Метод «Джакарта». Антикоммунистический террор США, изменивший мир

Франциска очень быстро усвоила, что значит быть коричневой девочкой в колонии, управляемой белыми людьми. В ее классе было всего пять «коренных» учащихся, и социальная иерархия была очевидна, но во всей полноте жестокая реальность ее положения проявилась вне школы. Был особенно жаркий воскресный день. Франциска пошла со школьной подружкой и ее голландской семьей в бассейн, чтобы провести день в воде. Они протянули билеты мужчине на входе, и тот ее остановил: индонезийцам вход воспрещен. Принадлежность к относительно зажиточному слою не имела значения, как и возмущение остальных девочек. Она была аборигенкой.

В 1942 г., когда Франциске было шестнадцать лет, пришли японцы. При императоре Хирохито Япония стала агрессивной империалистической державой, вступившей в союз с нацистами, и подчинила себе большую часть Юго-Восточной Азии, установив оккупационную власть. Сначала некоторые индонезийцы приветствовали японцев, в том числе лидеры небольшого национального движения за независимость, которое побулькивало себе уже в течение нескольких десятилетий. Японцы хотя бы азиаты, рассуждали они. Их победа доказала, что белые не являются непобедимыми, и они, возможно, будут лучше обращаться с местными жителями, чем голландцы. На следующий день после вторжения японцев отец Франциски, придя домой, объявил семье: «Они наши освободители»{78}.

Однако юная Франциска раньше большей части населения страны поняла, что это иллюзия. Всего через несколько дней семья прогуливалась в своем тихом зеленом квартале Ментенг, как вдруг стоявший неподалеку японский караульный стал что-то кричать ее отцу. Тот, разумеется, не знал японского языка и не понял, что должен поклониться. И не поклонился. Караульный подошел и сильно ударил его в лицо на глазах всей семьи. «После этого мы возненавидели японцев, – скажет позднее Франциска. – Мы знали, в чем состоит их истинная цель».

Другим понимание досталось гораздо тяжелее. Индонезиек тысячами обращали в сексуальное рабство, заставляя работать «женщинами для утешения», которыми пользовались японские оккупанты. Голландцев поместили в концентрационные лагеря. Франциску перевели в другую школу.

Новая школа ее поразила, и на то было две причины. Во-первых, ее считали равной остальным учащимся. Во-вторых, она научилась разговаривать на бахаса индонезия, что значит «индонезийский язык», – варианте малайского, являющемся сегодня государственным языком Индонезии{79}. Франциска всегда имела блестящие способности к языкам, но теперь ей пришлось начинать с нуля. Впрочем, не только ей. Лишь для небольшого меньшинства индонезийцев это был основной язык. Он какое-то время использовался как язык межнационального общения в портах и в торговле, но большинство людей, рассеянных по 13 000 резко отличающихся друг от друга островов страны, его не знали{80}.

Вскоре после ухода японцев, в 1945 г., человек по имени Сукарно провозгласил независимость страны в непосредственной близости от дома Франциски{81}. Он долго не мог на это решиться, поэтому три молодых лидера движения за независимость, устав ждать, похитили его вместе с соратником и одним из лидеров борьбы за независимость Хаттой (в то время это считалось грубым, но общепринятым способом принуждения) и держали в неволе, пока Сукарно не пообещал объявить о создании независимой Индонезии.

Возможно, он тревожился не зря. Вскоре после той речи возглавляемое Сукарно движение за независимость столкнулось с проблемой. Как и французы в Индокитае, голландцы вернулись, чтобы попытаться восстановить колониальное правление. Нидерланды назвали попытку повторного завоевания «полицейскими действиями», ухитрившись соединить в этом обозначении высокомерие с эвфемистичностью, и действовали жестко. Подобно японцам, голландцы прибегли к массовому насилию, чтобы подавить сторонников новой республики. Лидеры борьбы за независимость – неоднородная группа националистов, левых и исламистов – рассеялись по архипелагу, заключая альянсы с местными королевствами и организовывая сопротивление{82}.

В разгар этих событий, в 1947 г., Франциска уехала в Голландию учиться в маленьком университетском городе Лейдене. Она посещала Королевский институт стран Востока, созданный для изучения европейских колониальных владений. Франциска сразу же вступила в организацию студентов-индонезийцев, как почти все ее соотечественники. И сразу же познакомилась с мужчиной по имени Зайн, который был на пять лет старше нее.

Сначала он не понравился Франциске. Она с юных лет считала себя «кем-то вроде феминистки» и никогда не собиралась выходить замуж. Франциска видела, что даже умнейшие и самые образованные женщины в Голландской Ост-Индии если выходили замуж, то никогда больше не использовали замечательные знания, которые получили. Она хотела работать. Зайн, конечно, был красив и даже галантен, но, пожалуй, несколько самоуверен, да и держался слишком покровительственно, когда предлагал ей стать казначеем студенческой организации. Франциска не могла позволить Зайну подумать, что неравнодушна к нему, как многие другие девушки. Итак, сначала она – чуточку притворно – отвергла его ухаживания.

Затем Франциска узнала Зайна получше. Они часами разговаривали – об истории, о борьбе с колониализмом, о несправедливостях, с которыми она столкнулась в детстве, омраченном господством европейцев. О том, как они могли бы бороться за справедливость. Это было восхитительно. И он сам был восхитителен, и Франциска была готова это признать. Они начали без устали трудиться вместе, объединенные общей целью. И конечно, этой целью была независимость.

По иронии судьбы для разжигания революционного движения в третьем мире всегда оказывался важен прямой контакт с Европой. Начало индонезийского движения за независимость было положено в Голландии, а Хо Ши Мин получил политическое образование в Париже. Во время обучения или работы в столицах империй люди из колоний часто соприкасались с идеями, которым не дозволялось достичь их родины. В значительной мере колониализм опирался на логику «делай, как я говорю, а не так, как я делаю», что на практике означало «делай, как говорит белый, но не как делает белый». Поэтому, хотя европейцы распространяли образование на все население своего континента, и их интеллектуалы спорили о достоинствах социализма или марксизма, в колониях многое из этого было запрещено: туземцы могли проникнуться идеями. Например, в Конго, которым жестоко управляли бельгийцы, начиная с короля Леопольда II, создавшего в 1885 г. Свободное государство Конго (и Соединенные Штаты поспешили признать эту колонию первыми из всех государств мира), власти запретили издания левого толка и либеральные популярные журналы, которые свободно распространялись в Европе, и боялись даже компактного проживания темнокожих рабочих в городской местности. Не приведет ли это к подрывной деятельности или, хуже того, к большевизму? Школьники в Конго изучали бельгийскую королевскую семью, а не движение за гражданские права в Америке, а о Французской революции им рассказывали очень осторожно, чтобы в учебниках, предназначенных для африканцев, эти события не выглядели слишком привлекательными.

Европейские власти в Конго обосновывали это примерно так: «Все в нашей колонии единодушно считают, что темнокожие еще дети – как в интеллектуальном, так и в нравственном отношении»{83}.

Для Франциски и Зайна, начавших всерьез встречаться в конце 1940-х гг., борьба за независимость от колониальной власти была теснейшим образом связана с левой политикой. Поэтому Франциска, всей душой поддерживая идею свободы Индонезии, легко влилась в круги социалистов: эти два направления борьбы находились в давнем союзе. В 1930–1940-х гг. практически никто из европейцев не поддерживал идею независимости колоний, кроме левых. Коммунистическая партия Индонезии (КПИ) была основана при содействии голландских левых в 1914 г. в качестве Индонезийской социал-демократической ассоциации, работала в 1920-х гг. параллельно с Сукарно и выступавшими за независимость страны мусульманскими группами, а затем занималась активной антифашистской деятельностью во время японской оккупации{84}.

Франциска кое-что слышала о социализме на студенческих собраниях, и то, что она слышала, ей нравилось, но в изощренные идеологические битвы она не вникала. Она не участвовала в дебатах по поводу так называемого Мадиунского мятежа и столкновений между коммунистами и республиканскими силами Сукарно в рамках революционного движения. Было намного проще выбрать для себя сторону в момент, когда Нидерланды предприняли вторую попытку завоевать индонезийцев. В ходе протестов все студенты, получавшие голландские стипендии, отказались от них, и Франциска присоединилась к ним, бросив свой курс. В том же году она ухватилась за возможность посетить Второй международный фестиваль молодежи и студентов в Будапеште. Он был организован Всемирной федерацией демократической молодежи (World Federation of thе Democratic Youth). Франциска, конечно, знала, что в этом словосочетании слово «демократическая» фактически означает «социалистическая» и что Венгрия являлась союзницей Советского Союза, но ничто из этого не умаляло прелести этой поездки.

Не все студенты-индонезийцы могли позволить себе посетить это мероприятие, но у Франциски были деньги на билет, и она просто вскочила в поезд и пересекла то, что сегодня американцы называют «железным занавесом». Никакого занавеса она не увидела. Для нее эта поездка стала чудом, и она всматривалась в послевоенную Германию, затем Австрию и Венгрию, проносящиеся за окном. Европа лежала в руинах, и тем не менее Будапешт завораживал. Кроме того, здесь никто не обращался с ней как с гражданкой второго сорта, как в ее родной стране. Однако ничто не могло подготовить ее к самому фестивалю молодежи. Франциска познакомилась с придерживавшимися левых убеждений студентами со всего мира, из стран со всей Азии, из Африки и даже из Соединенных Штатов! Это стало для нее настоящим потрясением – американцев она до сих пор видела только в кино. Франциска стала общаться со студентами из США и была еще сильнее потрясена, когда увидела темнокожего мужчину в паре с белой женщиной. Она почти ничего не знала о международной политике, зато знала все о расизме в Соединенных Штатах, так что спросила их: «Как так вышло, что вы приехали сюда вдвоем? Это не составляет для вас трудностей? Вас не принуждают держаться порознь?»

Они усмехнулись и кивнули. «Ну да, но мы выкручиваемся», – ответила американка.

Затем Франциска познакомилась со студентами из Кореи и Конго. Среди конголезской делегации, клянется она, ей повстречался очаровательный молодой человек по имени Лумумба, но в то время она больше ничего о нем не знала{85}. Студенты устраивали танцы и представления народов мира. Это была демонстрация международного единства, а также гордости, которую испытывала каждая нация. Когда Франциска впоследствии описывала это событие, ее голос становился таким высоким, что почти превращался в трель.

В 1950 г. они с Зайном сбежали. Им пришлось улизнуть в Прагу, чтобы пожениться, потому что голландские власти потребовали бы от нее получить разрешение отца, которое он до сих пор не дал по какой-то причине – они не слишком интересовались, почему именно. Поездка стала еще одним небольшим приключением, и им пришлось применить свое знание языков, поскольку скромная церемония их бракосочетания должна была пройти на немецком. К тому времени Зайн знал английский, индонезийский, голландский и батак (родной язык его семьи, происходящей с острова Суматра), а Франциска свободно говорила на немецком, французском, индонезийском, голландском и английском, помимо некоторого владения бахаса амбон.

Отец Франциски довольно скоро сошелся с ее новообретенным мужем и дал им свое благословение. Более важным для Франциски и Зайна оказалось то, что оба быстро утвердились в качестве продуктивных членов совершенно нового общества. После возвращения в новую независимую Индонезию Франциска начала работать библиотекарем – то была работа ее мечты, потому что теперь ее снова окружали книги. Франциске было нетрудно получить эту должность. Новой республике катастрофически не хватало квалифицированных работников и приходилось по-прежнему использовать труд голландских библиотекарей. Народ Индонезии оказался сильно обделен образованием – в результате намеренно проводившейся голландцами политики. К моменту ухода голландцев лишь около 5 % из 65-миллионного населения Индонезии умели читать и писать{86}.

Франциска сказала: «Я считаю это одним из самых больших преступлений колониализма. После трех с половиной веков голландской оккупации мы были оставлены в состоянии почти полного неведения о собственном народе и культуре».

Тем временем Зайн занялся журналистикой и устроился в газету Harian Rakyat – «Народную ежедневную газету». Ее издавала Коммунистическая партия Индонезии. Для Зайна это была великолепная работа, и Франциска была очень рада за него. В те годы не было ничего странного в том, чтобы работать в коммунистической газете, насколько она могла судить. Франциска знала, что Зайн тесно связан с коммунистической партией, возможно, состоит в ней, но это все не имело особого значения. После конфликта 1948 г. Коммунистическая партия Индонезии была реорганизована, интегрировалась в новое государство и являлась одной из составляющих многопартийной патриотической революции – частью новой Индонезии Сукарно.

Благодаря знанию языков Зайну поручили чрезвычайно интересный раздел газеты. Он стал писать о международных делах и переводил репортажи из-за границы для местной аудитории. Для человека, интересующегося освобождением третьего мира и «борьбой с империализмом» – как принято было писать в газетах того времени, – начало 1950-х гг. стало чрезвычайно интересной эпохой{87}.

Американские войска находились в Корее и вели войну, которую мало кто мог предсказать. После ухода японцев с Корейского полуострова, где их оккупация была даже более жестокой, чем в Индонезии, страна оказалась разделена на две части. Во время японского правления остатки Коммунистической партии Кореи (Сталин уничтожил большую часть ее верхушки в конце 1930-х гг.) вели яростную партизанскую войну в Корее и Маньчжурии, пока их не вынудили бежать в Сибирь. Один из этих коммунистов, Ким Ир Сен, в 1945 г. пришел к власти на севере страны{88}. На юге оккупационные силы США поставили лидером Ли Сын Мана, христианина и антикоммуниста, несколько десятилетий прожившего в США. Его авторитарное правительство охотилось на левых и, используя в качестве оправдания угрозу коммунизма, уничтожило десятки тысяч человек на острове Чеджу, который с начала войны находился под контролем независимых «народных комитетов»{89}. В 1950 г. на линии раздела разразилась война. Войска коммунистов Севера скоро дошли до Сеула, и США срочно потребовали в ООН собрать силы для контратаки. По неясным причинам Сталин, вместо того чтобы протестовать, поручил своему послу допустить голосование в ООН, и США легко выиграли его. Объединенные войска США и ООН вынудили Северную Корею вернуться в свои первоначальные границы, но затем пошли дальше на север, пытаясь захватить уже всю страну. Советы оказали небольшую помощь, но, к удивлению Вашингтона, вымотанная и сильно потрепанная в боях Красная армия Мао мобилизовалась для оказания помощи корейским коммунистам – главным образом потому, что китайцы считали себя в долгу перед корейцами за помощь повстанцев Кима в борьбе с японцами в Маньчжурии. Началась война, продлившаяся три года, в течение которых США сбросили на Корею больше 600 000 тонн бомб (больше, чем использовали на всем Тихоокеанском театре военных действий в годы Второй мировой войны) и вылили на ее территорию 30 000 тонн напалма. Было уничтожено свыше 80 % зданий в Корее, число гражданских жертв бомбардировок оценивается в 1 млн человек{90}.

В Корее парни из ЦРУ также опробовали часть инструментов, которые впервые применили в Восточной Европе. Тысячи агентов, набранных из числа корейцев и китайцев, были десантированы на Север во время войны. И снова попытка просочиться с тыла закончилась полным провалом. Позднее в секретных документах ЦРУ был сделан вывод, что операции «были не только неэффективными, но, по всей видимости, аморальными, учитывая количество потерянных жизней»{91}. Лишь позднее ЦРУ узнало, что вся секретная информация, которую оно собрало во время войны, была сфабрикована службами безопасности Северной Кореи и Китая. Щедро финансируемые тайные операции ЦРУ снова оказались бессильны против реальных солдат-коммунистов, закаленных в боях и готовых на все ради победы. В Иране, однако, где такого контингента не было, молодое ЦРУ одержало первую крупную победу.