Титановая бабочка

Бабочка. Клятва Гиппократа

Иду, как всегда, на смену, насвистывая детскую песенку про бабочку и воробья. Хотя настроение ни к черту. Тучи над Эгером сгрудились злой толпой и вот- вот готовы разразиться бранью грома, молний, а потом и поплакать дождем обид. Они точно передают мое состояние. О, оно вызвано и плохой погодой, и нервным утром. Голова моя уже месяц ощущает странное вращение, будто земля под ногами превратилась в юлу. Но нужно бодриться. На заводе меня знают, как Бабочку. Такое милое и легкое насекомое, которое порхает на крылышках и не знает бед. У меня же две проблемы. Первая – я плохая мать. Вторая – я плохая жена.

– А вот и наша Бабочка! – весело кричит мне Стрекоза.

Да, так получилось, что мы имен друг друга не называем. Даем себе глупые клички, которые не передают наш внешний вид или внутренний мир.

– Не ори так, а то сейчас сбегутся сумасшедшие, – хихикаю в ответ.

Стрекоза всегда умеет поднять мне настроение одним своим видом.

– Ну что? – вопрошаю у напарницы. – Смена была спокойной?

– На заводе нормально все, – махнула рукой подружка. – А вот в больнице проблемы. Дорогуша хочет увольняться. У человека – подавленное состояние.

– Оно у него всегда такое.

– Ну пойди, поговори ты. У него на лице написано, что либо он сбежит от нас, либо с прыгнет с моста.

– Черт возьми! – ругаюсь на разные голоса, выкладывая всю палитру эмоций, вкладывая вещи в шкафчик. – Чтоб ты съел!

Дорогуша – наш единственный хирург, который занимается протезами, суставами, титановыми костями. Конечно, если он пропадет, пострадает большая часть населения. Мы живем в жестоком 3.156 году. После войны с машинами каждый второй, если не первый – инвалид. А еще раньше автоматизированный труд снова становится человеческим. Конечно, уровень травм серьезный.

– Дорогуша, привет! – торопливо заскакиваю в кабинет врача. – Как дела?

– Привет…

По суженым зрачкам мужчины понимаю, что он принял сольду. Это вещество, которое поднимает настроение на несколько часов, потом лекарство от депрессии вызывает страшное похмелье. Но самое опасное – это привыкание к сольде.

– Зачем ты выпил эту штуку?

– Ты волнуешься за меня? – с усмешкой спрашивает коллега.

Но я не успеваю ничего ответить. Меня резко ведет в сторону против моей воли. Такое бывало и раньше, но дома, когда коллеги не видят. Теперь же падаю на глазах у Дорогуши. Прихожу в себя на кушетке.

– Что с тобой? – строго спрашивает хирург- протезист.

– Да так… не выспалась просто. Обычное дело.

Он не дает мне встать. Проникновенно смотрит в глаза, словно хочет разглядеть что- то на дне моих зрачков.

– Давно ты в обмороки падаешь? – его рука впивается в мое плечо.

– Неважно! – отбиваюсь от него и привстаю на жестком ложе. – Мы сейчас должны обсудить твое состояние.

Чтобы хоть как- то держать в состоянии работать последних дееспособных, на каждом заводе держат таких, как я. Мы – вопипы – врачи общей практики и психологии. Бегаешь по участку, как укушенная стаей диких пчел, следишь за состоянием других. Сутки через двое. Помимо меня есть еще Стрекоза и Мотылек.

– У меня все по- прежнему, – Дорогуша стискивает пальцы на руках до красноты.

– Зачем тогда поднимаешь себе настроение искусственно?

– Послушай, Бабочка, тебе нехорошо. И я это вижу невооруженным глазом.

– Да что ты там видишь…

– Ты сегодня завтракала?

Простой вопрос вызывает мурашки, которые на секунду захватывают мою кожу между лопаток. У меня давно никто таких вещей не спрашивал. Я живу для других. Не для себя.

– Да, – отвечаю нетвердо. – Ты от темы не уходи.

– Ты не завтракала. Я это вижу. Ты совсем бледная.

Дорогуша игнорирует мои лекции про психическое состояние. Он достает свой чемоданчик, вынимает два бутерброда и термос.

– Поешь, пожалуйста, – он не приемлет отказа.

– Что ты начинаешь!

Мы, на самом деле, с врачом видимся редко. В случае травм на заводе я помогаю остановить кровь, обработать раны. Потом пострадавшие сами идут к Дорогуше, если им нужно заменить кость, сустав, конечность. Хотя мне тоже два года назад понадобилась новая коленная чашечка. Тогда мы познакомились с Дорогушей ближе. Все его прозвали так, потому что его услуги дорогие. Но тогда мне помогли, собрали продуктовые карточки всем миром.

– Я расскажу тебе, что со мной не так, если ты позавтракаешь.

Синие глаза с сизыми, словно мраморными, лучиками смотрят настойчиво.

– Да я не голодная. И вообще!

Хочу встать, но головокружение предательски прибивает меня к кушетке. Хирург сердито сопит, садится рядом и начинает чуть ли не силком запихивать в меня еду. Человеку с сильными руками, строгим видом и бородой сложно отказать.

– Я тебя не выпущу, – угрожает он. – Будешь сидеть под замком.

– По какому праву? – будто бы сержусь.

– Заберу тебя с сыном у твоего непутевого мужа.

Только сейчас понимаю, что Дорогуша левой рукой подает мне бутерброд, а правой обнимает за плечо, очень тепло и ласково. Как давно меня никто не обнимал.

– Ты чего? – бросаю вопрос в его лицо, которое зависает перед моим в сантиметре.

– Я уже давно принимаю сольду, – шепчет врач. – У меня на это есть несколько весомых причин.

Вырываюсь из заботливо- железной хватки.

– Богларка! – он называет мое настоящее имя, словно это заклятие.

Но я закрываю за собой дверь, бегу на дрожащих ногах. Хорошо… скажу правду… под Новый год Дорогуша признался мне в любви. Конечно, мне теперь тяжело с ним общаться. Не знаю, с какой стороны подойти к этому странному человеку.

– Ну- ка, что тут у нас? – работа отвлекает меня.

Осматриваю очередного работягу, который пришел в цех с кашлем. Его хрипящее дыхание выдает большой стаж курильщика, давнюю астму. Приходится вслушиваться в скрип легких особенно чутко. Нет, слышу, как влажные камни ворочаются в бронхах.

– Голубчик, иди домой срочно! – торопливо выписываю ему антибиотик. – У тебя – бронхит.

Следующий этап моей непростой жизни – отговорить женщину от суицида. Она стоит на стреле своего крана, неловко размахивая руками.

– Муж бросил – это не приговор! – кричу ей. – Ромашка! Я знаю твоего Козлика. Он форменный козел. Считай, что ты стала свободной!

– Я люблю его! – вопит сумасшедшая.

– А детей? Детей любишь? – я почти подползла к самоубийце.

– Конечно, – она оглядывается на меня.

Самый страшный момент. Так уже двое смотрели на меня, стоя вполоборота. Все равно прыгали.

– И с кем же дети останутся? Агнешка совсем маленькая. Как она будет без мамы?

Ромашка роняет слезы.

– Моя мама когда умерла, я думала… – давлю на душу женщины сильнее. – Я думала, что мое сердце остановится… Ну куда же ты собралась?

Удается ухватить работницу за руку. Она ревет, опустив бритую голову мне на плечо.

– Хочешь чай? – всегда важно переключить внимание после слезного катарсиса.

– Да, – кивает несчастная.

И сама же помогает мне спуститься. Моего запала хватило только для того, чтобы взобраться к ней. В глазах темнеет, ноги подкашиваются. Мне тоже нужен чай… так уж и быть, с сахаром. Вспоминаю прожигающий взгляд Дорогуши. Ладно, я поем! Беру суп. Желудок сводит от того, что в нем давно не было горячей еды.

– Здравствуйте, прекрасные леди!

К нам подсаживаются хохмачи. Это те еще занозы в теле общества. Обычно это инвалиды, которые не могут и не умеют работать. А кушать- то хочется… вот они ходят по столовым, травят анекдоты, байки, иногда даже предлагают интимные услуги. Я обычно не всматриваюсь в лица этих товарищей. Но голос одного из них, вязкий, терпкий, яркий, затягивает меня в воспоминания детства. Я сидела перед телевизором и смотрела кулинарное шоу с веселым и обаятельным Золтаном Диабасси. И слышала этот голос…

– Чего нужно? – строго спрашивает хохмачей Ромашка.

– Да пару комплиментов хотели сделать.

Напарник у Золтана грустный и тихий, не похож на горящего желанием распыляться перед дамами. Ромашку еще бьет дрожь истерики. Я тоже вся – в копоти, с порванной рубашкой, левый протез мой помялся еще сильнее.

– Разве не видно, ребята, что нам не до комплиментов? – задаю разумный вопрос.

– Видно, что вам нужно поднять настроение, – активный собеседник звенит струной менестреля.

– Валите, пока я охрану не позвала, – истеричный настрой рабочей прорывается и здесь.

– Девушка… ну что ж вы такая негативная.

– Ладно… держите талончик, только идите с миром, – отрываю от сердца продуктовую карточку.

В конце концов, большинство хохмачей стали такими не по своей воле. Они воевали, но проиграли в своей битве за достойную жизнь. Или слишком критично болеют, поэтому их не берут на работу. Чудо, что я сама не хожу от стола к столу с протянутой рукой. У меня стоят два искусственных ребра и колено, кисть руки – из металла, еще куча хронических болезней. Но я работаю…

– Чуть не прыгнула с крана, но передумала сама, вспомнила про детей.

Передаю Ромашку нормальному психологу в больнице. Потом ноги сами несут меня в кабинет Дорогуши. Нужно убедиться, что он живой. Ценный специалист сидит, скрючившись, и трясётся в судорогах похмелья после сольды. Устраиваюсь рядом, ставлю ему капельницу с физраствором.

– Я могла бы тебе всадить своей крови, – держу дрожащее холодное плечо, чтобы из вены не выскочила игла. – Но ты прав… со мной все не так. У меня анемия.

Лучшее средство от ломок после сольды – кровь второй группы и положительного резус- фактора. Не знаю почему: так далеко не заходила в своих познаниях. Но при отсутствии оной можно перелить любую кровь или соленую воду.

– Спасибо, – стонет сквозь волны спазмов коллега.

– Это моя работа.

Этот день не хочет меня щадить. Когда возвращаюсь домой, вижу, как у мусорки двое бьют третьего. Он совсем худой и слабый. Видимо, падальщики не поделили территорию.

– Эй, вы! – грожу мужчинам своим протезом,

На самом деле, он хлипкий, но выглядит внушительно. Падальщики ретируются, горя голодными глазами. Я переворачиваю стонущего человека на земле. И замираю. Его успели и ножом порезать. В худом лице признаю того самого молчаливого напарника хохмача.

– Где ты живешь? – спрашиваю его, заваливая несчастного себе на плечо.

С трудом добредаем до заброшенного строения. Так в условиях антисанитарии и помогаю бедняге.

– Вас нужно проводить, – настаивает бывший ведущий Золтан. – Бабочка, вы совсем бледная.

– Спасибо.

Для меня это удивительно… посторонний человек ведет себя так сочувственно. Да, я спасла товарища, но про хохмачей говорят, что они совсем пропащие люди.

– Я вас узнала. Вы Золтан Диабасси?

На лице мужчины проступает краснота сквозь щетину.

– Зовите меня, как все… Дурачком, – заявляет он. – Я уже давно не фонтан, не фейерверк и не Золтан.

Дома устало валюсь на диван прямо в одежде.

– Сколько раз повторять? – в дверях появляется Роднуля. – Снимай куртку!

– И тебе привет, любимый.

Муж смеривает меня сердитым взглядом. В комнату влетает мой Милашка и с разбегу падает на меня.

– Мамуня! – счастливо пищит он.

Моя жизнь идет на новый виток раковины, из которой грозит своими щупальцами серая повседневность. Ночью меня опять связывают колючей проволокой воспоминания о войне. Боевые действия до сих пор живут в моей голове. Мне снится, как я встаю из окопа, чтобы втащить в убежище молоденького солдатика, но робот- пулеметчик убивает его раньше, чем я успеваю дотянуться до парнишки. Просыпаюсь от того, что во мне выпускает свои ледяные иглы ужас. И не могу уснуть.

– Опять не спишь, – бурчит сонно Роднуля.

Отворачивается от меня к стене. Он хороший, когда у нас все нормально. Но, к сожалению, с появлением Милашки приятных моментов в жизни все меньше. Все чаще я слышу претензии, сетования и проклятия. Хотя казалось бы… дитя – это чудо, счастье, нежность. Иногда завистливо слежу за рабочими, которые ласково обнимают своих дочерей и сыновей, перед тем как сдать администратору детского сада. Неизвестно, откуда берется трепет в этих словно вытесанных из камня людях.

– Я устал от того, что он постоянно кричит! – Роднуля добавляет ноты агрессии в наше семейное утро. – Родила абы что!

Потом муж закрывается на кухне. Его коронный трюк от семейных невзгод. Я сама справляюсь. Одеваю ребенка, стараясь не психовать. Иногда просто не хватает спокойствия со стороны второй половины. Хотя бы этого.

– С тобой он всегда орет! – любимое обвинение мужа.

Да, я знаю, что я плохая мать и плохая жена. Оттащив в детсад свое большеглазое и кричащее сокровище, бреду домой. Останавливаюсь у магазина. Дома нет овощей, а нужно варить суп. В кармане еще лежит оплата за прошлые смены.

– Нужно охлебить два талона, – прошу продавщицу.

Третий оставляю при себе. Да, я мало ем, иногда даже голодаю, потому что собираю нашу продуктовую валюту. она нужна на врачей для Милашки. Каждый месяц его смотрят неврологи, ставят специальные капельницы, пока больше ничего не могут сделать.

– Ну привет, – за моей спиной звучит бархатный голос.

– И тебе не болеть, – автоматически отзываюсь.

Только потом поворачиваю голову.

– Я чувствую, тебе стоит зайти ко мне после магазина, – это Дорогуша.

– Почему?

– Посмотри, – он наклоняет голову на бок, указывая взглядом направление.

Опускаю вниз глаза. О нет! Шарнир, связывающий кисть и искусственное запястье выпал, я даже не заметила из- за истерики Милашки. Заливаюсь краской стыда, закрывая продуктовым пакетом свое уродство. Чувствую себя, как в первый день после ампутации. Тогда мне казалось, что все смотрят на мой обрубок.

– Идем, – шепчет Дорогуша.

Забирает мою поклажу, но встает слева, обхватывает мою руку чуть выше сломанного протеза, защищая меня от лишних взглядов. Оказывается, коллега живет совсем рядом с заводом и держит дома мастерскую. Он усаживает меня на стул, сам устраивается напротив на мелком табурете.

– Я так и думал, самый дешевый, – говорит вполголоса мастер, снимая изношенную кисть. – Интересно, отчего его так повело?

– Эээ… я в сентябре не аккуратно подняла станок, который придавил рабочего.

– Что?! – Дорогуша хмурит брови. – Бабочка! Ты же могла надорваться!

– Я не думала об этом.

– Как всегда…

Только сейчас, когда врач осторожно, почти ласково надевает мне искусственную конечность, понимаю, какие у Дорогуши красивые и пластичные пальцы. Свои. Он полностью цел и невредим.

– Я еще не копила на новый, – смущенно бурчу.

Но титановая рука именно такая, о какой мечтала. Черная, матовая, без смешных шарниров.

– Это экспериментальный, – отвечает мужчина, включая свой шедевр. – Я сейчас делаю заказ для армии. Здесь усиленные пневмо- суставы и реакция на импульс ускоренная.

Судорожно соображаю, сколько за такую радость придется отдать талонов.

– Поэтому бесплатно, – заканчивает свою речь Дорогуша.

– Что?

– Бесплатно. А ты потом мне расскажешь, что понравилось, что улучшить. И аккуратно с ним. Он может кочергу переломить, поэтому хрупкие вещи и чужие конечности в нем не сжимай.

– Дорогуша… я… ну прости, что вчера огрызнулась. И вообще… прости…

Именно сейчас стоит сказать что- то хорошее, доброе, нормальное, но мой словарный запас почему- то иссяк. Хорошо, что собеседник у меня не дурак – понимает, о чем я.

– Ну, если что… ты теперь знаешь, где я живу.

Его мраморные глаза сейчас, наоборот, кажутся серыми с синими крапинками. Они глядят многозначительно. А рука врача все еще держит меня за протез, словно он вот- вот хочет поцеловать титановую кисть. По моему загривку снова крадутся мурашки.

– Это ужасно… – опускаю взгляд. – Я замужем… у нас ребенок…

– Я в хорошем смысле… если что, я рядом. Слышишь?

Этой ночью меня терзают снова видения из прошлого. Вижу во сне, как нашу роту окружило полчище гидравлических пауков. Я тогда встала, закрывая собой проход. Хотела выиграть время для живых людей. Я знала, что пауки запрограммированы щадить женщин. Но видимо, один был сломан. Он выстрелил мне в грудную клетку. Снаряд был такой мощный, что бронежилет не смог удержать всю ударную силу. Я пришла в себя уже в палате.

– Вы что- нибудь чувствуете?

Видела, словно в расфокусе, и слышала все отдаленно… рядом сидел молодой медбрат. Даже во сне его черты неуловимы.

– Я хотела умереть, – прошептала я, облизывая сухие губы.

– Ну, значит, не в этот день.

– Как вас зовут? – после наркоза я соображала плохо.

– Василек, – его рука держала мою и стала еще горячее.

– А я Лютик…

Тогда мы с незнакомцем поцеловались. Это был самый нежный поцелуй в моей жизни. Возможно, потому что все происходило сквозь толщу наркоза.

– Да хватит со своим Васильком миловаться! – толкает меня Роднуля.

– Прости. Это было давно и неправда.

– Но вспоминаешь до сих пор…

И хотела бы найти медбратика, соратника по непростому делу. Когда я окончательно пришла в себя, рядом уже никто не сидел. Я себе выдумала Василька с широко распахнутыми глазами и мягкими губами. Нет такого человека в природе…

– Какого хрена он вечно орет? – утренняя симфония в исполнении сына и мужа начинается спозаранку. – Его же лечат! Разве нет?

– Не хочу в сад! – Милашка трясет ногами так, чтобы я не смогла натянуть ему колготки насильно.

Шандор психует и швыряет свою сумку так, что из нее вылетают документы. Черные глаза супруга искрятся праведным гневом. В такие минуты я даже немного боюсь его, как в детстве своего отца. Продолжаю бороться с гипервозбудимым Мартоном. Роднуля отрезвляет сына подзатыльником. Теперь маленький человечек ищет утешения в моих объятиях. Но мне некогда спасать детскую душу.

– Привет, Бабочка! – Стрекоза трясет меня за руки и замечает мою обновку. – Да наконец- то! Ой, какой классный! А сильный?

– А то, – хвастливо сжимаю в протезе эмалированный ковш.

– Да уж… – ежится сменщица. – Дорогуша превзошел себя. Он там, кстати, опять под наркотой пришел. Присмотри, пожалуйста.

А вот и повод поговорить с врачом. Он только входит в состояние похмелья. По его лицу идут судороги, но тело пока слушается.

– Прекращай, пожалуйста, – сержусь на коллегу.

Сегодня мне не дали физраствор. Такое бывает. Приходится выкачивать несколько кубиков крови у себя и всаживать идеальную сыворотку от сольды мужчине.

– Что ты делаешь? – стонет он.

– Я давала клятву Гиппократа, – у меня кружится голова после процедуры. – Похмелье может тебя доконать…

Жду, когда Дорогуша придет в себя окончательно.

– Не стоило тратить на меня кровь, – говорит он мрачно.

– Физраствора нет.

– Спасибо…

Жду, когда пациент придет окончательно в себя. Конечно, первым делом он кивает на свой подарок:

– Как протез? Слушается?

– Да так. Я неумеха просто. Сегодня испортила кастрюлю утром и порвала детские колготки.

Вспоминаю злое лицо Роднули. Сейчас уже утренние события кажутся анекдотом.

– Почему же неумеха? – весело спрашивает мастер. – Ты просто усердно выполняешь задачи.

Нервное начало дня находит выход в немного истеричном смехе. Дорогуша тоже хохочет. Потом выдает мне пачку капсул.

– Что это? – удивляюсь еще одному подарку.

– Это от анемии.

– Не надо.

– Возьми, пожалуйста. Это плата тебе, как испытательнице.

– Скажешь тоже..

Встаю, но врач все равно засовывает в мою медсумку витамины.

– Я спросил твой диагноз у Милочки. Так что не увиливай. Идем, я тебя провожу, пока ты нигде не упала.

Дорогуша ниже Роднули. Возможно, поэтому кажется более широкоплечим. Мне становится неловко, что сравниваю чужого мужчину с мужем. Дома перед сном ставлю титановую кисть на подзарядку. В гнезде для обрубка моего запястья вдруг нащупываю какую- то геометрическую фигуру. Изучаю в ярком свете лампы неровность поверхности. Это гравировка в виде сердца. Мурашки теперь забираются мне под кожу, заставляя испытывать что- то давно забытое под слоем пыли прошлого.

– Как ты ничего не заплатила? – муж нервничает, наконец, заметив мой слишком дорогой протез.

– Это экспериментальный.

Роднуля характерно трет переносицу, закрыв глаза. Не верит мне. Потом отравляет фирменным ядовитым взглядом. Следующие трое суток он со мной не разговаривает. Я не могу нормально отстоять свою честь. Протез, конечно, не экспериментальный. Не будет же Дорогуша оставлять солдату послание в виде сердечка. Да и каждый раз, как вспоминаю его синие глаза, начинаю краснеть.

– Что ж… судя по анализам, у нас две новости… – невролог изучает длинные листы.

– По классике: хорошая и плохая? – интересуюсь устало.

– Возможно. Первая новость… мы не от того лечили.

Вздыхаю, представляя, как будет орать Роднуля.

– Вторая состоит в том, что нужна операция. Врач торопливо и загадочно пишет свои закорючки в направлении. Читаю предписание на улице и чуть не падаю то ли от того, что ухает мое сердце, то ли от того, что уровень железа еще слишком низкий… Операция в Будапеште.

– Волшебно! Шедеврально! – муж бушует вместе с бурей за окном. – Лечили не от того. А ты куда смотрела? Ты же тоже врач!

Чувство вины – мой верный спутник – ворочается холодной змеей в груди, под титановыми ребрами. Милашка перевозбужден от криков. Начинается привычная котовасия. Я в тысячный раз слушаю, что наш сын больной выродок, а я не умею обращаться с детьми.

– Я, вообще, не уверен, что Мартон от меня! – Роднуля выходит на новый уровень агрессии и обвинений.

Брошенная фраза страшнее гранаты. Она рвет мне сердце. Протез, сынишка, дождевик – все, что мне нужно. Я бегу к Мотыльку сквозь стену дождя, прижимая правой рукой плачущего ребенка. Но у сменщика в гостях – любовник.

– Прости… но… – виновато улыбается врач.

– Ладно. Ничего.

На самом деле, мы с Мотыльком не очень дружны. Борюсь с ветром по дороге на завод. Там Стрекоза. Она может дать ключи от своей служебной квартиры.

– Мадам! – слышу крик сквозь сумасшедшую стихию.

– Нет, нет! – отбрыкиваюсь от рук незнакомца в плаще.

– Бабочка? Ты? – это снова Дорогуша.

– Да мы тут…

Не знаю, какое придумать оправдание безумному поступку. Хирург забирает Милашку под свой плащ, ведет меня под локоть. У себя дома он суетится, выдает нам сухую одежду, набирает ванну для Мартона, мне ставит таз горячей воды с горчицей.

– Пока так, – объясняет хозяин дома- мастерской. – Потом тоже примешь ванну.

– Я искупаю Милашку! – мне неудобно загружать Дорогушу своими проблемами.

– Сиди! Занимайся собой! – его взгляд снова осуждающий. – Мартон, мы же с тобой справимся? А? Мы же мужики!

– Справимся! – сын доверчиво идет на руки к моему коллеге. – Мы мужики!

Слышу, как они веселятся, плещут воду. Смотрю на свои синие ноги в тазике. Размышляю, ищет ли нас Роднуля.

– Так, герой, сейчас будет чай!

Врач усаживает моего сына в махровом полотенце. Ставит нам по чашке, источающей чайный и малиновый ароматы. Сам занимается ванной для меня. Быстро опрокидываю напиток в себя. Прячусь от возможных расспросов в ванной. А когда выхожу, понимаю, что Милашка разболтал все сам.

– Иди, выпей еще чаю, – бросает хозяин дома мне через плечо. – Я сейчас приду.

Закрывает передо мной дверь в спальню. Но я все равно слышу, как мужчина говорит тихо моему мальчику:

– Ты не выродок. Ты герой. Слышишь?

Стыд, обида, жалость к себе и сыну выливаются горячими слезами. Пытаюсь удержать предательские реки, но они так долго копились внутри, что похожи горные потоки. Дорогуша молча обнимает меня, тихо сев рядом.

– Почему ты так долго терпела? – спрашивает он, когда мои рыдания становятся слабее.

– Я сама виновата.

– Не виновата ни капли.

Сидим в состоянии затяжной паузы. Мне даже кажется, что время застыло вместе с новым полком мурашек, которые захватили все пространство внутри груди. Теплая мужская рука впервые за всю мою жизнь касается моего лица, чтобы утереть соленые реки слез.

– Как ты нас увидел под дождем?

– Да просто захотелось внезапно посмотреть в окно. И я заметил, что бежит женская фигура с ребенком на руках. Я же тоже давал клятву Гиппократа. Я тоже привык всех спасать.

Сворачиваюсь клубком рядом с Милашкой на кровати. Звуки бури уже не кажутся такими страшными и холодящими душу. Наоборот, они звенят симфонией, несущей единственное правильное решение.

Дорогуша. Хватка любви

Утром в доме слишком тихо. Странно, ведь у меня заночевали Бабочка и Милашка. Такие гости должны быть шумными. "Наверное, еще спят", – решаю я и двигаюсь максимально тихо. По лицу женщины, словно выточенному из слоновой кости, было видно, что она надорвалась окончательно. Теперь Богларке нужно хорошо отдохнуть. Все равно мнусь перед дверью спальни, где спит мое сокровище, моя тайна и ее дитя. Вот бы остаться с ними на весь день. А на кухне нахожу завтрак и записку.