Огонёк. Повесть

Через пару минут Владимир Морозов уже стоял на верхней палубе перед боцманом. К чести дедушки следует заметить, он сразу признался боцману в своём обмане и попросил убежища от грозящей ему смертельной опасности. Боцман хмуро выслушал, внимательно посмотрел в глаза русскому беглецу и, сочтя, видимо, что тот не лжёт, велел отвести его в небольшую каюту на корме. Судьба настоящего Клауса Мюллера осталась неизвестной, и потому боцман приказал Хопке на свой страх и риск до конца рейса считать русского Мюллером, а правду утаить от капитана.

«Schwalbe» вскоре отчалила и, оправдывая своё имя, резво набрала ход в юго-западном направлении.

С самого начала путешествия судьба без устали улыбалась дедушке. Оказавшись на «Schwalbe», он готовился сойти на берег в Констанце или в Варне. Однако турбоэлектроход устремился прямиком к Босфору, а вскоре дедушка узнал всё от того же Хопке, что на всём пути до Германии планируется только один заход в порт. И этим портом была Венеция. Более идеального варианта он представить не мог. Дело в том, что Владимир Морозов в качестве конечного пункта своего путешествия сразу выбрал Эрленбах, симпатичный городок на берегу Цюрихского озера. Там жил старинный друг его отца и преуспевающий коммерсант Вильгельм Кнаубе. Правда, связь с ним прервалась более двадцати лет назад, и никто не знал, жив ли он вообще. Если Кнаубе в добром здравии, то ему должно было быть лет шестьдесят или около того. Из рассказов отца Владимир составил представление о Вильгельме Кнаубе как о человеке, живо интересующимся наукой и обладающим приличным состоянием. Венецию и Эрленбах разделяли не более пятисот вёрст пути, практически, рукой подать. Хопке принёс из корабельной библиотеки большой цветной атлас, и пока «Schwalbe» стремительно шла по Чёрному и Адриатическому морям, дедушка детально изучил дорогу в Эрленбах, выбрав самый короткий маршрут через Больцано.

Когда подошли к Венеции настолько, что стали уже видны стаи голубей над площадью Сан-Марко и знаменитый силуэт колокольни Кампаниле, Владимир одел матросскую форму, которую принёс всё тот же Хопке. Смешавшись с командой, он сошёл на берег. Пройдя контроль по паспорту Хопке, дедушка вернул документ одному из матросов и тотчас двинулся в северо-западном направлении. В одном из трактиров ему удалось выменять карманные часы Павелъ Буре, давнишний подарок отца, на пять никелевых монеток достоинством в две лиры каждая. Половину этой суммы он сразу потратил на старый спальный мешок и пару лепёшек. Найдя дорогу на Больцано, дедушка с лёгким сердцем отправился в путь. С самого начала, как только стало известно об остановке в Венеции, он мечтал совершить пешее путешествие по здешним местам подобно юному Жан-Жаку Руссо. К слову сказать, другого варианта его финансовое положение и не предполагало. Маршрут пролегал в сельской местности вдоль горных долин, по зелёным лугам через быстрые холодные реки с тяжелой водой млечного цвета, под синим небом, обрамлённым белоснежными вершинами альпийских гор. Владимир ночевал там, где его заставала ночь, а питался хлебом с водой и овечьим сыром, купленным у пастухов, благо, все они понимали по-немецки. Прошла неделя, и впереди, наконец-то, показалась голубая полоса Цюрихского озера. Спустя ещё два дня пути по северному его берегу дедушка оказался в Эрленбахе.

Вопреки ожиданию Вильгельм Кнаубе принял дедушку весьма радушно, даже невзирая на его, мягко говоря, потрепанный вид. Первым делом ему предложили горячую ванну. Когда дедушка привел себя в порядок, Вильгельм уже с нетерпением ждал его у накрытого стола. За ужином они разговорились, и Владимир выяснил, что Кнаубе владел двенадцатью сыроварнями в разных частях Швейцарии. Кнаубе в свою очередь с живым интересом выслушал дедушку и буквально засыпал его вопросами. Когда он узнал, что Владимир Морозов являлся ведущими специалистом Московского института экспериментальной биологии в области вирусологии, глаза его округлились от удивления. Он тут же поделился своей мечтой. Оказалось, весь последний год Вильгельм Кнаубе всерьёз обдумывал план создания собственной лаборатории. По его мнению, она должна была поднять контроль качества его сыров на самый высокий уровень и помогла бы в создании новых сортов. Они принялись обсуждать перспективы, разные тонкие нюансы, и не заметили, как пролетело целых три часа. На следующий день Вильгельм Кнаубе сделал дедушке деловое предложение, предложив возглавить лабораторию. Дедушка с радостью согласился, поставив два условия: оснащение лаборатории самым мощным и современным оборудованием, а также устройство в том же здании жилой комнаты для его постоянного проживания.

Кнаубе без раздумий согласился и сразу развил кипучую деятельность. Первым делом он помог Владимиру с оформлением документов на жительство, и это далось совсем непросто. Из соображений безопасности дедушке решили сменить имя и фамилию. Так он превратился в Вилли Фроста. Затем Вильгельм принялся искать помещение под лабораторию. Вместе они остановили выбор на небольшом одноэтажном домике с мансардой на краю Эрленбаха. Место было тихим, а из окон открывался изумительной красоты вид на Цюрихское озеро. Но главное – дом находился на твердом скалистом основании, что являлось непременным условием для установки первого в мире коммерческого электронного микроскопа, который любезно согласилась изготовить специально для Кнаубе фирма Siemens. Каким образом дедушке удалось уговорить Кнаубе на столь дорогую покупку, осталось загадкой.

В свободное от сыров и молочных бактерий время Вилли Фрост собирался заниматься собственными научными изысканиями и получил на то согласие Кнаубе. Но всей правды ему дедушка не сказал. На вопрос Вильгельма о направлении его научных поисков ответил уклончиво и неопределённо. Нет, он не боялся быть неправильно понятым или показаться сумасшедшим, всего лишь твёрдо намеревался сохранить свою тайну, памятуя о старой, как мир истине: что знают двое, то знают все.

Вирусы – вот что по-настоящему интересовало дедушку. Невидимые властители мира, рядом с которыми даже бактерии оказывались гигантами, захватывали его воображение потенциальными возможностями. Скорее всего, их сотни тысяч видов, а, может, и гораздо больше. Пока дедушка знал едва ли несколько десятков. Большинство вирусов невозможно увидеть в обычный световой микроскоп, лишь несколько видов в подкрашенной среде. Но главная их особенность не в размерах, а в том, что они единственные бесклеточные создания на Земле. Поэтому некоторые коллеги дедушки отказывались считать вирусы живыми существами. Такое их мнение укреплялось также отсутствием у вирусов метаболизма. Им не требовалась еда, и размножались они уникальным способом самосборки. Дедушка имел собственное мнение о вирусах, отличавшееся от остальных. По его мнению, вирусы занимали место на границе живого и мёртвого. Обладая свойствами живой и неживой материи эти невероятно маленькие создания, представлявшие собой всего лишь набор нуклеиновых кислот в белковой оболочке, владели всем миром. Страшно сказать, они владели даже самим Сталиным. Старик Дарвин полагал, что всё разнообразие животных и растений появилось благодаря естественному отбору. Но лаборант Владимир Морозов мог существенно дополнить дарвиновскую теорию, ибо ясно понял значение вирусов для разнообразия видов. Подолгу работая в лаборатории, дедушка однажды ясно осознал внезапно открывшуюся удивительную правду: вирусы являются транспортом генетического материала. Одни вирусы, попадая в клетку животного или растения, быстро плодятся с помощью самосборки. Клетка раздувается, лопается и погибает. Однако же другие вирусы ведут себя иначе, они меняют генетическую информацию клетки. Таким образом обломки разных генов путешествуют по миру в вирусах и встраиваются в гены живых организмов. Если комбинация оказывается жизнеспособной, она закрепляется и продолжает эволюционировать. Подобно пчёлам, переносящим пыльцу с растения на растение, вирусы неустанно редактируют живые организмы словно подбирая подходящие пазлы. Они являются источником большинства мутаций. Гипотеза Владимира Морозова была схематичной, многое в ней оставалось неясным, например, из какого вещества состоят гены, какова их структура и многое другое. Но он не сомневался, что догадка его верна. После открытия дедушку две ночи мучила бессоница, а днём он ходил рассеянный и не мог думать ни о чём другом. Он один на всём белом свете обладал уникальным знанием. Мозг Владимира Морозова природа устроила таким образом, что большинство опытов ему даже не требовалось проводить физически. Он успешно устраивал умозрительные эксперименты, а затем повторял их в лаборатории и всякий раз убеждался, что ни разу не ошибся. Он ясно понимал, чему посвятит свою жизнь. Однако осуществление грандиозных планов дедушки откладывалось на неопределённый срок.

Дела у Вильгельма Кнаубе шли хорошо до осени 1939 года. Гитлер оккупировал Польшу и экономика Швейцарии медленно, но верно поползла к отрицательному балансу. Швейцарское правительство начало вводить карточки на отдельные продукты питания. Но всерьёз угрозу второй мировой войны по-прежнему мало кто воспринимал. Франция собиралась дать отпор бошам вместе с экспедиционными силами Великобритании. Конфликт ожидался коротким, и французы отправлялись на маленькую войну, как на праздник. Весной 1940 года Кнаубе вынужденно закрыл больше половины сыроварен. Они попросту остались без работников. Швейцарцы взяли оружие, которое по закону о мобилизации хранилось у них дома и отправились в свои воинские части. Дедушка тоже отказался отсиживаться в тылу. Кнаубе попытался остановить его, нажимая на тот факт, что управляющий его лаборатории не является военнообязанным.

– Что ж, – парировал дедушка, – нельзя в швейцарскую армию, пойду к англичанам. Я должен быть в гуще событий. А лаборатория сейчас всё равно никому не нужна. Законсервируй её, Вильгельм. Когда всё утихнет, я обязательно вернусь. И береги микроскоп.

Вильгельм Кнаубе не стал спорить, хоть и не понимал своего русского друга. Зачем он подвергает собственную жизнь опасности, когда можно переждать войну в Эрленбахе, занимаясь любимым делом? Кнаубе не мог получить логически верный ответ, поскольку не подозревал насколько искусным дискурсом руководствовался в своём решении Вилли Фрост. Правильность своего интуитивного решения дедушка, как всегда, проверил дискурсивным мышлением. Тонкая особенность последнего заключалась в стремлении к упрощению, а не к усложнению, как это делают многие. Вердикт не оставлял сомнений: путь к заветной цели Вилли Фроста не является прямой линией. И он направился во Францию. При нём был ремень с зашитыми золотыми швейцарскими монетами на приличную сумму, всё его жалование за год за вычетом расходов на еду.

Дедушка прилично поплутал по Франции, двигаясь с юга на северо-восток. Таким образом он обошёл оборонительную линию Мажино с тыла и девятого мая 1940 года оказался в городке Байель. Здесь располагались английские войска. Уже несколько месяцев они являлись участниками странной войны. Тут никто ни в кого, боже упаси, не стрелял. Артиллеристы в приплюснутых касках наблюдали за перемещениями немецкой техники по другую сторону огромного противотанкового рва и, казалось, не только не собирались стрелять по бошам, но даже боялись потревожить их каким-нибудь громким звуком. Каждое утро, как водится, начиналось с овсянки у дощатого сарайчика, на котором какой-то шутник написал «Даунинг стрит, 10». Дисциплина у англичан слегка расшаталась. Вилли Фрост относительно легко оказался в расположении части. Целых полчаса он прогуливался от полевой кухни до блиндажей, за которыми стояли орудия, пока, наконец, его не задержали. На допросе он подробно рассказал о себе и заявил, что хочет сражаться вместе с англичанами. Дедушке почти поверили и до появления чувства полного доверия поместили на гауптвахту. На рассвете началось немецкое наступление. Фрицы атаковали отнюдь не с востока, а с севера, просто обойдя все оборонительные сооружения. Можно спорить, какова разница между сильной спешкой и лёгкой паникой. В любом случае англичане начали спешно отступать. Поначалу отход походил на спасение бегством. Но продолжалось это совсем недолго. Все, кто мог держать оружие, встали под английские знамёна. Дедушку выпустили из-под ареста, и он принял участие в Дюнкеркском сражении на общих основаниях. Ему дали приплюснутую каску и винтовку Ли-Энфилд. Теперь он сходил за своего. В его полку кроме англичан было много примкнувших французов, бельгийцев, голландцев, евреев и поляков. Полк воевал почти до конца мая и несколько раз задал жару немцам. Но фрицы пёрли без устали и прижали британцев к морю в районе Дюнкерка. Ситуация выглядела безнадёжной, и все уже мысленно попрощались с жизнью. Однако случилось чудо. Гитлер остановил танки, решив, видимо, их поберечь. Он приказал добить англичан с воздуха. Но с другой стороны Ла-Манша на помощь к окружённым уже устремились сотни гражданских лодок и катеров. Из Дюнкерка дедушка отплыл на рыбацкой шхуне. С собой он вынес из-под бомбёжки богатые впечатления, знамя 42-го пехотного полка британского экспедиционного корпуса и контуженого лейтенанта Сайруса Уоррена, который командовал его взводом. Британская империя не осталась в долгу и сделала дедушке небывалый по щедрости подарок в виде паспорта.

Спустя полтора месяца верноподданный его Величества Георга VI Вилли Фрост уже поднимался на борт транспортного судна в порту Ливерпуля. В составе конвоя из двадцати четырёх грузовых кораблей и четырёх эсминцев охранения он направлялся в Нью-Йорк. Путешествие стало возможным благодаря лейтенанту Уоррену, который в знак благодарности за своё чудесное спасение похлопотал, чтобы дедушку устроили на один из кораблей матросом. Для Вилли Фроста это была единственная возможность оказаться в Нью-Йорке и встретиться там с вирусологом Эшли О’Нилом, снискавшим скандальную славу своей статьёй о возможности существования крупных вирусов, которые всего в четыре раза меньше бактерий. Гипотеза не имела никакого подтверждения и казалась коллегам О’Нила чушью. Только дедушка придерживался иного мнения. Он ясно видел удивительные перспективы, которые появлялись с этим открытием. Подобные вирусы могли содержать в себе довольно большие массивы генетической информации. В будущем это обстоятельство обещало стать весьма ценным для практического использования.

На корабле многие из тех, кому он сообщил о причине, по которой оказался на борту, сочли его идиотом, но не подали виду. Дедушку устроили наблюдателем, так как ничего иного он делать не умел.

Поначалу команда выглядела спокойной и беззаботной. Причина такой безмятежности открылась дедушке на второй день плаванья. Вперёдсмотрящий, рыжий парень по имени Боб, не мог остаться равнодушным к мучениям русского, который с утра до вечера таращился слезящимися глазами на океан, силясь рассмотреть вражеские подлодки. Во время смены он похлопал дедушку по плечу и объяснил, что здесь бошей нет. Скоро конвой подойдёт к зоне смерти, вот тогда и надо будет смотреть в оба. Зоной смерти назывался участок Атлантического океана южнее Гренландии посредине между Америкой и Британией. Туда не могли долететь ни американские, ни английские самолёты, которых немецкие подлодки боялись пуще огня.

Через несколько дней охранявшие их самолёты исчезли, и они оказались в зоне действия вражеских субмарин. Все надеялись, что конвою удастся проскользнуть незамеченными. Однако на следующий день, ближе к обеду, Боб вдруг закричал: «Вижу субмарину на десять часов!». Это означало, что чуть левее по курсу он заметил торчащий из воды перископ. Дедушка изо всех сил старался что-то разглядеть в серо-зелёных волнах, там, куда указывал Боб, но тщетно. Затем Боб снова закричал, и тогда дедушка, наконец, увидел вдалеке тонкую иглу немецкого командирского перископа. Игла двигалась и оставляла за собой небольшой след. Через десять секунд она исчезла, а спустя минуту вновь появилась гораздо ближе. Затем дедушка сначала увидел, как Боб молится, а потом торпеду, стремительно нагонявшую транспорт впереди них. Всё, что можно сделать, увидев торпеду, так это крикнуть «Смотрите! Смотрите! Торпеда!». Больше – ровным счётом ничего.

Оглушительный взрыв расколол передний транспорт пополам. Повалил дым, взметнулось пламя, гибнущее судно тотчас окуталось облаком пара. Скрежет металла перемешался с криками и воплями тонущих. Через несколько минут немецкий перископ был замечен в центре конвоя. Тремя торпедами подлодка потопила ещё два транспорта. Она действовала смело и решительно, копируя тактику волка, который бросается в середину овечьего стада и быстро режет овцу за овцой. По-видимому, торпеды у наглеца закончились, он ушёл на глубину, а вскоре всплыл впереди конвоя на приличном расстоянии от переднего эсминца. Субмарина в надводном положении шла быстро и догнать её не представлялось возможным. Стало ясно, она сопровождает конвой в ожидании подкрепления. Через несколько часов подоспела «волчья стая» из трёх субмарин. Они потопили ещё три транспорта. Одну подлодку удалось уничтожить глубинными бомбами, остальные получив незначительные повреждения отстали от конвоя. Судно, на котором находился Вилли Фрост не получило ни единой царапины. Командир конвоя дал команду «Полный вперёд», стремясь выбраться из опасной зоны до того, как подоспеют другие немецкие подлодки. Дальше им сопутствовала удача.

В Нью-Йорке счастливый корабль с Вилли Фростом пришвартовался в Даунтауне неподалеку от знаменитого Skyport. Пока подавали трап, измученный морской болезнью дедушка с удивлением наблюдал, как из-за небоскрёбов появился довольно большой гидросамолёт и с лихого разворота сел на воду, остановившись прямо у причальной стенки. Казалось, они приплыли в иной мир. Вскоре Вилли Фрост, уже получивший своё жалование за поход, радостно ступил на твёрдую американскую землю. Не медля, он направился по деревянной набережной мимо такелажного магазина к ближайшей автобусной остановке. Через пару часов язык довёл его до Бруклина. Эшли О’Нила он застал в его лаборатории. Тот был немало удивлён, когда помощник сообщил, что внизу его ждёт какой-то русский с немецким именем и английской фамилией.

– Чего он хочет? – поинтересовался Эшли, в недоумении наморщив лоб.

– Он хочет знать, – невозмутимо ответил помощник, – может ли эволюция гигантских вирусов, существование которых вы предсказали, происходить за счёт накопления генов путём их горизонтального переноса из других организмов?

Спустя пять минут Эшли с Вилли уже сидели в соседнем итальянском ресторанчике и оживлённо обсуждали всевозможные аспекты процесса синтеза белков разными видами вирусов под замечательное розовое вино и спагетти с тунцом. Дедушка сразу расположил к себе О’Нила. Эшли охотно помог русскому беглому учёному устроиться в Нью-Йорке. Ему удалось снять небольшую квартирку на углу 85-й улицы и Амстердам авеню, совсем рядом с Центральным парком. Жилище располагалось на верхнем этаже и имело выход на роскошную, хотя и слегка захламленную крытую террасу.

Дважды в неделю учёные встречались в бруклинской лаборатории и обсуждали ход двух заложенных ими экспериментов, которые Вилли придумал во время морского похода. О’Нил снабжал дедушку научной литературой, по которой тот изрядно изголодался. Погрузившись с головой в научные изыскания, Вилли Фрост совершенно забыл, что прибыл в Нью-Йорк всего лишь погостить у коллеги. Поэтому, когда Эшли однажды спросил его о ближайших планах и собирается ли он возвращаться в Европу, дедушка растерялся. Вопрос американского друга вернул его на грешную землю. К великому огорчению, он вспомнил, что планета погружена в хаос мировой войны.

– Везение не бывает бесконечным, – вздохнув, ответил Вилли. – Мне и правда пора в Англию, но, боюсь, в этот раз доплыть до конечного пункта не удастся.

– Так придумай что-нибудь. – не моргнув глазом сказал Эшли. Странно, но беспечный вид друга сразу успокоил дедушку.

Пару дней спустя ему придумалось, как доплыть до Англии. Решение, как и следовало ожидать, оказалось диким и пришло неожиданно, когда он прогуливался по Центральному парку и ни с того, ни с сего заглянул в зоопарк. Там его внимание привлёк вольер с большим черным бакланом. Он был совсем один. Посредине вольера из земли торчал тонкий шест с перекладиной наверху. Баклан вальяжно забирался по шесту на перекладину, сидел там недолго, затем спускался, ловко цепляясь большими перепончатыми лапами за шест. Действие повторялось с определённой периодичностью. Птица казалась неуклюжей, но на деле демонстрировала удивительную ловкость. Иногда морской охотник останавливался, чтобы внимательно разглядеть редких посетителей своими маленькими круглыми мутно-зелёными глазками. Черное оперение заходило ему на лоб и лихо нависало над мощным клювом, а щёки были голыми и жёлтыми. Внимательно изучив Вилли Фроста, баклан издал короткий звук похожий на скрип старых никогда не мазанных ворот и опять полез на шест. Тут в вольер вошёл старый африканец с ведром. Он вытащил из ведра три рыбки среднего размера, кинул баклану в миску.

– Понравилась птичка? – приветливо улыбнулся он, обращаясь к Вилли.

– Да, – кивнул дедушка, – а почему он один?

– Сирота, – охотно ответил африканец. – Его высидела полтора года назад курица. С первых мгновений жизни он знает только людей. Других бакланов не переносит. Совсем. Вот и приходится держать его отдельно.

Последующие дни птица не выходила у Вилли из головы. Потому, оказавшись благодаря помощи Эшли О’Нила в знаменитой Публичной библиотеке на Пятой авеню, он первым делом проштудировал несколько книг о бакланах. Девушка-библиотекарь выдала ему не только Брема, но и современные брошюрки, среди которых Вилли попались любопытные заметки путешественника, ставшего свидетелем китайской рыбалки с помощью бакланов. Там, в частности, говорилось о том, как китайцы специально выращивают бакланов, используя для высиживания яиц обыкновенных кур. Только так возможно привязать эту птицу к человеку. В противном случае дрессировка оказывалась невозможной.

На следующий день администрация зоопарка с радостью продала баклана Вилли Фросту по более чем умеренной цене. Обе стороны остались довольны. У зоопарка освободился вольер для грифов. А дедушка прилично сэкономил. Теперь перед ним стояла одна задача: как спасти своё жилище от полного разрушения. Ибо ничего иного ждать от баклана в ближайшее время не приходилось. Слава богу, дедушка располагал крытой террасой. И даже её захламлённость оказалась кстати.

Придя домой, Вилли Фрост сразу принялся за дело. На переоборудование террасы в бакланник у него ушёл весь день. Зато убежище для птицы удалось на славу. По бокам террасы он натянул верёвки и закрепил на них холщовые простыни. Из старых ивовых корзин Вилли соорудил довольно просторную конуру, для верности утеплив её войлочными ковриками и старыми плотными шторами. Из удилищ и черенков для лопат построил прочную инсталляцию в виде дерева, по которой ловкая птица могла бы лазить, коротая время в отсутствие хозяина. Окончив работу, Вилли Фрост с удовлетворением окинул взглядом террасу и пришёл к выводу, что теперь она похожа на хижину Робинзона Крузо, и баклан будет охотно проводить на ней время даже в холодные зимние дни. Пришло время выпускать новосёла.

Выйдя из контейнера-переноски, баклан сразу полез на инсталляцию, не выказывая ни малейшего удивления сменой обстановки.

– Хорошая цыпа, – похвалил его дедушка. В ответ баклан что-то довольно проскрипел, вибрируя зобом.

– Вот, и славно, – засмеялся Вилли, – значит, будешь Цыпой. Имя вполне подходящее, твоя наседка курица так бы тебя и назвала.

Когда имеешь дело с бакланом, необходимо запастись терпением. Первое правило дрессировки этой своевольной птицы требует ни в коем случае не торопиться. Следует сначала подружиться с бакланом, заслужить его доверие. Вилли Фрост так и поступил.

Он заботился о Цыпе, кормил его салакой, а по воскресеньям даже баловал свежей сельдью. Каждый божий день они ходили на прогулку в Центральный парк одной и той же дорогой. Странная парочка, парень c бакланом на правом плече, двигалась по 85-ой улице на восток. Когда правое плечо уставало, парень брал баклана прямо за длинную шею, что для непосвященных казалось жестоким, и пересаживал на левое. Дважды они пересекали дорогу по пешеходному переходу, сначала через Амстердам авеню, а следом через Коламбус. В Центральном парке они всякий раз выбирали дорожку, плавно уходившую влево, и вскоре оказывались на берегу огромного центрального водохранилища. Там Цыпа вдоволь летал, плавал и ловил рыбу. Прохожие могли наблюдать странную картину: чудак, зачарованно любующийся листопадом, вдруг начинал выкрикивать короткое слово на непонятном языке «tsypa, tsypa!». На крик, откуда ни возьмись, прилетал большой чёрный баклан и садился прямо на плечо молодому человеку. Спустя пару часов парочка возвращалась той же дорогой обратно.

Прогулкам посвящалась первая половина дня, затем Вилли уезжал в Бруклин к Эшли. Там он три-четыре часа работал в лаборатории и к вечеру возвращался домой, где его дожидался вечно голодный Цыпа. С собой Вилли частенько притаскивал журналы с научными статьями, которые с удовольствием читал допоздна.