Покоряя Джонквил

Играть с ней в загадочного ухажёра бессмысленно: она сожрёт эту роль и не поморщится. К ней нельзя зайти с парадного входа, который она держит открытым напоказ. Значит, зайду с чёрного хода — тем же способом, каким она читает других. Пойму, где женщина с её складом характера чувствует себя в безопасности, и окажусь там раньше неё.

Я смотрел на чёрную обложку в полумраке и думал: ты привыкла, что за твоей спиной никого нет, Джо. Привыкла держать оборону в одиночку.

Пора это менять. Хочешь ты того или нет.

4. Джонквил.

Спустя несколько дней после презентации я сидела в своём кабинете и методично уничтожала собственную нервную систему.

Передо мной лежал писательский натюрморт: раскрытый ноутбук, остывший кофе, стопка заметок, исчёрканный лист с пятью вариантами названия и насмешливо пустой документ на экране. После двух лет изматывающей работы над предыдущим романом я наконец получила свободу написать что-то новое. И вот уже час гипнотизировала мигающий курсор.

Напечатала предложение. Посмотрела на него. Стёрла. Напечатала второе. Стёрла.

Я не из тех, кто верит в страх чистого листа. Моя проблема сидела глубже и имела имя.

Тот вечер я разобрала на детали, как шахматную партию после проигрыша, которого не было. Я не проиграла. Партия вышла чистой, выверенной до последнего хода. Тип, снимавший меня из тёмного угла, зафиксировал лишь то, что я хотела ему показать: рядом со мной стоит мужчина, от которого лучше держаться подальше. Тот, на кого работал фотограф, — а я не сомневалась, что это Ной, — получил картинку, которая должна была охладить его пыл. Мне казалось, что я свела к нулю чужую угрозу, не шевельнув и пальцем, и от этой мысли мне стало хорошо. Холодно и хорошо.

Беспокоило меня не это. Беспокоил сам Джейден Армор.

Я повидала достаточно красивых мужчин. Умных — тоже. Богатых, наглых, харизматичных: моя профессия предполагала вращение в кругах, где самомнение было основной валютой. Все они раскладывались по полочкам за первые пять минут. Джейден не раскладывался. Я раз за разом возвращалась к одному и тому же ходу и не находила ответа.

Телефон на столе коротко завибрировал.

Никки: Я у тебя через двадцать минут.

Я набрала: Нет.

Ответ прилетел мгновенно.

Никки: Отлично. Тогда через пятнадцать.

Я закрыла лицо руками. Для Никки приглашение всегда было скучной бюрократической формальностью.

Через четырнадцать минут она открыла дверь своим ключом и ворвалась в квартиру — взбалмошная, громкая и переполненная энергией, от которой у нормальных людей начиналась мигрень. Никки любила меня. Не мои книги — меня, что само по себе было аномалией.

— Ты вообще понимаешь, насколько ты ненормальная? — заявила она вместо приветствия, сбрасывая туфли посреди коридора.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— Я знаю, Никки.

Она прошла на кухню и по-хозяйски распахнула дверцу холодильника.

— Твой мозг — это незаконное оружие, — продолжила она, критически осматривая пустые полки. — Нет, серьёзно. Я вчера перечитывала твоё последнее интервью и думала: вот поэтому нормальным людям нельзя разговаривать с Джонквил Джонс после девяти вечера. Она вывернет их наизнанку и даже не извинится.

— Ты преувеличиваешь, — ответила я, прислонившись к дверному косяку.

И улыбнулась, хотя не собиралась. Она не преувеличивала, и мы обе это знали. Странная штука: для всего мира у меня было одно лицо, отлаженное до мелочей, и только с Никки оно сползало сам собой, без усилия с моей стороны. Рядом с ней мне не нужно было просчитывать, какую эмоцию выдать. Это была единственная известная мне форма отдыха.

— Ты ешь вообще? — Никки с возмущением захлопнула холодильник и потянулась к кофемашине.

— Конечно.

— Кофе не считается.

— Почему? В нём есть калории. Особенно если добавить молоко.

— Кви. — Никки выразительно закатила глаза. — Я однажды видела, как ты три дня подряд питалась минеральной водой и оливками.

— Я была занята.

— Ты была писателем за неделю до дедлайна. Это клинический диагноз.

Я чуть заметно улыбнулась.

Наблюдая, как она деловито заваривает себе кофе в моей кухне, я в который раз попыталась понять, почему так к ней привязана. Обычно я прекрасно знала, зачем мне нужны люди: в моих связях всегда была структура. Кто-то полезен для карьеры, кто-то даёт информацию, кто-то обеспечивает статус или интеллектуальное удовольствие. Никки не давала ничего из этого списка. Ни связей, ни статуса, ни выгоды. И всё равно она была единственной, кого я впускала в квартиру без предупреждения и без самозащиты.

Возможно, я действительно её любила. Я давно перестала понимать, что вкладывают в это слово другие, но мне нравилось, когда она рядом. Нравилась её способность за пять минут превратить скучный вторник в локальную катастрофу и искренне считать, что всё идёт по плану.

Никки плюхнулась на диван, пристроив чашку на коленях, и кивнула в сторону кабинета.

— Ну? О чём новая книга?

— Пока не знаю.

— Прекрасно, — фыркнула она. — Обычно писатели хотя бы делают вид, что знают, о чём собираются страдать следующие два года.

— Я никак не могу сосредоточиться.

Никки прищурилась.

— У тебя кто-то появился?

— Нет.

— Ты слишком быстро ответила.

— Потому что ответ очевиден, Никки.

— Тогда почему ты сказала это так, словно тебя обвинили в убийстве первой степени?

Я посмотрела на неё своим самым холодным взглядом, тем, что обычно заставлял людей извиняться и менять тему. Никки выдержала паузу в три секунды.

— О-о-о.

— Что?

— Кто.

— Никки, прекрати.

— Я даже не знаю, кто он, а уже его ненавижу! — радостно возвестила она.

Я сдалась. Спорить с Никки было бесполезно.

— Я встретила мужчину на презентации.

Никки просияла, подавшись вперёд.

— Мужчину? Настоящего?

— Да.

— Живого?

— Насколько я знаю.

— Уже многообещающе. Выкладывай.

Я коротко обрисовала ситуацию: как он стоял у бара, как подошёл, как не пытался мне понравиться и, главное, как легко и безжалостно поймал мою фальшь в разговоре с поклонником. О фотографе с презентации и о том, для чего мне пригодилось присутствие Джейдена, я умолчала. Это было пока не её дело.

Никки слушала, не перебивая, а потом вынесла вердикт:

— Да он тебя зацепил!

— Возможно.

— Кви, у тебя сейчас лицо женщины, которая только что призналась в государственной измене. — Никки рассмеялась. — Он необычный?

— Да.

— Красивый?

— Очень.

— Опасный?

Я задумалась, вспоминая его тяжёлый взгляд и то, как он двигался: без единого лишнего жеста, с контролем над каждым мускулом.

— Возможно.

Никки посмотрела на меня с неприличным интересом.

— Как думаешь, у него большой член?

Я театрально расширила глаза.

— Это был очень быстрый переход.

— Я стараюсь собрать полную картину, — невозмутимо ответила она. — Вдруг он опасный, красивый и при этом статистически разочаровывающий?

Я не выдержала и тихо рассмеялась.

— Не знаю.

— Жаль.

— Никки.

— Ну, что? Это важная характеристика мужчины.

— Для тебя.

— Для всех женщин с нормальной системой ценностей.

Я закатила глаза и тут же поймала себя на том, что представила Джейдена в постели.

— О, — протянула Никки, мгновенно уловив перемену в моём лице. — Ты об этом подумала.

— Я ничего не подумала.

— Кви.

— Я рассматриваю гипотезу.

Никки расплылась в торжествующей улыбке.

— Господи, ты мне так нравишься, когда пытаешься притворяться нормальной.

Телефон на журнальном столике ожил, экран мигнул уведомлением. Никки среагировала быстрее меня, вытянув шею.

— О, у тебя сообщение. От кого?

Я подняла телефон и перестала улыбаться.

Ной: Привет, Джо. Давно не виделись. Может, выпьем на этой неделе?

— От Ноя, — коротко ответила я, заблокировала экран и отложила телефон, без малейшего намерения отвечать. Руки остались спокойными. Лицо тоже. Но в голове к фотографу из галереи прибавился ещё один факт. Открытое, вежливое сообщение в лоб — и за ним то же самое, что все три года пряталось под заботой: уверенность, что я никуда от него не денусь.

— Твой бывший? Тот самый скучный Ной?

— Тот самый.

— И что ты ему скажешь?

— Ничего. Пусть повисит в непрочитанных.

Никки одобрительно хмыкнула и тут же забыла о Ное. Её куда больше занимал другой разговор, и я была ей за это благодарна. Про Ноя она знала ровным счётом столько, сколько знали все: скучный бывший, давно в прошлом. Про холодный осадок, который остался во мне, не знал никто.

Когда Никки, выпив кофе и перевернув половину квартиры вверх дном, уже стояла в дверях, натягивая пальто, я произнесла то, что весь день вертелось в голове, прежде чем успела себя остановить.

— Знаешь, что самое странное, Никки? Меня покоя лишает не физическое влечение. Мне хочется понять, что у него внутри. Что он прячет за этим своим чёртовым спокойствием.

Никки замерла, держась за ручку двери, и посмотрела на меня без тени привычной иронии.

— Кви. Это называется «он тебе нравится».

— Это называется «мне любопытно».

— Это называется «ты пропала», — поправила она и, подмигнув, захлопнула за собой дверь.

Я осталась одна. Тишина в квартире сделалась непривычно плотной — и в этой тишине, без свидетелей, можно было наконец не притворяться даже перед собой.

Я вернулась в кабинет, посмотрела на пустой экран. Мысли снова соскользнули к Джейдену. Привлекло меня не его тело, не запах, не его широкие плечи.

Зацепило его «Моя тоже».

Мне понравилось, что он не отступил, когда я выстроила дистанцию. Что увидел фальшь и не испугался холода за ней. Но хуже всего было другое: мне нестерпимо хотелось узнать, как хорошо он на самом деле умеет читать людей.

Интересно, насколько точно он видит меня? — подумала я. И сразу следом, коротким уколом: а я его?

Я тряхнула головой, прогоняя это, и придвинула ноутбук. Хватит. Пора работать. Идея новой книги начала обретать слабые контуры. Я открыла документ и застучала по клавишам, описывая одного из персонажей. Мужчину.

Абзац за абзацем я выстраивала его характер, манеру держаться, тёмные глаза, фиксирующие всё вокруг. Закончив страницу, остановилась и перечитала.

Я описала Джейдена.

Стиснув зубы, я выделила текст и нажала «Delete». Экран снова стал белым. Вдохнула, начала заново, уводя образ в другую сторону. Через десять минут перечитала результат. Это снова был Джейден, в другом костюме.

Я раздражённо захлопнула ноутбук.

Отлично. Встретила мужчину один раз в жизни и уже превратила его в литературного персонажа. Абсолютно здоровое поведение взрослого человека.

Я встала, подошла к окну. Искать его я не собиралась. Не собиралась наводить справки или устраивать случайные встречи — я знала лишь его имя. Глядя на город внизу, я признала один факт.

Я бы хотела увидеть его снова.

Что стало спусковым крючком, я не знала. Возможно, то, что впервые за долгое время передо мной оказался мужчина, которого я не смогла разобрать на детали за пять минут. А возможно, мне было интересно, насколько далеко он позволит мне зайти, если я попробую залезть ему под кожу.

Но если он из тех, кто всегда находит то, что ищет, — пусть найдёт.

5. Джейден.

Вычислить её оказалось проще, чем я думал, и это говорило о ней больше, чем любая справка.

Людей выдаёт не работа, а то, куда они прячутся. Джонквил Джонс весь день была на виду — значит, где-то она позволяла себе перестать играть. Не дома: если за ней следят, дом найдут первым — и она, судя по тому, как стояла на презентации спиной к стене, знала это лучше меня. Ей нужно было место, где вокруг люди, но никто не смотрит. Тихое, предсказуемое, куда не заходят случайно и где можно часами сидеть одной, не вызывая вопросов.

Я исходил из того, что знал о ней. Она не пьёт на людях. Держит руки занятыми. Садится так, чтобы видеть вход. Любит бумагу и тишину. Женщина с таким складом ищет не бар и не клуб, где нужно держать лицо, а место, где маску можно снять.

Читальный зал старого литературного общества на тихой улице в двух кварталах от её издательства подходил по всем параметрам: членство по рекомендации, глухие стены, мягкий свет, ни камер, ни случайных людей. Один звонок знакомому из попечительского совета фонда — и я узнал, что она числится там, и пришёл во вторник днём, когда зал почти пуст.

Она сидела в дальнем углу. Лицом к входу, спиной к глухой стене. Перед ней раскрытый блокнот, чашка чая, никакого алкоголя. Она выбрала единственную точку в помещении, которую я выбрал бы сам.

Она охраняла себя даже здесь, в месте, которое считала безопасным, не только из-за конкретной угрозы, но и потому, что иначе уже не умела. Так держатся те, за чьей спиной слишком долго никого не было.

Я пересёк зал и сел напротив, не спрашивая разрешения.

Она подняла взгляд от блокнота. Ни вздоха, ни удивления на лице — только короткая, быстрая работа мысли за ледяными глазами: как я её нашёл, что мне нужно, сколько у неё времени на оценку.

— Это закрытый клуб, — произнесла она, не повышая голоса. — Сюда не пускают с улицы.

— Меня и не пускали. Я вошёл.

Она выдержала паузу. Не улыбка — признание очка в мою пользу, сделанное про себя.

— Вы нашли меня, — сказала она. — Поздравляю. И что дальше, Джейден? Будете ходить за мной по всем тихим местам города, пока я не начну вас узнавать по шагам?

— Не понадобится. — Я откинулся на спинку кресла, давая ей пространство. — Я пришёл один раз и по делу.

— У нас с вами есть дела?

— У вас есть проблема, которую вы считаете только своей. Я хочу поговорить о ней.

Она не моргнула, но поза стала чуть жёстче — почти незаметно, на один градус.

— У меня нет проблем, которые касались бы вас.

Я положил предплечья на стол, сокращая расстояние между нами. Воздух в зале был неподвижным, книжным, и в этой тишине мой голос прозвучал тише, чем я собирался.

— На презентации в слепой зоне у дальней колонны стоял мужчина. В тёмном пиджаке и с телефоном. Он не смотрел ни на книги, ни на сцену. Он снимал вас. Без вспышки, каждый раз, когда вы поворачивались к свету.

Теперь я получил реакцию. Не испуг — его не было и не будет, я это уже понял. Переоценку. Она пересчитывала меня заново, с учётом новых данных, и я видел, как в её глазах холодный интерес сменяется чем-то более пронзительным.

— Вы его видели, — сказал я. — Вы знали, что он там. И не позвали охрану, не ушли, не изменились в лице. Вы стояли и держали оборону в одиночку, как делаете, судя по этому креслу, всегда.

— Если вы ждёте благодарности за то, что перекрыли ему обзор, — она чуть приподняла подбородок, — то можете её забрать. Было удобно. Не более того.

— Мне не нужна благодарность.

— Тогда что вам нужно?

Я помолчал секунду, выбирая правду вместо хода.

— Понять, зачем вы защищаетесь даже здесь, где вам ничто не грозит.

Она ответила не сразу. Я видел, как она взвешивает: принять меня за навязчивого самца, которого проще выставить, или признать, что я задал вопрос, которого ей давно никто не задавал.

— Вы говорите как мой бывший психотерапевт. Он тоже любил вопросы, на которые я не собиралась отвечать.

— Я не ваш психотерапевт. — Я выдержал её взгляд. — Психотерапевт слушает, чтобы поставить диагноз и отпустить. Я спрашиваю, потому что не собираюсь никуда уходить.

Вот тут она впервые не успела закрыться. Не слова, не жест — в её глазах мелькнула растерянность.

Она справилась быстро.

— Вы ошибаетесь во мне, Джейден, — сказала она. — За этой стеной, как вы выразились, нет трагической тайны. Нет сломанной девочки, которая ждёт, когда её починят. Есть женщина, которой удобно, чтобы к ней не подходили близко. Вы приняли систему безопасности за крик о помощи. Это распространённая мужская ошибка.

Она попала в цель. Но этот приём я знал слишком хорошо: за безразличием прячутся не те, кому нечего скрывать, а те, кто давно научился выдавать защиту за холод.

И всё же он попал. Не туда, куда она целилась. Она сидела напротив, прямая, холодная и недоступная, и спокойно объясняла мне, что я ошибся, — а у меня внутри разгорался острый, горячий интерес. Ни одна женщина ещё не разбирала меня так хладнокровно. Это меня завело — сильнее, чем я готов был себе признаться. Я поймал себя на том, что смотрю на её губы, на тонкую линию шеи над воротом, на пальцы, лежащие на блокноте. И на секунду, ясно, до мелочей, увидел другое: как смахиваю со стола её чай и блокнот, как укладываю её спиной на тёмное дерево, как её ледяное спокойствие рассыпается у меня под ладонями, как я медленно тяну вниз по её бёдрам тонкое кружево, и она не останавливает меня, а смотрит, и в этих голубых глазах наконец нет ни одной преграды, и…

Я оборвал мысль. Резко, как обрывают провод.

— Возможно, — согласился я спокойно. — А возможно, вы так долго держите эту стену сами, что уже не отличаете «мне удобно» от «мне больше не на кого положиться».

Она молчала. Короткое, плотное молчание, в котором я впервые почувствовал, что достал до чего-то настоящего.

Я поднялся. Задерживаться дольше означало бы передавить, а давить на неё бессмысленно — она только сильнее закроется. Прежде чем уйти, я наклонился к ней, достаточно близко, чтобы она уловила, что это не угроза, а обещание.

— Я рассказал вам о нём не для того, чтобы напугать, Джо. Я собираюсь им заняться. До того, как он успеет сделать что-то, из-за чего вам придётся испугаться по-настоящему. Вам ничего не нужно делать. Просто привыкайте к мысли, что на этот раз вы не одна.

— Я не просила о помощи, — сказала она.

— Знаю. — Я выпрямился. — Люди, которые так хорошо защищаются, никогда не просят. Их приходится защищать, не дожидаясь просьбы.

Я пошёл к выходу, спиной чувствуя её взгляд. Она не окликнула меня, не бросила вслед колкость, оставив последнее слово за собой, как сделала бы, если бы разговор задел только её гордость. Она молчала, и это молчание говорило мне больше, чем любая реплика.

Я вышел на тихую улицу, застегнул куртку и достал телефон. Тот, кто снимал её, работал профессионально, но профессионал тоже оставляет след, если знать, где смотреть. У меня было описание, точное время и ракурс. Этого хватало, чтобы начать.

Прошло четыре дня, и это начинало меня злить.

Я сидел в кабинете и слушал монотонный голос очередного пациента, кивая в нужных местах. Доктор Армор работал исправно: правильные паузы, правильный наклон головы, правильные вопросы. А тот, кто прятался под этим костюмом, раз за разом возвращался в тихий читальный зал, к женщине в дальнем углу, сидящей спиной к стене.

Я не просила о помощи.

Я сказал ей, что не уйду. И ушёл. Это было частью расчёта, но расчёт не мешал раздражению.

Первые два дня ушли на фотографа. Я начал с того, что было под рукой: позвонил знакомому организатору — тому, кто достал мне приглашение, — и попросил список аккредитованной прессы. Он прислал его к вечеру. Четыре издания, шесть фамилий, лица на служебных пропусках. Ни одного похожего.

Значит, он пришёл без аккредитации. Затем я выяснил, какая кейтеринговая компания обслуживала вечер, и через их диспетчера нашёл бармена, стоявшего в тот вечер за стойкой. Двадцать долларов и пять минут разговора про «старого знакомого, которого я потерял из виду» дали мне больше, чем любой список. Бармен его помнил: взял одну газировку, оставил на чай пятёрку наличными и к стакану не притронулся. И один раз спросил, кто из гостей — Джонквил Джонс.

— Странный вопрос, — заметил бармен, — когда её лицо на каждом постере.

Странный для гостя. Нормальный для того, кто получил заказ по фотографии и хотел убедиться, что снимает того, кого нужно.

Дальше след обрывался. Для одного вечера работы — слишком много осторожности. Это мне не нравилось сильнее всего: кто-то платил деньги за то, чтобы знать, где она и с кем.

— Ты опять о ней думаешь. — Голос Колдена вырвал меня из мыслей.

Мы сидели в баре, где подавали лучший скотч в городе. Я не заметил, как замер со стаканом в руке, глядя в одну точку.

— Нет, — отрезал я.

— Ты сказал «нет» и даже не спросил, о ком я.

Колден усмехнулся, сделал глоток и с удовольствием откинулся на спинку кожаного дивана.

— Ты хоть имя её уже научился произносить без этого своего психопатического выражения лица?

— Джонквил, — отчеканил я.

— Вот. Опять. — Колден покачал головой. Потом его лицо стало серьёзным. — Джей. Я видел, как ты разбираешь людей. Ты делаешь это с таким же выражением, с каким собирают пазл, и бросаешь, когда легла последняя деталь. А сейчас у тебя другое лицо. Ты не пазл собираешь. Ты заступил в караул. И, судя по лицу, без смены.

Отвечать было нечего: он попал точнее, чем рассчитывал.

— Ты с ней хоть как-то связывался после того, как вломился в её клуб? — спросил он.

— У меня нет её номера.

Колден отставил стакан и уставился на меня так, словно я сообщил, что разучился читать.

— У тебя и нет номера. Джей, ты можешь за вечер найти номер кого угодно в этом городе, включая мэра и его любовницу.

— Могу, — согласился я. — Не стал.

— Почему?

— Потому что она должна прийти сама.

Колден отставил стакан.

— Это новая стратегия соблазнения?

— Это единственный способ, которым к ней можно подойти и не получить захлопнутую дверь.

Я сказал это и понял, что объяснил сам себе то, что делал все четыре дня.

Её номер я мог достать за один звонок: знакомый организатор продиктовал бы его без вопросов. Я не позвонил. Не из гордости и не из тактики выжидания, которой учат в дешёвых книжках про отношения. Я видел, как она живёт: крепость, построенная так, чтобы никто не подошёл без разрешения. Всякий, кто давил на эти стены, получал отпор, и она привыкла, что давят все. Появись у неё на экране сообщение с номера, которому она своего не давала, я стал бы ещё одним в длинном ряду людей, от которых нужно обороняться. Я понимал, что однажды уже узнал о ней больше, чем она позволила, — когда вошёл в её клуб. Один раз. Второго она бы не простила. В клубе я сказал ей правду: я не уйду. Теперь мне нужно было, чтобы она увидела, что эта правда не означает осады. Защищать её я собирался в любом случае — это решение принадлежало мне. Но следующий шаг навстречу должен был сделать не я. Она знала моё имя. Остальное при желании она могла найти сама, и я не сомневался, что искать она умеет.

Только она не искала. Или искала так, что я этого не видел.

Я ждал. Дисциплинированно, вопреки тому, что к четвёртому вечеру большой палец сам находил в телефоне контакт организатора и так же упорно отпускал экран. Я вёл себя ровно так, как когда-то учил вести себя других: не поддаваться первому импульсу, выдерживать паузу, давать пространство, в котором решение принимается без давления.

Хорошая теория. На практике она выглядела как мужчина, который каждые полчаса смотрит на номер, по которому не собирается звонить.

К концу четвёртого дня я признал очевидное. Тот, кому всё равно, не считает дни.

Я положил телефон на подлокотник кресла. Контакт организатора так и висел на экране, пока не погасла подсветка.

Четыре дня я держал дверь открытой и ждал, войдёт ли она. Ей это должно было показать, что мне можно доверять. Мне самому — что я умею ждать.

Пока выходило, что второе даётся мне хуже первого.

6. Джонквил.

Я не могла уснуть.

Не потому, что была взволнована — по крайней мере, я предпочитала называть это иначе. Я лежала в темноте, глядя в высокий потолок спальни, и в который раз прокручивала в голове одни и те же десять минут в читальном зале.

Он сел напротив, не спросив разрешения. Положил руки на стол, и между нами осталось меньше полуметра. Я помнила, как он смотрел: не раздевая, не оценивая, а так, как смотрят на дверь, которую решили открыть, даже если придётся снять её с петель. Он ничего не сделал. Только сказал, что на этот раз я не одна, и ушёл.

Я отогнала воспоминание. Оно вернулось через минуту.

Оно всегда возвращалось одним и тем же кадром. Он наклоняется ко мне перед уходом, и его взгляд опускается на мои губы. Без спешки. Тёмные глаза, в которых не было ни вежливости, ни игры, — только тяжёлое, сосредоточенное внимание человека, который точно знает, чего хочет, и пока решил это не брать.

Я сжала простыню в кулаке. Тело помнило этот взгляд лучше, чем голова. Под кожей разливалось тепло, стекало в низ живота и отозвалось сладкой тянущей болью от одной только мысли о мужчине. Я представила, что он не ушёл. Что та рука, лежавшая на столе в полуметре от моей, легла бы мне на колено. Поднялась бы выше, под юбку, по внутренней стороне бедра, неторопливо так же, как он делал всё остальное. Что он смотрел бы мне в лицо, пока делает это, и ждал, когда я перестану держаться.