Волк. Игра на опережение

– Свидетель пояснил, что узнал походку и общие очертания, – парирую я, перелистывая страницу. – А вот это, – я выдвигаю фотографию, запечатанную в прозрачный конверт, – было обнаружено на свалке в пятистах метрах. Куртка. Со следами крови, предварительно совпадающей с группой крови жертвы.

Теперь она смотрит на меня. Её глаза – два куска синего льда. В них горит не гнев, а холодное, чистое презрение.

– На свалке, – произносит она, растягивая слова. – В пятистах метрах от места, где орудует маньяк, оставляющий изысканные старинные часы как визитную карточку. И этот маньяк, вместо того чтобы их уничтожить или спрятать, берёт и сваливает на первую попавшуюся свалку, где её через два дня находят ваши бдительные коллеги. Удивительная находчивость. И какое счастье, что кровь на куртке не успела разложиться под ноябрьским дождём, в куче органических отходов.

В её тоне – яд. Он проникает в щели моего спокойствия. Я чувствую, как мышцы челюсти напрягаются сами по себе.

– Возможно, он спешил. Возможно, растерялся, – говорю я, и в моём голосе впервые за эту встречу появляется усталость.

– «Возможно», – передразнивает она меня, коротко и ядовито. – Ваше следствие построено на «похожего», «возможно» и «нашли на свалке». Алексей Игоревич, ваша работа не стоит и выеденного яйца. Это не расследование. Это конструктор для дошкольников, где все детали кривые, но вы всё равно пытаетесь втиснуть их друг в друга, лишь бы получить угрожающую фигурку!

Тишина в комнате становится абсолютной, звенящей. Даже Миронов замер, испуганно глядя то на неё, то на меня. Денисов у стены кажется готовым провалиться сквозь пол.

Гнев – белый, обжигающий – поднимается во мне волной. Не из-за оскорбления. Из-за её правоты. Проклятой, слепой, опасной правоты. Она разбивает мою хлипкую конструкцию голыми руками, и я вынужден стоять и смотреть, как она это делает. Играя роль. Притворяясь тем, кем она меня считает.

– Ваша обязанность – защита, Елена Викторовна, – говорю я, медленно поднимаясь. Мой рост, моя тень снова становятся оружием. – А не оскорбление следствия. Ваши эмоции – плохой советчик. И ещё хуже – тактика.

– Моя тактика – называть вещи своими именами! – она тоже встаёт. Мы разделены теперь только шириной стола. Её энергия бьёт в меня, как физическая волна. – Ваше «следствие» – это фабрикация! Вы взяли первого попавшегося несчастного, на которого указал какой-то мифический аноним, и теперь лепите из него монстра, потому что так удобно вашему начальству! Потому что вам нужна галочка! Потому что вы боитесь искать настоящего убийцу, который, между прочим, уже убил четверых! Или он вам неинтересен? Слишком сложно?

Каждое её слово – удар. И самое страшное, что в её глазах я вижу не только злость. Я вижу… разочарование. Как будто где-то в глубине она, эта наивная идеалистка, всё же надеялась увидеть в следователе Волкове человека. И теперь этот человек мёртв. Убит ею же. И это моя вина. Я сам его убил.

Мы сверлим друг друга глазами. Пространство между нами искрит. Я вижу, как тонкая жилка на ее шее пульсирует в каком-то диком ритме. Как блузка на ее груди натягивается от каждого поверхностного вдоха, как ее кулаки сжимаются.

Во мне просыпается древний, животный импульс. Схватить. Обездвижить. Заставить замолчать этот острый, ядовитый рот, который разносит в клочья всё, что я так тщательно строю. Мечтаю ли я перемахнуть через стол? Нет. Я мечтаю его разнести вдребезги и дотянуться до неё. Не чтобы причинить боль. Чтобы остановить. Чтобы… чтобы что?

Она мечтает о том же. Я вижу это по тому, как её взгляд падает на мои руки, лежащие на столе, и в её глазах вспыхивает что-то дикое, готовое к бою. Она хочет вцепиться. Выцарапать мне глаза. Уничтожить.

– Настоящего убийцу мы ищем, – выдавливаю я сквозь зубы. Каждое слово даётся с усилием. – И ваши бездоказательные обвинения только мешают оперативной работе. Вы играете на руку тому, кого якобы хотите поймать.

– О, Боже! – она закидывает голову с горьким, театральным смехом. – Теперь я виновата! Это я мешаю великому сыщику Волкову! Может, это я и есть «Хронометрист», Алексей Игоревич? У меня тоже есть часы, наручные! – издевательски поднимает изящное запястье и трясет им перед моим носом, – Собираетесь обыскать мою контору?

– Елена Викторовна, – рычу я, теряя последние крохи контроля. – Вы переходите все границы.

– Границы? – её голос падает до опасного шёпота. Она наклоняется через стол, и я чувствую запах её духов – полынь и гнев. – Вы стёрли все границы, когда решили сломать жизнь невиновному человеку. Так что не говорите мне о границах. Их здесь нет. Только вы. И я. И ваш фальшивый конструктор.

Мы замерли. Нос к носу. Дыхание смешалось – её частое, прерывистое, моё тяжёлое, сдавленное. В мире остались только её синие, пылающие ледяным огнём глаза и моё отражение в них – искажённое, тёмное, чужое.

И в этот миг я понимаю самую ужасную вещь. В этой ненависти, в этом желании сокрушить друг друга, есть какая-то невыносимая, извращённая близость. Мы видим друг друга насквозь. Она видит мой фасад и считает его сутью. Я вижу её суть – и вынужден притворяться, что это наивный бред. Мы заперты в этом танце, где каждый шаг – удар.

Я опускаю взгляд на ее губы.

Она резко отшатывается, будто обожглась. Садится, хватается за ручку и что-то быстро пишет в блокноте. Её рука дрожит.

– На сегодня всё, – говорит она, не глядя на меня. – Мой подзащитный устал. И я исчерпала все аргументы для разговора с глухой стеной.

Я не возражаю. Просто киваю Денисову, чтобы тот вывел Миронова.

Когда дверь за ними закрывается, я остаюсь один в комнате, где воздух всё ещё дрожит от только что разразившейся бури.

Я смотрю на пустой стул, где она сидела. На столе лежит её забытая авторучка. Дешёвая, синяя. Я беру её. Она ещё тёплая.

Я сжимаю её в кулаке так сильно, что пластик трещит. Не от злости. От чего-то другого. От понимания, что следующий раунд будет в суде. И там мне придётся быть ещё беспощаднее. Ещё циничнее. Чтобы она ненавидела меня ещё сильнее.