала их присутствие за спиной, – успели разжиться стейками, салатами и сырами. Все, кроме Энн Стенхоуп. Продавцы за прилавком трудились не покладая рук: только что обслуживали пятьдесят второй номер и вот уже звали шестидесятый. А за ним и шестьдесят первый. Люди толпились вокруг нее, закрывали обзор, и Энн охватило давно знакомое и почти забытое ощущение. Сердце билось все громче и чаще, и в такт ему пульсировала глубоко внутри какая-то неистовая злоба – тем сильнее, чем дольше Энн не двигалась с места, чем дольше молчала и чем пристальнее смотрела. Боковое зрение размывало силуэты, а стоило повернуться, чтобы разглядеть как следует, как они тут же ускользали. Казалось, все процессы в теле Энн ускорились, в то время как процессы за пределами ее тела – движения других покупателей, тянущихся к полкам, кладущих покупки в тележки, – замедлились. На шве молочного пакета набухала белая капля. Старик потер свой синий, в прожилках нос, и Энн заметила торчащие из него волоски – такие же неприличные, как на иных частях тела. В дальнем конце магазина с сиплым вздохом распахнулись автоматические двери. Ворвавшийся с улицы порыв ледяного ветра пронесся по залу и скользнул Энн под пальто. Решительно никому не было до нее никакого дела. Энн огляделась по сторонам и с удивительной ясностью – в такие моменты ее разум ухватывал все в мельчайших подробностях, высвечивая даже то, на что она прежде не обращала внимания, – поняла, что ее не замечают нарочно, что все сговорились против нее по каким-то неведомым причинам, наверняка таким пустым и ничтожным, что попытки их выяснить стали бы пустой тратой времени. Все вокруг перемигивались, переглядывались и подавали друг другу тайные знаки. Все объединились с одной целью: не пустить к прилавку покупательницу номер пятьдесят один.

Энн сбросила туфли, чтобы твердо стоять на ногах на случай нападения. Одним ловким движением она нагнулась, подхватила обувь с пола и бросила в свою корзину. Потом размотала шарф.

– Стойте! – закричала она, вскинув руку, словно отличница, которой не терпится дать правильный ответ, и бросилась к прилавку.

– Что вы делаете? – спросила женщина из очереди. – Нельзя ходить босиком.

– Отчего же? – усмехнулась Энн, пристально разглядывая незнакомку.

У женщины были неприятно вялые, будто резиновые губы, во всем ее облике сквозила ленивая медлительность, которая показалась Энн отвратительной. Каким-то краешком сознания вспомнив, что покупательница – министрантка в церкви Святого Варфоломея, Энн изумилась: как же она раньше не замечала, до чего эта особа омерзительна! И это существо прикасается своими гадкими пальцами к гостиям, Телу Христову, и Энн берет их в рот! Желудок стянуло узлом, к горлу подступила рвота. Она прижала кулак к дрожащим губам и усилием воли подавила позыв.

– Стойте! – повторила Энн, когда дурнота улеглась. Весь магазин от отдела морепродуктов до прилавка с импортными сырами замер и уставился на нее. Она шагнула вперед, сжимая в руке талон. – Сейчас моя очередь!

Вышло как-то жалко, люди наверняка подумали, что она вот-вот расплачется. Этого Энн допустить не могла и потому повторила: «Стойте!» – громче, решительнее. Но за несколько шагов до прилавка – босые ноги сводило от холода – из головы у нее напрочь вылетело, где она и что должна сделать; вылетело все, кроме одного: против нее устроили заговор.

– Как вы смеете? – выкрикнула она в лицо пожилому покупателю у прилавка с макаронными салатами. – Прекратите на меня пялиться!

– Прошу прощения, – пробормотал старик, отступая назад. – Проходите, пожалуйста.

– Прекратите на меня пялиться! – повторила Энн.

– Я не пялюсь… Не пялился. Не нужно кричать, милочка, – проговорил старик очень мягко, и всем стало ясно, что он старается ее утихомирить, что сейчас может произойти все что угодно и он хочет разрешить ситуацию самым простым и безопасным способом. – Простите меня, пожалуйста. Я встал перед вами нечаянно, пожалуйста, проходите.

– Прекратите на меня пялиться! – рявкнула Энн, а потом развернулась и проорала те же слова, обращаясь ко всему магазину.

Та продавщица, что была повыше, строгим голосом велела ей вести себя потише, а ее напарница вызвала менеджера. Энн медленно развернулась, обведя взглядом всех и каждого, решительно направилась к пирамиде из крекеров – из обычной муки, цельнозерновых, с кунжутом, без кунжута – и толкнула ее бедром. Когда пирамида обрушилась, она обхватила себя руками и крепко зажмурилась. Раньше ей казалось, что в магазине человек десять, но теперь стало ясно, что их больше, намного больше. Все глядели на нее, никто не говорил ни слова.

– Прекратите на меня пялиться! – взмолилась Энн, зажала ладонями уши и завыла.

Кто-то снова позвал по громкоговорителю менеджера.

Питер, который предпочел остаться в машине, чтобы послушать по радио новогодний хит-парад, как раз посмотрел на часы на приборной доске, когда вдалеке завыла сирена скорой помощи. Сирена выла все громче и громче – казалось, громче уже невозможно, – и вдруг замолчала. «Скорая» остановилась у входа в супермаркет. Питер бросил взгляд в зеркало, потом повернулся назад. У магазина толпились люди, медики расталкивали их, пробираясь к дверям. Подъехала полицейская машина. С другой стороны улицы подкатила еще одна. Питер однажды видел, как у покупателя в молочном отделе случился инфаркт. Он не заметил, как бедняга упал, но хорошо запомнил, как тот лежал на полу, прижав руку к плечу, а из бутылки с бульканьем лилось молоко. Что было дальше, Питер так и не узнал, отец увел его прочь. Как ни странно, об этом случае он больше не вспоминал. Смерть – это для взрослых, и все же Питеру не хотелось бы встретить свой час в гастрономе. Он откинулся на спинку сиденья. По радио Джанет Джексон пела уже вторую песню. Диджей обещал сто хитов до следующего года, но как он это успеет, было непонятно. К машине подошел старик. Дедушка Криса Смита – вспомнил Питер. Мистер Смит покрутил в воздухе пальцами, Питер понял его и опустил стекло.

– Ты ведь Питер, так? Помнишь меня? Мой внук с тобой в одном классе. Слушай, твоей маме стало плохо в магазине. Ничего серьезного, но ей придется побыть в больнице. Давай я отвезу тебя домой. Как удачно, что я тебя заметил.

Несколько мгновений Питер ошарашенно смотрел на мистера Смита, но потом выскочил из машины, забыв внутри ключи.

– Что случилось? – спросил он, уже совсем по-другому глядя на толпу у входа.

Питер быстрым шагом пересек парковку. Увидев, что из магазина кого-то выносят на носилках, он бросился бегом.

– Мама? – крикнул Питер, продираясь через толпу.

Услышав его голос, Энн рванулась на носилках так, что один из фельдшеров чуть не упал.

– Питер! – позвала она пронзительным, испуганным голосом, и все зеваки мигом развернулись в сторону мальчика. Толпа расступилась, пропуская сына к матери.

– Скорее! – закричала Энн, по Питер не понял, о чем она.

Третий фельдшер нес туфли и шарф. Кончики пальцев Энн посинели от холода, волосы растрепались. Должно быть, она сопротивлялась, когда ее укладывали на носилки. Фельдшеры завернули Энн в ее пальто, как в одеяло.

– Скорее! – снова крикнула она, устремив на сына безумный взгляд, но Питер застыл на месте, не зная, что делать.

Толпа отступила назад. Пальто соскользнуло, и Питер заметил, что руки матери пристегнуты к носилкам. И ноги. Его пробрала дрожь. Медики стали грузить носилки в «скорую», полицейские оттеснили от машины всех, включая Питера.

– Питер! Скорее! – взвизгнула Энн.

Он повернулся к полицейскому, разгонявшему толпу.

– Это она мне, – прошептал он. – Я Питер. Можно мне поехать с ней?

– Питер, – к нему протиснулся мистер Смит, – давай лучше мы поедем ко мне и позвоним твоему папе. Миссис Смит сделает тебе сэндвич.

Но у них жил Крис. А что знал Крис Смит, знал весь класс. Плечи у Питера тряслись уже так, что все вокруг наверняка это заметили. Мистер Смит приобнял его, но стало только хуже.

– Ты ее сын? – спросил полицейский – офицер Далли, как он представился.

– Да.

Офицер Далли спросил у Питера полное имя и адрес, но мистеру Смиту пришлось отвечать за него. Он назвал фамилию Питера, объяснил, что Стенхоупы живут на Джефферсон-стрит, что мальчик живет с мамой и отец тоже имеется. Дальше они стали говорить об отце. Затем полицейский на несколько минут скрылся в салоне «скорой». Никто, похоже, никуда не спешил.

– У мамы инфаркт? – спросил Питер, когда полицейский вернулся.

– Нет, – ответил офицер Далли, не уточнив, что стряслось на самом деле – что-то нестрашное или что-то похуже инфаркта. – В каком участке служит твой отец?

Питер не помнил. Ответ вертелся на языке, но как-то ускользал.

– Он сейчас на работе?

Питер кивнул.

Получалось, что ему придется сидеть у Смитов, пока полиция не свяжется с отцом.

– Погодите. – Питер сбросил с плеча руку старика и повернулся к закрытым дверям «скорой». – Я хочу поехать с мамой.

Но машина уже тронулась.

– С ней все будет хорошо, Питер. Все будет хорошо.

– Тогда, пожалуйста, отвезите меня домой.

«Скорая» застряла на перекрестке у Мидлтаун-Роуд и включила сирену, чтобы проложить себе дорогу в пробке.

– Папа уже скоро вернется.

– Ты точно хочешь домой?

– Точно.

По дороге мистер Смит заметил, что новогодние праздники, если подумать, нелегкие дни. Веселое, конечно, время, отмечают всей семьей, но и трудное тоже, для некоторых людей. Одних денег сколько вылетает.

– Женщинам особенно тяжело, – рассуждал мистер Смит. – Они вечно стараются всех накормить и хотят, чтобы все было идеально. Чтобы и тарелки были какие-то особенные, и ложки. Раньше на праздники люди просто имбирное печенье пекли и каждому доставалось по одному подарку, но теперь все по-другому.

Старик посмотрел на Питера так, словно эти слова все объясняли. Питер хотел было сказать, что они с папой наряжали елку вдвоем. Что он сам испек печенье для школьной ярмарки. Просто делал все по рецепту, и получилось очень вкусно. Печенье Питер сложил в коробку из-под обуви – он видел, что так делали мамы ребят из класса. Но его собственная мама, увидев это, пришла в бешенство – он забыл выложить дно коробки фольгой или вощеной бумагой. Кто захочет выпечку из грязной обувной коробки? Она подняла такой шум, будто Питер бросил несчастное печенье на пол в общественной уборной. Кричала, что он загубил продукты, извел все масло в доме, – на этих словах мама хлопнула дверцей холодильника, – и тростниковый сахар, – она хлопнула дверцей шкафчика. Только увидев на сушилке вымытые до блеска противень и миски, мама замолкла, словно невидимая ладонь зажала ей рот. Она провела по столу кончиками пальцев и убедилась, что он идеально чистый, потом потянулась к коробке с печеньем и нерешительно взяла одно сверху. Питер смотрел и ждал. Распробовав, мама решила, что вышло совсем не дурно. Просто замечательное вышло печенье. Даже обидно продавать его по двадцать пять центов за штуку.

– Мы сами все съедим, – сказала мама. – Завтра я схожу в кондитерскую и куплю что-нибудь для школы.

– Что случилось в магазине? – спросил Питер, когда они повернули на Джефферсон-стрит. – Маме кто-то что-то сказал? Нагрубил ей?

– Не знаю, – ответил мистер Смит. – Правда не знаю.

– Просто она чувствительная, – пояснил Питер.

Когда они проезжали мимо дома мистера Глисона, тот как раз выносил мусор. И бросил удивленный взгляд на незнакомую машину.

– Это Фрэнсис Глисон? – спросил мистер Смит, выворачивая руль.

В его голосе слышалось облегчение.

Пока взрослые разговаривали, Питер достал из-под камня ключ и вошел в дом. Он успел налить себе воды и подняться на второй этаж, а разговор все не кончался. Стоя спиной к окну, Питер отхлебнул из стакана и сосчитал до сорока. Когда он обернулся, мистер Смит и мистер Глисон все еще говорили, только отвернулись от окон, словно боялись, что мальчик прочтет их слова по губам.

У нее в сумочке был пистолет. Энн его не доставала, даже не говорила, что он у нее есть, но оружие нашли в больнице, когда разбирали ее вещи. Ей всего-то нужно было ощущать его тайную тяжесть, прикасаться к холодному металлу, когда лезешь в сумочку за кошельком. Устраивать стрельбу у нее и в мыслях не было. Боже упаси! Просто ей нравилось носить оружие. В конце концов, она успела забыть о содержимом своей сумки и, увидев пистолет, изумилась не меньше других. Фельдшер передал сумку полицейскому, словно боялся об нее обжечься.

– Ваш муж сейчас на службе? – спросил полицейский, держа маленький пятизарядник Брайана на вытянутой руке, будто боясь заразиться. – Здесь или в Нью-Йорке? – Он проверил обойму. – Господи! – Он вытряхнул на ладонь патроны.

Энн Стенхоуп молчала. Она перестала разговаривать еще в магазине, после приезда «скорой». Зачем? Много лет назад, в далеком прошлом ей пришлось овладеть искусством речи, но, утратив его, она нисколько не жалела. Все равно смысла никакого – треплют люди языками, треплют, а друг друга не понимают. Фельдшер принес пластиковый стаканчик, на дне которого перекатывалась большая бело-желтая таблетка. Он приподнял голову Энн, положил лекарство ей на язык, но она выплюнула таблетку ему в лицо.

– Зачем вы взяли это с собой, Энн?

Идиоты, подумала она. Все как на подбор. Дальше собственного носа не видят. Даже вообразить не способны, что кто-то может от них отличаться.

– Это вашего мужа?

Они решили, что Брайан на службе, но он вовсе не был на службе. Он отправился в автомастерскую неподалеку от «Фуд-Кинга» в надежде, что механики сотворят чудо и его «шевроле» побегает еще полгодика. Пистолет он положил туда, куда клал всегда, когда не ходил на службу: в книжный шкаф в гостиной. Конечно, оставлять оружие в доме не стоило, но Брайан не утруждал себя такими вещами. Это же Гиллам, в конце концов. Что здесь может случиться? Энн вернула бы пистолет на место, и Брайан вообще ничего бы не заметил.

Посреди больничного коридора, под безжалостным светом флуоресцентных ламп, у всех на глазах ее отстегнули от носилок и переложили на кровать на колесиках. Ее перевернули, бесцеремонно стащили трусы, выставили ее голый зад на всеобщее обозрение. Энн начала смеяться. Ей велели лежать тихо, но она нарочно повиляла попой – пусть видят, что ей плевать на их приказы. Кто-то воткнул в нее иглу, и Энн поняла, что плачет. Когда она перестала смеяться? Энн уткнулась в простыню, чтобы никто не видел. Теперь ей предстояло лежать на мокром, пока ее опять не переложат или не переменят белье. Кто-то натянул ей на ноги теплые носки.

Когда медики разошлись, Энн поняла, что в ее распоряжении всего две-три минуты. Возможно, меньше. В зависимости от того, что ей вкололи. Коп крутился возле сестринского поста, врач занимался другим пациентом. Энн собралась с силами и встала с кровати. Руки и ноги налились свинцом, а на шею будто повесили тяжелый якорь. Продвигаясь по коридору, она чувствовала себя как в детстве, когда пыталась бегать в воде. Левой. Правой. Шаг. Еще шаг. Столько усилий, а результата – ноль. В детстве Энн плавала в Киллини-Бич, где волны перекатывали камни в прибрежной полосе, и они гремели, словно кости в мешке. Если нырнуть, можно разбить голову. Энн ловила воздух пересохшими губами. Шаг за шагом она добралась до конца коридора и выскользнула через вращающиеся двери. У них остались ее сумка, пальто и сапоги. Ну и ладно, дома полно одежды. В вестибюле Энн остановилась перевести дух, пришлось ухватиться за стойку регистратуры, но регистраторша ничего не заметила. У входа дежурило такси, и ей хватило сил открыть дверь и рухнуть на мягкое сиденье – никогда в жизни ей не было так удобно. В машине было тепло. Водитель поймал в зеркале ее взгляд и кивнул, словно ждал именно Энн Стенхоуп и никого другого. В магазине против нее ополчилось все человечество, но теперь вселенная стала понемногу исправляться.

– Гиллам, – сказала Энн. – Джеф-фер-сон-стрит, сто семь-де-сят о-дин.

Она произнесла эти слова очень медленно, словно говорила с маленьким ребенком, поскольку понимала, что не сможет их повторить. Через мгновение она закрыла глаза и уснула.

Проснувшись, она увидела лицо Фрэнсиса Глисона. Подбородок щетинистый, совсем не как у Брайана. А вообще Фрэнсис славный. Не такой красавец, как ее муж, но симпатичный. Основательный такой, надежный. Здоровенная ирландская башка, как кочан капусты. Глисон крепко ее держал. Ей захотелось спросить его, как шумят волны в Голуэе. Похож ли этот звук на дублинский грохот костей в мешке. Он как-то попытался завести разговор об Ирландии. Очень-очень давно. Лина Глисон тогда еще ходила с пузом и набухшими грудями, обвешанная младенцами. Пожалуй, Энн стоило быть с соседями повежливее.

Фрэнсис Глисон с удивительной легкостью поднял ее на руки, внес в дом, словно делал это каждый день, поднялся на второй этаж и опустил на кровать. Энн подумала, что, если он попытается ее изнасиловать, сопротивляться она не станет. На это просто не было сил. Она хотела сказать Фрэнсису, чтобы он взял деньги у нее в кошельке и заплатил таксисту, но язык не слушался. Да и кошелька больше не было. А еще у нее страшно замерзли ноги.

Питер думал, что они с мамой сумеют договориться и скрыть происшествие в магазине от отца. Мать не успела дать никаких распоряжений на этот счет, но у них еще оставалось немного времени. А отец привык заставать маму спящей, приходя с работы, – он не удивится. Питер надеялся, что мистер Глисон уйдет к себе домой, но не тут-то было.

– Твоя мама отдыхает, – сообщил сосед и спросил, не хочет ли Питер пока посидеть у них. Кейт не было дома, но он мог бы посмотреть кино с Натали и Сарой.

Питер отказался, и тогда мистер Глисон уселся у них на крыльце и стал ждать. Питер не мог вспомнить, выключил он двигатель в маминой машине или тот по-прежнему работает на холостом ходу на стоянке перед «Фуд-Кингом», а радио отсчитывает оставшиеся до Нового года хиты. Вскоре к дому подъехал офицер Далли. Узнав, что Энн сбежала из больницы, он направился прямиком на Джефферсон-стрит. Мистер Мальдонадо снимал со стены своего дома рождественские гирлянды, хотя на улице давно стемнело. Питер заметил, как он уставился на копа в синей форме.

Когда Брайан наконец вернулся, офицер Далли и мистер Глисон беседовали на лужайке перед домом. Питер видел их в окно. Переговорив с соседом и полицейским, отец со всех ног бросился в гостиную, к книжному шкафу. Мистер Смит позвонил узнать, как дела. Он рассказал обо всем жене и получил выговор за то, что бросил ребенка в пустом доме на ночь глядя.

– Погодите, – попросил Брайан Стенхоуп, стараясь отойти от Глисона и офицера Далли настолько, насколько позволял телефонный провод. – А теперь расскажите все еще раз, если не трудно.

Следующие несколько часов взрослые вели переговоры, смысл которых Питеру был непонятен. Заметив, что сын сидит в темноте на ступеньках и слушает, Брайан велел ему пойти к себе в комнату, но Питер вернулся через пару минут и снова занял наблюдательную позицию. Оказалось, отец и мистер Глисон снова служат вместе, как в те времена, когда были стажерами, но теперь участок у них в Манхэттене, неподалеку от Колумбийского университета. Теперь-то Питер вспомнил. Выговор у мистера Глисона был не такой, как у мамы, но оба произносили имя Брайан как «Брайн», соединяя два слога в один.