Ангелы страшатся

3. Металог: Зачем ты рассказываешь истории? (МКБ)

ДОЧЬ: Папа, почему ты так много говоришь о себе?

ОТЕЦ: Ты хочешь сказать, во время наших бесед? Мне так не кажется. Есть много вещей, касающихся меня, о которых я никогда не говорю.

ДОЧЬ: Это верно, но ты снова и снова рассказываешь все те же истории. Например, во Введении ты рассказал, как ты пришел к своей эпистемологии, а тут ты рассказал, как ходил в Чикаго в зоопарк. Я сто раз слышала, как ты ходил в зоопарк в Сан-Франциско смотреть на игру выдр, но ты никогда не рассказывал, с кем ты играл, когда был маленьким. У тебя в детстве был щенок, ты с ним играл? Как его звали?

ОТЕЦ: Не так быстро, Кэт. Этот вопрос останется без ответа. Но ты совершенно права в том, что даже когда я рассказываю истории из своего опыта, я говорю не о своей собственной истории. Эти истории про что-то другое. История с выдрами на самом деле про то, что для того, чтобы два организма могли играть, они должны быть способны посылать сигнал «это – игра». А это ведет к осознанию, что такой вид сигналов, как метакоммуникация (то есть сообщения о сообщениях), должен постоянно присутствовать в их коммуникации.

ДОЧЬ: Хорошо, но мы тоже два организма. И у нас та же проблема, о которой ты все время говоришь. Мы должны уяснить, играем мы, исследуем или что-то еще. И о чем мне говорит тот факт, что ты не говоришь о себе, когда ты был маленьким, и ты не говоришь о нас, когда я была маленькой. Ты хочешь говорить о выдрах. Которые в зоопарке.

ОТЕЦ: Но я не хочу говорить о выдрах, Кэт. Я не хочу говорить даже об игре. Я хочу поговорить про то, как они договариваются о том, что будут играть. Как это удается выдрам и как мы можем попробовать сделать то же.

ДОЧЬ: Разговор про разговор о разговоре. Ловко. Все превратилось в пример логических типов, один поверх другого. История с выдрами – это история о метасообщениях, а история, как ты рос в позитивистской семье, – это история об обучении. Ведь именно размышляя об обучении и обучении обучаться ты начал осознавать важность логических типов. Сообщения о сообщениях, обучение обучаться. Надо сказать, ты извлек из этого много выгоды, много прозрений, как никто другой. Даже несмотря на то, что ребята-логики говорят, что у них есть новые, усовершенствованные модели логических типов, которые ты не учитываешь.

Но папа, разве нельзя пойти сразу наверх этой стопки? Вряд ли ты можешь говорить про разговор о разговоре и при этом не говорить. Я имею в виду, говорить про что-то конкретное, что-то ощутимое и реальное. Если ты рассказываешь историю про игру, в которой я не участвовала, значит ли это, что мы не играем сейчас?

ОТЕЦ: Может, мы и играем, но здесь ты начинаешь наступать мне на пятки. Мы начинаем путаться. Мы должны разграничить логические типы слов внутри нашего разговора и общую структуру коммуникации, для которой вербальное общение – это только часть. Но в одном ты можешь быть уверена: никто не разговаривает о «чем-то ощутимом и реальном». Разговаривать можно только об идеях. Ни о свиньях, ни о кокосовых пальмах, ни о выдрах и ни о щенках. Только об идеях свиней и щенков.

ДОЧЬ: Знаешь, я однажды вела семинар в Линдисфарне в штате Колорадо, и Вендел Берри стал доказывать, что возможно непосредственное знание материального мира. Тут в комнату залетела летучая мышь и стала в страхе носиться кругами, словно кантовская Ding an sich, «вещь в себе». Я поймала ее чьей-то ковбойской шляпой и выпустила наружу. Вендел сказал: «Вот эта летучая мышь – часть реального мира, она на самом деле была здесь». Я сказала: «Да, однако идея этой летучей мыши по-прежнему носится здесь кругами, олицетворяя альтернативные эпистемологии, а также спор между мной и Венделом».

ОТЕЦ: Да, и нелишне вспомнить, что Вендел – поэт. Но верно и то, что поскольку мы все млекопитающие, в какие бы словесные игры мы ни играли, мы говорим об отношениях. Профессор X выходит к доске и читает студентам лекцию по высшей математике, но при этом постоянно говорит «доминирование, доминирование, доминирование». Выходит профессор Y и излагает тот же материал, но он говорит «забота, забота, забота», или даже «зависимость, зависимость», когда предлагает студентам следовать за своей аргументацией.

ДОЧЬ: Как та мяукающая кошка, о которой ты постоянно говоришь. Она говорит не «молоко, молоко», а «зависимость, зависимость». И нам лучше воздержаться от комментариев о национальности этих двух профессоров, верно?[23]

ОТЕЦ: Несносная девчонка. Еще интереснее то, что люди вроде Конрада Лоренца могут говорить о сообщениях об отношениях у гусей. И он превращается в гуся прямо у доски, движется и держится как гусь. И это гораздо более сложный, более ценный доклад о гусях, чем был у нас о выдрах.

ДОЧЬ: И в это же самое время он говорит аудитории о доминировании и всем прочем. Человек говорит про гуся, говорящего об отношениях, и это одновременно разговор про отношения этого человека с другими людьми… о боже! И все присутствующие должны притворяться, что этого не происходит.

ОТЕЦ: Ну, другие этологи весьма обижены на Лоренца. По их словам, все это какой-то обман.

ДОЧЬ: А что такое вообще обман?

ОТЕЦ: Хм-м… В разговоре «обманом» будет недопустимая подмена логических типов. Но я бы сказал, что для Лоренца допустимо двигаться как гусь или использовать эмпатию для изучения гусей. Такая манера двигаться – часть эмпатии. Но у меня та же проблема: люди говорят, что я обманываю, когда использую логику метафоры для разговора о биологическом мире. Они называют это «предрешение основания» (affirming the consequent)[24]. Им кажется, что тот, кто так делает, заслуживает трёпки. Но мне кажется, что это – единственный здравый способ говорить о биологическом мире, поскольку это способ, которым организован сам этот мир, мир Креатуры.

ДОЧЬ: Хм-м… Эмпатия. Метафора. Мне они кажутся похожими. Мне кажется, что называть эти вещи обманом, говорить, что они против правил, – это как путы во время ярмарочных гонок. Знаешь? – когда одна рука привязана сзади, или ноги в мешке.

ОТЕЦ: Именно так.

ДОЧЬ: Хорошо, папа, но я хочу вернуться к нашему предмету. Я хочу знать, зачем ты постоянно рассказываешь истории про себя. И большинство твоих историй про меня, в металогах и вообще, – неправда. Они просто выдумка. И вот теперь я сижу и выдумываю истории про тебя.

ОТЕЦ: Должна ли история произойти на самом деле, чтобы быть истинной? Лучше я скажу по-другому. Должна ли история произойти на самом деле, чтобы быть сообщением истины об отношениях или примером, иллюстрирующим идею? Большинство по-настоящему важных историй не про вещи, случившиеся на самом деле. Они верны в настоящем, а не в прошлом. Возьми миф про Кевембуанггу, убившего крокодила, который, как считают ятмулы, не давал вселенной выйти из состояния хаоса…[25]

ДОЧЬ: Нет, не надо про это. Я хочу лишь знать, зачем ты рассказываешь так много историй и почему они главным образом про тебя самого?

ОТЕЦ: Ну, я могу сказать, что только несколько историй в этой книге про меня, да и то лишь на первый взгляд. Но что касается того, зачем я рассказываю много историй, то вот тебе анекдот. У одного человека был компьютер, и однажды он спросил у него: «Как ты считаешь, ты когда-нибудь сможешь думать как человек?» Поскрипев и погудев, компьютер выдал лист бумаги, на котором было напечатано: «Это напоминает мне одну историю…»

ДОЧЬ: Значит, человеческие существа думают историями. Но может быть, обман в том, как ты используешь слово «история»? Сначала компьютер использует фразу, она используется как завязка для одной из историй… анекдот – это тоже история… и еще ты сказал, что миф про Кевембуанггу не о прошлом, а о чем-то другом. Так что такое на самом деле история? Есть ли другие виды историй, вроде шекспировских «проповедей текущих ручьев»?[26] А как насчет деревьев – они тоже думают историями? Может, они их рассказывают?

ОТЕЦ: Несомненно, так и есть. Дай мне на минутку ту раковину моллюска. Здесь у нас целый набор разных историй, причем очень красивых.

ДОЧЬ: Ты поэтому держишь ее на каминной полке?

ОТЕЦ: То, что ты видишь, – продукт миллионов шагов, последовательных видоизменений в последовательных поколениях генотипов, ДНК, всякого такого. Это одна история, поскольку раковина – это форма, эволюционировавшая в ходе такой последовательности шагов. И раковина – так же, как мы с тобой, – сделана из повторяющихся частей и повторений повторяющихся частей. Если ты посмотришь на человеческий позвоночный столб, который, кстати, весьма красив, ты увидишь, что там нет совершенно одинаковых позвонков, но каждый – это что-то вроде видоизменения предыдущего. Эта раковина – так называемая правосторонняя спираль, а спирали тоже красивы. Эту форму можно наращивать в одном направлении без изменения ее базовых пропорций. Таким образом, в раковине есть рассказ о ее индивидуальном росте, законсервированный в ее геометрической форме, а также история ее эволюции.

ДОЧЬ: Я знаю. Я как-то смотрела на «кошачий глаз»[27], увидела там спираль и догадалась, что это взялось от чего-то живого. Эта история уже вошла в один металог.

ОТЕЦ: Далее. У раковин есть выступы, которые не дают им кататься по дну океана, но у этой раковины они изношены и стерты. И это – следующая история.

ДОЧЬ: Ты сейчас упомянул позвоночный столб, а это значит, что истории роста и эволюции человека отражаются и в разговорах. Но даже если и не упоминать человеческое тело, эти вещи можно различить через некоторые общие паттерны. Это отчасти то, что я имела в виду много лет назад, когда сказала, что любой индивидуум – своя собственная центральная метафора. Раковина мне нравится потому, что она и похожа на меня, и совсем другая.

ОТЕЦ: Здравствуй, улитка. Вот я и рассказываю истории, и иногда в истории есть персонаж по имени Грегори, а иногда – нет. И часто бывает, что история про улитку или дерево – это также история обо мне, и одновременно о тебе. Но самые важные вещи случаются, если истории поставить рядом.

ДОЧЬ: Параллельные притчи?

ОТЕЦ: Тогда возникает тот класс историй, которые мы называем модельными. Как правило, они довольно схематичны. Как и притчи, приводимые религиозными наставниками, они существуют именно для того, чтобы помогать думать совсем о других вещах.

ДОЧЬ: Хорошо, но пока ты не перешел к моделям, я хочу отметить, что истории про улиток и деревья – это также истории о тебе и обо мне, во взаимосвязи. К историям, которых ты не рассказываешь, я восприимчива не менее, чем к тем, которые ты рассказываешь, и изо всех сил пытаюсь читать между строк. Ну а теперь ты можешь рассказать о моделях или даже историю про Кевембуанггу, если хочешь. Тут беспокоиться не о чем, я уже ее слышала.

4. Модель «Структура vs Процесс» (ГБ)

Теперь, когда читатель получил представление о различии между Креатурой и Плеромой, нужно внести ясность в отношения между этим различием и такими концепциями, как «форма», «структура», «истина», а также такими концепциями, как «события» и «процессы».

В книге «Разум и природа» я предложил рассматривать события в биосфере – в мире ментального процесса – как взаимодействие двух факторов: структуры (или формы), с одной стороны, и процесса (или потока) – с другой. Или, точнее, как взаимодействие между элементами жизни, к которым относятся эти два понятия.

В книге «Бракосочетание Неба и Ада» Уильям Блейк утверждает: «Рассудок – это граница или внешний контур Энергии»[28], и мы можем нестрого уподобить его «рассудок» нашей «структуре», а его «энергию» – нашему «процессу», потоку событий, удерживаемому (сейчас и в ближайшем будущем) в определенных границах.

Блейк был современником Томаса Янга (1773–1829), который ввел в физику понятие и технический термин «энергия». Оксфордский словарь определяет этот термин так: «Одна вторая произведения массы тела на его скорость, возведенную в квадрат». Однако Блейк, вероятно, ничего не знал об этом определении. Для него энергия была скорее подобна страсти или духовной силе. Язык подшутил над нами, и более старое словоупотребление[29] слилось с узкотехническим физическим определением, породив такие абсурдные понятия, как «психическая энергия». А концепция физической энергии стала прокрустовым ложем по отношению к таким вещам, как бодрость, возбуждение, мотивация и эмоции. Фрейд дошел даже до того, что принял закон сохранения энергии в качестве метафоры, объясняющей определенные аспекты человеческой жизнеспособности. Он думал об этих вещах в грубых количественных терминах, воображая что-то вроде «бюджета психической энергии».

Модель взаимодействия структуры и процесса лежит в основе значительной части аргументации этой книги, поэтому чрезвычайно важно понять как отношения между этими понятиями, так и проблемы их описания.

Модель полезна в нескольких аспектах. Во-первых, она предоставляет достаточно схематичный и точный язык, позволяющий изучить отношения внутри моделируемого явления при помощи сравнения их с отношениями внутри модели. Как правило, западные языки плохо пригодны для обсуждения отношений. Мы начинаем с приписывания имен отдельным частям, после чего отношения между частями приобретают вид предикатов, обычно приписываемых только одной из частей, а не всем (двум или более), участвующим в отношениях. Поэтому нам требуется точный язык описания отношений, чему модель иногда способна помочь. Такова первая задача модели.

Вторая задача модели проявляется тогда, когда терминология описания отношений уже есть, – модель помогает формулировать вопросы. Тогда можно рассматривать моделируемое явление, имея конкретные вопросы, – и, возможно, получить ответы на них.

Наконец, модель может стать инструментом сравнительного исследования феноменов из различных областей. В первую очередь, инструментом абдукции (см. Глоссарий), извлекающим из феноменов различных областей то, что в них есть общего.

Чтобы прояснить некоторые аспекты модели «Структура vs Процесс», я использую эти концепции для описания примера, взятого из специфической экологической ниши. Далее я попробую исследовать формальные сходства и различия между этим примером и феноменами обучения различных уровней, социальными процессами формирования характера и т. д.

Ниша, которую я выбрал для этой первой попытки, – это условное человеческое жилище, включающее жильца, имеющего некоторую личную историю, домашний обогреватель с термостатическим управлением и окружающую среду, случайным образом отбирающую тепло у системы.

Я выбрал этот частный пример потому, что отношения внутри него хорошо знакомы большинству читателей, хотя лишь немногие смогут нарисовать схему отопительной системы собственного дома. За исключением профессионалов, мы мало знаем о количественных характеристиках теплоизоляции, мощности обогревателя, запаздывании срабатывания переключателей термостата и т. д. Однако мы знаем о циркулярности причинно-следственных цепей в таких системах. Таким образом, это, вероятно, самый простой из знакомых примеров, иллюстрирующий то, как в самокорректирующихся системах можно обнаружить совместную работу структуры и процесса. Дом с термостатическим управлением особенно интересен тем, что содержит цифровую (дискретную) систему вида «ВКЛ/ВЫКЛ» для управления непрерывно изменяющейся количественной величиной, называемой температура.

Мы начнем со знакомого предмета, находящегося на стене гостиной. Он называется узел настройки термостата. Благодаря этому узлу жилец дома имеет больший контроль над своей нишей, нежели птица над своим гнездом или долгоносик над мягкой тканью под корой дерева, где он обитает.

Узел настройки – это маленькая коробочка, снаружи которой находится обычный термометр. По этому термометру жилец может узнать температуру в непосредственной близости от узла настройки. Этот термометр никак не воздействует на отопительную систему дома, разве что через жильца, когда тот видит показания термометра.

Та же маленькая коробочка содержит еще один термометр, который обычно не виден. Этот термометр – пластинка, сделанная из двух металлических полосок, склёпанных вместе. Эти полоски сделаны из разных металлов с сильно различающимися коэффициентами теплового расширения. В результате, когда эта пластинка нагревается, она изгибается, и степень этого изгибания говорит о температуре в данный момент. Сгибаясь и разгибаясь, биметаллическая пластинка (являющаяся одной половиной электрического контакта) либо замыкает электрическую цепь, включающую обогреватель, когда температура падает ниже одного уровня, либо размыкает ее, когда температура поднимается выше другого уровня, что выключает обогреватель[30].

Это устройство – биметаллическая пластинка – не занимается измерением температуры по шкале Цельсия или Фаренгейта, как это делают обычные термометры. Оно сравнивает актуальную температуру с верхним и нижним пороговым значением, задаваемым жильцом. Он может «настроить» термостат, поворачивая маленькую рукоятку. Когда он поворачивает эту рукоятку, он приближает или удаляет вторую половину электрического контакта от конца биметаллической пластинки, и, соответственно, изменение состояния электрической цепи будет происходить при большем или меньшем значении температуры. Тем самым поворачивая рукоятку, жилец изменяет пределы, между которыми температура может варьироваться без изменения состояния электрической цепи, разом перемещая оба пороговых значения вверх или вниз по температурной шкале.

На рукоятку обычно нанесена стрелка, указывающая на шкалу (в градусах Цельсия или Фаренгейта), которая показывает среднюю температуру, вокруг которой якобы флуктуирует термостатическая система. Это показание обманчиво, поскольку создает впечатление, что работой термостата управляет эта средняя температура. На самом деле термостат ничего не знает об этой средней температуре, а его работой управляют верхнее и нижнее пороговые значения. Можно даже сказать, что когда температура дома находится между пороговыми значениями, она не управляется. Другими словами, такая система «активизируется ошибкой», как говорят инженеры, хотя стрелка, находящаяся на регулировочной рукоятке, внушает мысль, что система «активизируется целью». Эта маленькая эпистемологическая ложь, эта фальсификация способа представлять знание характерна для всей нашей культуры с ее упором на достижении желаемого.