Между нами пропасть

Глава 1

То, что за мной хвост я заметила еще в центре.

Дождь бьёт по крыше моей «Тойоты» так, будто пытается проломить её. Я сжимаю руль, и мои пальцы белеют от напряжения. Не от холода – от страха. В зеркале заднего вида два огня фар. Чёрный внедорожник. Он преследовал меня от самого города, от той конторы, где я была настолько глупа, что взяла деньги у этих улыбчивых ублюдков.

– Всего сто пятьдесят, девочка. На учёбу, на жизнь. Вернёшь, как устроишься.

Я не устроилась. Работы нет. Мать давно сгинула в своих загулах, оставив мне в наследство лишь кучу её долгов и эту развалюху. А эти… они уже не улыбаются. Теперь их интересует «компенсация». Или я.

Я даю газу. Мотор хрипит, машина дёргается. На пустынной развязке я понимаю – не уйти. Они резко выскакивают на встречку, блокируют мне путь. Я бью по тормозам. Резина визжит по мокрому асфальту. Моё сердце сейчас выпрыгнет из груди.

Двери внедорожника распахиваются. Выходят двое. Знакомые лица. У одного в руке – монтировка. Не для того, чтобы запугать. Для дела.

– Где деньги, Яна? – его голос режет слух, как этот дождь – кожу.

Деньги. Их нет. Есть только животный ужас, который сейчас парализует меня. Но есть и что-то другое. Глубже. Яростное, чёрное, поднимающееся из самой грязи моего существования. Злость. На них. На себя. На всю эту прогнившую, несправедливую жизнь.

– У меня нет! – кричу я, и голос срывается в хрип. – Я найду! Дайте время!

– Время кончилось, – говорит второй, подходя ближе. Его глаза бегают по мне, оценивающе, гадко. Я понимаю, что «отработать» долг они готовы не только деньгами.

И тогда эта чёрная ярость прорывается наружу. Я не думаю. Я действую. В руке – мой старый, разбитый телефон. Последнее, что у меня есть. Я замахиваюсь и швыряю его в лобовое стекло их машины изо всех сил. Словно могу разбить этим жестом всю свою беспомощность. Раздаётся глухой, удовлетворяющий удар.

На секунду они в ступоре. Потом один из них, с лицом, перекошенным от злости, хватает меня за руку. Его пальцы впиваются в мясо. Боль. Страх. И снова – тот дикий всплеск. Я выдёргиваю руку, и моё колено само находит его пах. Тяжёлый, грязный удар. Он стонет, отпускает.

Я уже тянусь к ручке своей машины, когда вижу свет. Новый. Не их. Другие фары, призрачные в пелене дождя. Длинный, чёрный «Бентли». Он остановился в стороне. Зритель.

Вот и всё, – мелькает мысль. Сейчас выйдет ещё один такой же, в дорогом костюме, посмотрит на эту грязную разборку и уедет. Мир богатых и сильных отделён от моего мира тонированными стёклами.

Но дверь «Бентли» открывается.

Из неё выходит мужчина. Не выбегает. Выходит. Дождь заливает его с головой, но он, кажется, его не замечает. Он идёт медленно, уверенно. И в его движении, в самой его фигуре, есть что-то… неотвратимое. Как движение лавины. Всё внутри меня замирает – и от страха, и от какого-то странного, мгновенного осознания: вот он. Настоящая сила. Не та, что бьёт монтировкой. Та, что даже молча может раздавить.

Я слышу его голос. Низкий, спокойный, режущий шум дождя.

– У вас проблемы… – спрашивает он у них, – с этой особой?

Смотрит на меня. Его взгляд – холодный, стальной, без единой эмоции – скользит по мне, и мне почему-то хочется прикрыться, спрятать своё грязное, мокрое, жалкое состояние. Но я не отвожу глаз. Встречаю его взгляд своей злостью, своим вызовом. Смотри, ублюдок. Смотри на то, во что ты никогда в жизни не опустишься. Он называет меня «особой». Словно я не человек, а неопознанный объект, мешающий движению.

– Что ты им должна? – произносит равнодушно.

И меня снова пробивает на дерзость.

– А тебе-то не пофиг? Иди своей дорогой, придурок!

Я жду, что он рассердится. Ударит. Но уголок его рта лишь дёргается. Как будто я сказала что-то забавное. И в этом – ещё большее унижение.

Дальше происходит что-то нереальное.

– Сумму, – говорит он кожанке.

– Сто пятьдесят, – тот быстро сориентировался.

Его водитель, гора мускулов с каменным лицом, выдаёт пачку денег. Мои кредиторы, мгновенно превратившиеся в подобострастных шакалов, исчезают.

И вот мы остаёмся одни. Я и он. Под этим проклятым дождём. Вся моя адреналиновая ярость уходит, оставляя пустоту и леденящее понимание: я только что выпрыгнула из окна и попала в пасть льву.

– Ну что, герой? Ждёшь "спасибо"? – я пытаюсь снова надеть маску наглости. Это всё, что у меня есть. – Деньги свои списывай в убыток.

Он смотрит на меня так, будто изучает редкий, но не слишком ценный экземпляр. И произносит слова, от которых кровь стынет в жилах:

– Я и не собираюсь их списывать. Теперь ты должна их мне.

Мир переворачивается с ног на голову. Я не свободна. Я просто сменила кредитора. И этот новый… Он в тысячу раз страшнее. В его холодных глазах нет алчности тех уродов. Там есть расчёт. И интерес. Холодный, хищный интерес.

– Катись к черту! – это последний крик отчаяния. Я тянусь к своей машине, к этому символу хоть какой-то свободы.

– Глеб.

И гора-водитель мягко, но непреодолимо встаёт на моём пути. Его взгляд пустой. Он просто выполняет приказ. И я понимаю, что игры кончились.

Мне некуда деваться. Страх перед теми, кто только что уехал, более конкретен, более грязен. Этот мужчина… он пугает иначе. Глубоко, до дрожи в коленях, которую я изо всех сил стараюсь подавить. Он пугает той силой, которая даже не нуждается в крике.

Я проигрываю. Осознание горькое, как полынь на языке. Медленно, ненавидя каждое своё движение, я открываю дверь его «Бентли». Запах дорогой кожи и чистоты бьёт в нос, вызывая тошноту. Это запах другого мира. Чужого. Я падаю на сиденье, стараясь оставить как можно больше мокрых следов. Мой маленький, жалкий акт саботажа.

Он садится рядом. Пространство салона мгновенно сжимается. Я чувствую его тепло, его присутствие – массивное, подавляющее. От него пахнет не дождём, а чем-то дорогим, древесным и… опасным. Я вжимаюсь в дверь, стараясь занять как можно меньше места.

– Яна, да? – его голос звучит прямо рядом. Спокойно. Без эмоций.

– Пошёл ты, – выдавливаю я, уставившись в потёкшее стекло. Внутри всё бунтует. Но я должна держаться. Должна. Если я сломаюсь сейчас, он уничтожит меня полностью. Я молчу. Стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Чувствую, как дрожит нижняя губа, и кусаю её до крови, чтобы остановить дрожь. Боль помогает. Она реальна. Она моя.

А потом я чувствую, как атмосфера в машине меняется. Напряжение, что висело в воздухе, не исчезает, но… трансформируется. Я осмеливаюсь бросить на него быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. Он откинулся на сиденье, и на его лице… нет, не злорадства. Что-то другое. Предвкушение. Как у охотника, выследившего редкого, строптивого зверя.

И в этот момент, сквозь всю ненависть и страх, во мне пробивается что-то тёмное и запретное. Искра любопытства. Кто он? Что он со мной сделает? И… дрожь. Не только от страха. От этой близости к такой грубой, необузданной мужественности. Он – как скала, о которую вот-вот разобьются все мои волны. Это отвратительно. Это гипнотизирует.

Я отворачиваюсь к окну, чувствуя, как жар разливается по щекам. Ненавижу его. Ненавижу себя за эту мгновенную, предательскую слабость. Но больше всего я ненавижу то, что он, кажется, уже знает правила игры, о которой я не имею понятия.

Глава 2

Дождь хлёстко бьёт по стеклу «Бентли», размывая огни вечернего города в мокрую акварель. Я откидываюсь на кожаном сиденье и смотрю в окно без интереса. Ещё одна скучная встреча, ещё один контракт, подписанный без души. Мир стал пресным, как дистиллированная вода.

– Босс, впереди что-то не то, – голос Глеба, моего водителя, спокоен, но в нём слышна стальная нотка.

Поднимаю взгляд. Впереди, на пустынной развязке, две машины стоят наискосок, перекрыв полосу. Рядом со старенькой «Тойотой» мечется фигурка в ярко-розовой ветровке. Чёрный внедорожник с тонировкой. Из него выходят двое крепких парней.

– Объезжай, – говорю равнодушно. Бандитские разборки меня не интересуют. Они остались далеко в прошлом.

Но в этот момент фигурка в розовом резко дёргается, и свет моих фар выхватывает её лицо. Молодое, искажённое яростью. Девчонка, пацанка. Она что-то кричит, размахивает руками, и одним резким движением швыряет в лобовое стекло внедорожника какой-то предмет. Раздаётся глухой удар.

– Ого, – невольно вырывается у Глеба.

Один из парней хватает её за руку. Она вырывается, бьёт его коленом в пах. Тот, согнувшись, отступает. Второй лезет в машину, видимо, за подмогой. Ситуация грозит перерасти в нечто неприятное и публичное.

– Остановись, – вдруг говорю я. Голос тихий, но Глеб замирает как вкопанный и плавно притормаживает в десяти метрах от разборки.

Выхожу из машины. Дождь моментально залепляет мой кашемировый плащ, но я даже не морщусь. Моё появление настолько неожиданно и… весомо, что все замирают. Подхожу, не спеша, оцениваю обстановку. Девчонка, задыхаясь, оборачивается на меня. Глаза – огромные, карие, полные звериной злобы и бесстрашия. Лицо в каплях дождя и, кажется, крови из разбитой губы.

– У вас проблемы, – спрашиваю я парня, который уже выпрямился, но всё ещё держится за пах, – с этой особой?

– Добрыня Никитич? – в его голосе появляется неуверенность. Он явно узнал. – Мы тут… небольшой разговор.

– Я вижу. И слышу, – смотрю на девушку. – Ты им что должна?

– А тебе-то что? – выпаливает она, сверкнув глазами. Голос хриплый, но красивый. – Иди своей дорогой, придурок!

Уголок моего рта дёргается. Наглость отчаянная, почти красивая в своей самоубийственности.

– Сумму, – говорю кожанке.

– Сто пятьдесят, – тот быстро сориентировался, поняв, что можно решить вопрос с выгодой.

Не торгуюсь. Киваю Глебу. Тот выходит, вручает кожанке толстую пачку купюр. Тот пересчитывает, ухмыляется.

– Повезло тебе, Яна… – бросает на девушку грязный взгляд. – Смотри, при следующей встрече может не повезти…

– А ты смотри, как бы я тебе по яйцам не приехала в следующий раз! – огрызается она.

Кожана, брезгливо фыркнув, машет рукой. Они садятся в машину, разворачиваются и уезжают. Остаёмся мы вдвоём с этой взъерошенной дикаркой под хлещущим дождём.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит на меня с нескрываемым презрением.

– Ну что, герой? Ждёшь «спасибо»? Не дождешься. Деньги свои списывай в убыток. Я их не просила.

– Я и не собираюсь их списывать, – спокойно говорю я. – Теперь ты должна их мне.

Она замирает.

– Катись к черту! – она тянется к ручке двери.

– Глеб, – говорю я, не повышая голоса.

Водитель мягко, но неотвратимо блокирует ей путь к машине.

Она сжимает кулаки, дыхание становится частым-частым. Карие глаза выжигают во мне дыру. Ненависть исходит от неё волнами. И что-то ещё… дикая, необузданная сила.

Медленно, будто каждое движение даётся с невероятным усилием, она открывает дверь «Бентли» и плюхается на заднее сиденье. Запах дешёвых духов и ярости заполняет салон.

Сажусь рядом. Машина трогается.

– Яна, да? – спрашиваю я, глядя прямо перед собой.

– Пошёл ты, – выдавливает она, уставившись в окно. Больше ничего не отвечает. Но я вижу, как сжались её плечи под мокрой розовой ветровкой. Как дрогнула нижняя губа, прежде чем она её закусила до крови.

Откидываюсь на сиденье. Скука куда-то испарилась. В воздухе пахнет грозой, мокрым асфальтом и обещанием большой, увлекательной войны. А я всегда любил выигрывать войны.

Особенно против тех, кто смотрит на меня глазами, полными ненависти и несломленной гордости.

Глава 3

Я сижу в «Бентли», прижавшись к холодному стеклу. Оно прозрачное и чистое, но чувствую я себя так, будто нахожусь в клетке. Ее железные прутья опутывают пространство вокруг, я не могу выбраться наружу, и все, что мне остается – это смотреть по ту сторону и жалеть, что именно он ехал по этой дороге сегодня. Будь на его месте кто-то другой, возможно мне удалось бы уйти от тех верзил. Уйти и скрыться. Не быть должной… Но все карты спутал этот… Бандит с личным водителем.

От него исходит тихое тепло и запах дорогого дерева, кожи и чего-то неуловимого, мужского, властного. Я стараюсь дышать как можно тише, как можно меньше. Занимать меньше места. Мне кажется, если я буду вести себя как призрак, он, может быть, забудет обо мне. Хотя уже знаю – нет. Не забудет. Его внимание – тяжёлое, ощутимое – висит в воздухе салона, как напряжение перед грозой.

Мы едем куда-то. Город за окном мелькает незнакомыми, слишком чистыми, слишком яркими улицами. Я не знаю, куда. Это неизвестность сжимает мне горло холодными пальцами. В тюрьму знаешь, куда везут. Здесь – нет.

Он молчит. Его молчание громче любого крика. Оно заполняет собой всё пространство, давит на барабанные перепонки. Я украдкой, под прикрытием мокрой пряди волос, бросаю на него взгляд. Его профиль резко высечен в полумраке салона. Сильный подбородок, прямой нос, брови, сдвинутые в лёгкой задумчивости. Он не выглядит злым. Он выглядит… сосредоточенным. Как инженер перед сложной схемой. И я – эта схема. Неисправная, проблемная.

От этой мысли внутри всё холодеет. Я не человек для него. Я – «проблема». Вещь, которую нужно починить или утилизировать.

Машина плавно съезжает с широкой улицы и ныряет в тихие, тёмные переулки, застроенные не домами, а… особняками. За высокими заборами, в глубинах участков, мерцают одинокие огни. Здесь пахнет не городом – деньгами. Тихими, старыми, железобетонными деньгами.

«Бентли» останавливается у массивных чёрных ворот. Они бесшумно разъезжаются. Мы въезжаем, и ворота смыкаются за нами с мягким, но окончательным щелчком. Ловушка захлопнулась.

Передо мной вырастает не дом – крепость. Большая, холодная, из тёмного камня и стекла. В ней горят несколько окон, но свет из них кажется нежилым, декоративным, как витрина. Ничто не кричит о том, что внутри есть жизнь.

Глеб, кажется так зовут верзилу-водителя, открывает мне дверь. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Я вылезаю, поскальзываясь на мокром гравии подъездной дорожки. Мои кроссовки хлюпают. Я чувствую себя грязным, мокрым пятном на этой безупречной картине.

Он выходит с другой стороны, не оглядываясь, идёт к дубовой двери. Его пальто развевается за ним. Он знает, что я последую. У меня нет выбора.

Я иду, волоча ноги, стараясь не смотреть по сторонам. Вхожу вслед за ним в дом. Внутри пахнет чистотой, воском для паркета и пустотой. Всё огромно, высоко, бездушно. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии. Как в дорогом отеле, где никто не живёт по-настоящему.

– Вон там, – его голос, гулкий в этом пустом холле, заставляет меня вздрогнуть. Он кидает короткий взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. – Твоя комната. Не бардачить. Утром в семь завтрак. Опоздаешь – останешься голодной.

Его тон ровный, инструктивный. Как будто он инструктирует нового сотрудника по технике безопасности. Меня это злит до дрожи. Я прохожу мимо него, нарочито громко топая мокрыми подошвами по зеркальному паркету, оставляя за собой грязные следы. Мой маленький, жалкий бунт. Я с силой хлопаю дверью комнаты, в которую зашла.

И замираю, прислонившись спиной к дереву. Тишина. Глухая, давящая тишина этого дома обволакивает меня. Сердце колотится где-то в горле. Что теперь? Что он со мной сделает? Заставит мыть полы? Чистить его туфли? Или… что-то ещё? В голове проносятся самые тёмные сценарии, и от них становится тошно.

Комната… она красивая. Слишком красивая. Большая кровать с белоснежным бельём, огромное окно, свой собственный санузел с блестящей сантехникой. Всё кричит о роскоши, в которой я никогда не жила. И от этого становится ещё страшнее. Это не комната. Это клетка. Просто очень дорогая.

Я скидываю мокрую ветровку на идеально заправленную кровать, пачкаю её. Потом медленно стягиваю промокшие джинсы и свитер. Стою посреди этой незнакомой роскоши в одном белье, дрожа от холода и страха. Моё отражение в тёмном окне – бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы, синяк под глазом. Я выгляжу как призрак, забредший не в тот дом.

Что будет завтра? Что будет через неделю? Я не знаю. Я ничего не знаю. Вся моя жизнь, всё моё жалкое, но хоть какое-то предсказуемое существование осталось там, в дожде, у разбитой «Тойоты». Здесь – только он. Этот человек со стальными глазами и тихим, неумолимым голосом.

Я заползаю под одеяло, не решаясь даже принять душ. Ткань холодная, гладкая, чужая. Я сжимаюсь в комок, стараясь стать меньше. Глупо надеяться, что если я буду очень тихой и очень маленькой, он забудет, что я здесь. Но другой надежды у меня нет.

Из-за стены доносится приглушённый звук – его шаги. Твёрдые, уверенные. Он ходит по своему кабинету. Он думает. Возможно, думает обо мне. О своей новой «проблеме».

Я закрываю глаза и закусываю губу до боли, чтобы не заплакать. Слёзы – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Они – признак слабости. А слабых здесь, в этом мире из стали и стекла, ломают первыми.

Завтра в семь. Завтра начнётся что-то новое. Что-то страшное. И единственное, что у меня есть, – это моя злость. Хрупкая, тлеющая искра где-то глубоко внутри. Я должна беречь её. Это моё единственное оружие в предстоящей войне, правила которой я ещё даже не знаю.

Глава 4

Утром она не вышла к завтраку. Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Время – дисциплина. Первое правило, которое она нарушает.

В восемь я открываю дверь её комнаты. Она спит. Сжавшись калачиком на краю огромной кровати, как будто боится занять слишком много места даже во сне. Её грязная одежда бесформенным пятном лежит на полу около кровати. Там же валяется ее розовая ветровка. У девочки по-прежнему грязная голова, на лице следы запекшейся крови, синяк на белой коже. Она не воспользовалась душем. Не надела чистую одежду из шкафа. Пассивное сопротивление. Детское.

Интересно. Большинство на её месте либо рыдали бы, либо уже пытались сбежать. Она же просто… отключилась. Ушла в себя. Но не в сломленность. В экономию сил.

Я подхожу и резко дёргаю одеяло на себя. Хлопок ткани.

– Вставай. Рабочий день начинается.

Она вздрагивает, как от удара током. Глаза открываются мгновенно – карие, сначала мутные от сна, а потом… Бац. И вспыхивают. Из спящего щенка она превращается в ежа – вся колючки, вся ощетинившийся взгляд, весь дикий, немой вызов.

На ней черные хлопковые стринги и короткая майка, явно служащая заменой лифчику. Фигура для такой пацанки неплохая. Грудь – зачетная двоечка, талия тонкая, живот плоский, бедра худые, но с притягательными изгибами. Хмурюсь, раздражаясь на свою реакцию. Обычно предпочитал грудастых и жопастых телок, а не такие плоских подсушенных пацанок, но эта…

– Я не выспалась! – её голос хриплый, сонный, но в нём уже закипает знакомая злость.

Смотрит на меня так, будто я не хозяин дома, а надзиратель в концлагере. Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть – отличная мотивация. Лучше апатии.

– Не моё дело. Душ. Чистая одежда в шкафу. Пять минут.

Я разворачиваюсь и ухожу, намеренно оставляю дверь открытой. Границ нет. Приватности нет. Пока не будет послушания.

Стою в холле, слушаю. Сначала тишина. Потом – глухой удар кулаком по матрасу. Сдавленное ругательство. Потом шаги, хлопок двери ванной.

Бой идёт по плану.

Появляется она через десять минут. Не через пять. Маленькая демонстрация неповиновения. На ней чистые вещи – простые чёрные лосины и серая худи. На два размера больше. Сидит мешковато, но… чёрт возьми. Выглядит это не нелепо. Выглядит вызывающе. Как будто она намеренно укуталась в мой запах, в мои вещи, бросив мне этим какой-то немой, дерзкий вызов. Волосы сбиты в небрежный пучок, из которого выбиваются тёмно-каштановые с рыжинкой пряди. Она молча плюхается на стул и набрасывается на еду. Без вилки. Берёт кусок хлеба, зачёрпывает им омлет, ест быстро, жадно, не глядя на меня. Как зверёныш, которого впервые накормили после долгой голодовки. Интересное сочетание – детская жадность и взрослая, нарочитая грубость.

– После завтрака – кабинет, – говорю я, отпивая кофе. Слежу за её реакцией краем глаза. – Будем обсуждать твои обязанности.

– Я ни хрена не буду за тебя делать, – она бурчит, не отрываясь от тарелки. Но в голосе уже нет той оглушительной уверенности, что была вчера под дождём. Есть усталое, привычное брюзжание.

– Будешь. Потому что твой долг уже вырос до ста шестидесяти. И продолжает расти. С каждой минутой неповиновения.

Она замирает. Потом, с театральным презрением, швыряет недоеденный хлеб обратно в тарелку. Жирное пятно на белом фарфоре.

– Это рабство! Я позвоню в полицию!

Играем в эту игру? Ладно. Достаю свой телефон, разблокирую и протягиваю ей через стол.

– Пожалуйста. Набирай 102. Объясни, как ты задолжала криминальным авторитетам, а некий добрый человек выкупил твой долг, и теперь ты, вместо того чтобы быть изнасилованной в подворотне, живёшь в особняке и ешь омлет из трюфелей. Уверен, они с радостью помогут.

Её глаза становятся огромными. В них мелькает паника, растерянность, а потом – та самая чистая, концентрированная ярость. Она выхватывает у меня телефон. Её пальцы дрожат. Она смотрит на экран, потом на меня. Я вижу, как она взвешивает шансы. Как понимает, что я прав. Как вся её бутафорская независимость рассыпается в прах. И в этот момент её лицо становится почти красивым от этой беспомощной ненависти.

Она швыряет телефон мне в грудь. Сильно. Целилась в лицо, не сомневаюсь. Ловлю аппарат одной рукой, не моргнув. Молча убираю в карман.

Через полчаса она сидит напротив меня в кабинете. Спина прямая, руки скрещены на груди. Защитная поза. Но она смотрит мне прямо в глаза. Не опускает взгляд. Это важно. Страх есть, но дух не сломлен. Пока.

– Твои задачи, – начинаю я, переводя взгляд на монитор, давая ей небольшую передышку от прямого контакта. – Первое: поддерживать порядок в доме. Не бардак, а порядок. Второе: быть на подхвате. Отвезти документы, забрать вещи из химчистки, купить кофе. Третье: не отсвечивать. Не лезть с вопросами, не спорить. Выполнять.

Пауза. Она её выдерживает.

– А если я откажусь? – её голос тише, но в нём снова появляется сталь. Она проверяет границы. Ищет слабину.

Поднимаю на неё взгляд. Спокойный, ровный.

– Тогда твой долг будет расти в геометрической прогрессии. А когда он достигнет определённой суммы, я просто передам тебя обратно тем ребятам. С прибавкой. Думаю, они будут рады.

Она бледнеет. По-настоящему. Краска сходит с её щёк, оставляя кожу фарфоровой, почти прозрачной. Синяк под глазом и ссадина на губе становятся ещё заметнее, болезненнее. Но глаза не опускает. Глотает. Сжимает губы.

– Ты урод, – выдыхает она. В голосе нет даже злости. Констатация факта.

Впервые за утро мне хочется улыбнуться. Искренне.

– Не спорю. Но урод, который кормит тебя и даёт крышу над головой. В обмен на послушание. Считай, тебе повезло.

Я отворачиваюсь к окну, давая ей время переварить. Слышу, как её дыхание сбивается, как она старается его выровнять. Она проиграла этот раунд. Но война не закончена. Она только начинается.

И чёрт возьми, я уже чувствую, как скука отступает. Как в воздухе снова пахнет не стерильностью, а грозой. Её злость, её упрямство, этот дикий, неукрощённый огонь в её глазах – это лучший кофе, который я пил за последние годы.

Глава 5

Он лениво указывает на шкаф-монстра, пожирающий целую стену. Папки. Горы папок. Кажется, он скупал их тоннами.

– Разобрать. Пронумеровать. Алфавитный порядок, внутри числовой. Если я через месяц не найду контракт с «Агатой-2000» с закрытыми глазами – твой долг вырастет на стоимость моего потраченного времени. Дорогое, кстати, время.

Я смотрю на эту макулатурную эпопею, потом на него. Сидит, красавец, кофе потягивает. Как будто выдал мне миссию по спасению вселенной, а не тупой канцелярский труд.

– Ого, – растягиваю я, складывая руки на груди. – А ты в курсе, что в двадцать первом веке живём? Или тут в особняке время остановили, вместе с технологиями? Что, нельзя было всю эту макулатуру в электронку перевести?

Он медленно переводит на меня взгляд. Не злой. Скучающий. Как на назойливую муху, которую вот-вот прихлопнут.

– Сарказм свой оставь для кого-нибудь другого. Шутки шутить умеешь – умеешь. Значит, сможешь и папки разложить по полочкам. И в прямом, и в переносном смысле. К работе, мыслитель.

Вот же сволочь. Я подхожу к шкафу и выдёргиваю первую попавшуюся папку. «Авансовые отчёты. 2018». С силой швыряю её на пол. Пусть бумаги веером разлетаются – мелкая, но приятная месть.