- -
- 100%
- +
Он сразу налил треть стакана и опять легко, не морщась, выпил все содержимое. Потом сел поудобнее, закурил, взглянул на меня уже серьезно и внимательно:
– Ну, колись. О чем твоя молодая душа горюет, скажи старшему брату все. Я буду тебя слушать хоть до рассвета.
Я откусила шоколадную конфету, бодро подняла рюмочку, отпила глоток и с некоторым вызовом предложила:
– А давай, Олежек, поговорим о смысле жизни. Помнишь, сколько вы трепались тогда в редакции про этот самый смысл? Дым стоял от жарких споров, ну, и от сигарет ваших тоже, конечно. Обкуривали меня, бедную девочку, не думая о последствиях. Я ведь тогда и начала с вами курить. Так вот я его, смысла своей жизни, все еще ищу. А ты нашел?
Я не выдержала своего бравурного тона. На глазах опять навернулись слезы, и мне захотелось в эту же минуту забиться куда-нибудь под лавку. Олег тактично этого не заметил, молчал. Я тоже. Молчание затягивалось.
– Помнишь, к нам в институт как-то приехал один поэт из северной столицы? После его выступления я долго не возвращался в редакцию, вы меня ждали почти до полуночи, помнишь? – наконец заговорил он.
– Еще бы, конечно. Помню, что вскоре ты перестал писать стихи. Это было событие. Но ты никому ничего не объяснил.
– Да, не объяснил, – подтвердил Олег. – Я уже слышал об этом парне о от своих ленинградских друзей. Очень хотел с ним познакомиться. Встреча организовалась не без их помощи. Мы сидели на крохотной кухне в чьей-то квартирке и разговаривали. Я даже заслужил несколько минут его молчания: читал ему свои стихи.
Олег замолчал, раздумывая, быть может, продолжать рассказывать или не стоит. Посмотрел на меня, как бы оценивая степень моей восприимчивости. Потом, тряхнув головой, решив, что не все так безнадежно, торжественно произнес:
– И я задал ему вопрос, как сейчас сознаю, вопрос наивный, юношеский, а я ведь тогда считал себя уже вполне взрослым мужиком. Я спросил у него, как узнать о своем призвании поэта? Мой вопрос его несколько позабавил, как он выразился. Беспрерывно дымя крепкими папиросами, откашливаясь от дыма, он сказал: «Знаешь, сын мой, а он был не намного старше меня, когда призвание есть, о нем не спрашивают, в его наличии не сомневаются. Ты призван, и все. Ты это понимаешь сам, а для подтверждения призвания никакого мнения не требуется, во всяком случае, от собратьев-землян. Есть лишь внутренний указатель правильности твоего выбора, что-то типа душевного барометра. И если там стоит “ясно”, или, по-другому, “гармония”, то внешние бури для тебя – не более чем повод взять чистый лист бумаги и писать стихи. Вот и все, сынок.
Олег замолчал, возможно, давая мне передых для осмысления сказанного, а пока налил себе снова изрядную дозу коньяка в свой граненый стакан. На этот раз он едва сделал глоток, а потом спросил меня с горячностью, которая показалась мне немного преувеличенной:
– Я сейчас знаешь, чем увлекся? – не ожидая услышать ответ, пояснил – Я стал придумывать всякие интересные штучки к нашим дорожно-строительным механизмам. Видела сегодня один агрегат там, на объекте? Закупили в Италии, но там не подумали о наших зимах, пришлось доделывать, переделывать. Видела, как работает? Понравилось?
Я приготовилась ответить, но в это время с улицы рванули дверь. В теплушку заглянул мужичок, похожий на деда Мороза, с красными щеками и носом. Не закрывая дверь и не переступая порожка, он поздоровался со мной вежливо – нейтрально и радостно с Олегом. Они обменялись несколькими фразами, и через минуту Олег уже направился к двери, застегивая на ходу свою куртку. Перед выходом он оглянулся, извинился и уверил меня, что скоро вернется.
Но его не было долго. Он вошел, покрытый инеем, потирая красные без перчаток руки. От него исходила бодрость, холод и знакомый запах горячего асфальта.
– Ты говоришь, смысл жизни? – спросил он таким тоном, как будто мой вопрос, заданный час назад, тоже смиренно сидел здесь на табуретке вместе со мной, свесив ножки и ждал, пока вернется ответчик. Олег взял стакан с недопитым коньяком и стал медленно отпивать, вертел обеими руками стеклянные грани вправо-влево, как будто согревал ладони. – Ну, как я понимаю, тебя интересует лично твой смысл, именно твое предназначение, а не вообще. Так? – Я кивнула. – Строго говоря, смысл жизни, предназначение и призвание – это три разные вещи, это не одно и то же. Смысл остается всегда, он предопределен самим твоим появлением, рождением.
Олег встал, подошел к печке, прислонил туда стакан и теперь продолжал его вертеть, не отрывая от горячей стенки. Я следила за стаканом, боясь, что он сейчас лопнет.
– Что рассуждать о смысле жизни? Это совсем просто. Это всего лишь необходимость ее, жизни, биологического продолжения во всем объеме. Дана жизнь – храни ее, вот и все. Так? Хотя если поразмышлять о том, что творится сейчас, что мы делаем с природой, то вполне логически предположить, что дальше человечеству придется очень озаботиться, казалось бы, самым простым и естественным делом: возможностью продолжать жизнь на Земле. Это будет совсем не просто. Слишком много опасностей от нас самих. – Олег говорил неспешно, подбирая слова, но было очевидно, что он сам много думал на эту тему.
Потом он замолчал, только все ходил и ходил по комнате кругами. Я ждала продолжения и поворачивала голову в сторону его проходов.
– А теперь о предназначении… Я тебе одну притчу расскажу. – Он, наконец, остановился, сел напротив меня, допил то, что оставалось в стакане, и снова посмотрел на меня внимательно и серьезно. В его взгляде не было заметно ни малейшего намека на количество выпитого коньяка. – Я не знаю, откуда эта притча… вроде испанская, но это не суть. А суть вот в чем. Жил-был мелкий чиновник, служащий, что-то в этом роде, ничем не примечательный человек, очень набожный, истый католик. Каждый день он ездил из своей деревни в ближайший город на работу. И всю дорогу, туда и обратно, и потом дома за своим одиноким ужином, и за молитвами, и даже в бессонные ночи, он постоянно и напряженно думал о своем предназначении, молил Господа указать ему путь, дать знак, зачем он послан на землю. И так проходил год за годом. Наконец, он попадает пред очами Его и вопрошает: «Господи, я вот уже здесь, а так и не понял своего предназначения». «Ладно, – отвечает Господь. – Я вообще-то не объясняю этого, но тебе скажу, ибо знаю, как страстно ты хотел узнать, зачем на свет появился. Так вот, помнишь, ты как-то ехал в поезде, и рядом с тобой сидел бедный и бледный молодой человек? Он очень нервничал. А напротив вас сидела юная особа с толстой строгой дамой, своей матерью, которая зорко следила за поведением и дочери, и молодого человека рядом с тобой. Девушка стала снимать перчатки и уронила одну. Вы оба, ты и твой сосед, одновременно наклонились, чтобы поднять перчатку. Ты оказался проворнее, но молодой человек успел прошептать тебе просьбу передать вместе с перчаткой записку юной особе напротив, но незаметно, чтобы мамаша не увидела. Он сказал, что от этого зависит его жизнь. На его глазах были слезы. И ты передал девушке перчатку, вложив туда смятый листок записки. Там молодой человек признавался девушке в любви, назначал свиданье и предлагал руку и сердце. И они встретились. И потом были счастливы всю жизнь, и родили сына, который стал великим художником. Вот, мой друг, каково было твое предназначение на земле: поднять перчатку. И ты его исполнил», – сказал Господь и пропустил его в рай.
Пока Олег рассказывал, он продолжал смотреть на меня. И я не могла отвести своего взгляда, попав, как кролик в свет фар, в зону его внимания. Потом он взглянул на часы, плеснул себе остатки коньяка, хотел и мне добавить, но я отказалась.
– Ну, Ленточка, за тебя, мою безнадежную институтскую любовь, – неожиданно сказал он и снова залпом выпил. Я тоже хотела быстро допить, наконец, свою рюмочку, но поперхнулась, закашлялась, не столько от крепкого напитка, сколько от услышанного.
Сжатым от волнения горлом, я хриплым шепотом спросила:
– Я – твоя любовь? А почему ты мне не говорил?
Олег грустно улыбнулся.
– Я ведь был женат, ты ведь знаешь, и жена ждала первенца. Да и разница в возрасте. Больше десяти лет. Тогда это имело значение. Но ты, ты была моей музой, – сказал он и тут же, видимо, пожалел о своих словах, раздосадованный на себя за непринятую в нашей старой компании высокопарность. Он отошел от стола, встал у двери и уже с обычной иронией и веселой улыбкой прочитал стишок, когда-то напечатанный им, Катковским, в нашей газете:
– В неуютном своем пальтишкеТы проходишь, потупив взор,И оглядываются мальчишки,И мужчины смотрят в упор.Значит, есть в тебе нечто такое,От чего голова кру́гом.Только я совершенно спокоен.На правах друга.И это – о тебе, и все остальные тоже. Неужели ты даже не догадывалась?
– Нет, – пискнула я едва слышно, и зачем-то добавила: – А пальто у меня было вполне приличное.
Нам становилось в тягость продолжать посиделки. Паузы в разговоре делались все более затяжными. Было как-то неловко, и мы оба с радостью вспомнили, что до сих пор не обменялись телефонами. Мы записали номера на случайных клочках бумаги. Потом Олег резко встал, отшвырнул ногой табуретку.
– Так, Ленточка, хватит сентиментальных воспоминаний. Давай о будущем. – Он положил руки на мои плечи и преувеличенно торжественно проговорил: – Дитя мое, если предназначение наше в земной жизни есть тайна нам недоступная, то призвание понять можно и должно. И чем раньше, тем лучше.
Олег перестал улыбаться, придавил чуть сильнее мои плечи и, сменив тон, почти сурово произнес:
– Ты немедленно кончаешь эту бодягу со строительством дорог. Это точно не твое, девочка. Доставай свои этюдники, мольберты, что там еще у художников имеется? Давай, решайся. Меняй коньки на санки.
Он поставил пустую бутылку в стальной шкафчик, надел куртку, поцеловал меня по-братски в щеку и еще раз повторил:
– Решайся, только быстро.
И я решилась. На следующий год я довольно легко поступила на вечернее отделение Полиграфического института, или просто Полиграфа. Соблюдая установленные правила, я все-таки домотала трехгодичный срок, работая по инженерной специальности, указанной в дипломе, сначала в проектном институте, затем в научно-исследовательском. В первом я целый год делала какие-то вертикальные планировки, во втором было весело. Там вообще мало чего делалось полезного. Зато мы все время готовили какие-то капустники, вечером играли в волейбол в спортзале, днем шатались из отдела в отдел, чтобы поболтать, выпить стакан вина, купленного в местном буфете, обменяться номерами журналов «Новый мир» или «Иностранная литература», или просто отправиться в ближайший парк гулять, а то и устроить там же пикничок. Время застоя было временем бездумного веселья и выпивки. Где-то на полпути от проектной организации к научному институту, я познакомилась с моим будущим мужем. Он оказался биологом, увлеченным своей работой на какой-то биостанции, вдобавок нагруженный чтением лекций в Тимирязевке и по линии Общества знаний. Семейной жизнью со всеми ее ритуалами мы не слишком себя обременяли, даже когда у нас появилась дочь. У каждого из нас были свои несовпадающие интересы и увлечения, свой круг коллег и приятелей, куда вторая «половинка» не приглашалась. Но мы не обижались, признавая статус-кво друг друга.
С Олегом я больше не виделась, мы не созванивались, я ничего не знала о его жизни и никогда не спрашивала о нем даже у институтских общих знакомых. Но его бардовские вирши каким-то образом разошлись в народ. Их пели на сборах «каэспешников», туристы в лесу у костра и лыжники в избах у печек; пели, не зная имени автора, ни настоящего, ни придуманного.
А вот ленинградский поэт прошел ссылки и выселки и стал очень знаменитым еще при жизни.
…Свою историю не всю сразу, постепенно и не в хронологическом порядке, я рассказала девушке Кристине, которая стала часто приезжать ко мне на дачу с ночевкой. Если она заставала меня за работой, то тихо усаживалась на диване с планшетом на коленях. Время от времени она сообщала мне какую-нибудь новость из Интернета, а потом снова умолкала, не ожидая от меня пространных комментариев или эмоциональной реакции. Молчание не тяготило ни меня, ни ее, и это было определенным признаком душевной близости. К вечеру после ужина мы сдвигали кресла ближе к печке, и начинался долгий, иногда до рассвета, разговор.
Кристина любила и умела слушать, и я разговорилась. Со своей взрослой дочерью я давно не виделась: он жила в Германии, но и до того, к сожалению, у нас не было особо доверительных отношений. Так сложилось.
Темы для обсуждения, споров и размышлений у нас с Кристиной были самые разные. Как-то она вернулась к теме о призвании и предназначении.
– Ваш друг, Елена Алексеевна, как я поняла, разделял эти понятия. А мне кажется, что, если следовать своему призванию, совершенствовать навыки, сделать что-нибудь крутое, обозначится и предназначение.
– Нет, девочка, – возразила я. – Мне, например, с детства было понятно призвание, в конце концов, я последовала ему, а вот предназначение… По-моему, оно остается загадкой.
– Да, возможно сия тайна есть, да еще за семью печатями, – проговорила Кристина преувеличенно пафосно, подняв руки вверх, едва сдерживая смех. – А вы допускаете, что предназначений может быть несколько? Возможно, Елена Алексеевна, одно из ваших состояло в том, чтобы подарить свое шелковое платье девчонке на танцы в заводском клубе, где она быстро нашла жениха? У них родилась дочь, а у той гениальный сын, например. Все как в той притче, что рассказал ваш друг Олег. А годы спустя, выявилось другое ваше предназначение: остановиться и прикурить у мужика. Он задержался с вами, избежал несвоевременного прихода домой, и любовник его жены успел смыться. Бытового криминала не случилось. – Кристина вошла во вкус и следовала придуманному алгоритму. – А теперь определим жизненное предназначение самого мужика. Он дал вам прикурить от своей слюнявой сигареты, для того чтобы вы не пропустили встречу с Олегом. Вот и еще пример. А помните тот вечер, когда мы встретились на автобусной остановке? Я хотела убежать из дома и пропустила несколько автобусов до станции. Так это только для того, чтобы встретить вас, выслушать совет и последовать ему. Разве здесь нет намека на ваше, пусть маленькое, но предназначение повлиять на мою судьбу?
– Не думаю. Скорее, здесь просто случайная встреча, которая оказалась, как ты говоришь, важной для тебя.
– Так Вы опять, Елена Алексеевна, о ваших цепочках взаимосвязи людей? – лениво протянула Кристина, как бы теряя интерес к разговору, зевнула, поднялась и пошла к дивану, явно намереваясь укладываться спать.
– Ну да, о них. Я не перестаю думать об этом. Вот ты слышала, например, о такой философской категории, как необходимость и случайность? – бросила я вслед вопрос, слабо надеясь на ответ, но она откликнулась:
– Что-то помню немного. Нам на юрфаке чуть ли не целый семестр вещали про теории Платона, Сократа, Аристотеля и прочих древних греков. Что-то помню: типа, что ничего не проходит бесследно, во всякой случайности есть своя необходимость. Да?
– В общем, так. А если совсем коротко то, как сказал поэт, «не нам дано предугадать, как наше слово отзовется…».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.