Кэтрин и я, ее русский жиголо

Спецзадание укладывается в одну фразу: разыскать объект, идентифицировать его и ликвидировать. Мы готовы к любому повороту событий, к любому виражу. Поэтому двое из нас несут с собой мощные радиоуправляемые заряды. Тяжелый порошок упакован в два термоса, крышки которых – детонаторы. Три пульта управления лежат в трех разных карманах, в трех разных жилетах: по одному у каждого, кто несет термос, а один – у меня. Мощности взрыва одного лишь термоса хватит, чтобы обратить в песочную пыль скалу весом в тысячу тонн. И никаких следов – только эхо, бьющееся в горах, и панический, долгий полет птиц, уцелевших в этом аду.

Мы уходим в лес и начинаем подниматься в горы. Говорить не о чем и не за чем. Нам страшно и тревожно. Пять майоров, каждый из которых рассчитывает по возвращении на базу добавить на свои погоны сразу по две звезды и одну – на грудь. Старший – я, высокий, стройный, сильный и худой. Я иду вторым – первый оторвался на сто метров (это – боевое охранение), последний – на столько же отстал. В случае засады он умрет первым, хотя и идет последним. Тылы всегда «зачищают» особенно тщательно.

Нам предстоит двигаться без отдыха сутки, не меньше. Во внутреннем кармане моего жилета вчетверо свернута карта. На ней отмечена одна точка – туда нам и идти. Это узкое, сырое, полутемное ущелье, в дно которого зарылись сырые землянки. В одной из них уже полгода живет хмурый бородатый мужик, которого все называют Асланом. Но очень мало, кто знает, что настоящее его имя Николай. Его дед – армянин, поэтому Николаю достался крупный нос, черные глаза, смуглая кожа и темно-русые вьющиеся волосы. Еще в Сухуми, в затишье между боями, однажды ночью, в ветеринарной лечебнице старый абхаз-ветеринар сделал ему обрезание, и с тех пор он стал Асланом. А до этого кое-кто знал его как подполковника военной разведки Николая Воскобойникова. Этот «кое-кто» оберегал Николая-Аслана не хуже ангела-хранителя. В разведке долго верили, что подполковник Воскобойников возглавляет разветвленную агентурную сеть, облепившую, будто плотный косяк рыбы, ядро мятежных исламских командос. На глубоко законспирированном рынке наемников Николай-Аслан знал многих в лицо и в деле. Но информация о наемниках, поступавшая через его связных, всегда завершалась одинаково: наемники к тому времени уже были мертвы. Никто из них, во всяком случае, на этом свете, ничего рассказать не мог.

Как-то, в Чечне, в первую войну, телевизионную съемочную группу захватили боевики. Всех поставили к стенке, но один из немолодых репортеров, побывавший когда-то в Абхазии, узнал в командире Николая Воскобойникова. Еще в Абхазии, под Сухуми, подполковника тяжело ранили и потребовалась кровь очень редкой группы. Репортер дал свою…

…Воскобойников прервал казнь. Репортера повели в темный подвал разрушенного чеченского дома. Остальные продолжали стоять под дулами автоматов у остатков кирпичной кладки стены. В подвале Воскобойников с репортером выпили по полкружки неразбавленного спирта, прослезились, обнявшись, а, спустя час, съемочную группу отпустили, вернув ей даже всю ее дорогостоящую технику и отснятые кассеты. Воскобойников жаловался репортеру на одиночество, на трусость и продажность московского начальства, на дурное жалование и обидное неуважение к нему, профессиональному разведчику и диверсанту. «Здесь все хотя бы ясно! – говорил подполковник, – платят – воюем. Благо, есть опыт! Никарагуа, Ангола, Ливан, Афганистан – все это за моей спиной. Я знаю, как заставить Москву платить по счетам! Она сама меня этому учила… А „ислам“ для меня лишь легализация в новом качестве! Ну и пусть! Чем эта философия хуже вашей! Тот же Бог, требующий те же жертвы!»

Репортер не удержался от соблазна, когда прилетел в Москву, опубликовать свои впечатления от встречи с подполковником в одной из газет. И для военной разведки, и для некоторых других, конкурирующих служб, не оставалось сомнений – Воскобойников ведет двойную игру. Да еще у него сдают нервы! Началась охота за ним. Но занялось этим уже наше ведомство. Дважды приходила информация о его смерти, но проверка показывала, что эту информацию подкидывал либо он сам, либо тот «кое-кто» в Москве.

Растопырила свои любопытные уши радиотехническая разведка. К тому времени уже отгремела первая чеченская война, наступил угрюмый мир. А вскоре началась и вторая бойня.

Один из заложников, маленький, щуплый солдатик, которого нашли чуть живого в глубокой вонючей яме на окраине Аргуна, рассказал о неком командире Аслане, на удивление образованном и умном человеке. Аслан отличался от всего своего окружения – он не был абреком, не был безумным фанатиком. Кто-то из чеченцев надменно сообщил солдатику, что их командир говорит на четырех языках и часто бывает за рубежом. Он, как никто другой, привозит оттуда много денег и наемников. Его ценят и уважают. Солдату, уже в Москве, в одном из кабинетов на Большой Лубянке, показали несколько фотографий бородатых бойцов; в крепком, подтянутом человеке он узнал Аслана, которого здесь называли подполковником Воскобойниковым. Солдату поставили диагноз: «посттравматический синдром на фоне маниакальной депрессии» и поместили в закрытую лечебницу.

Начали готовить группу офицеров-диверсантов, радиотехническая и агентурная разведки заработали как никогда агрессивно. Результаты появились очень скоро. Группа уже была готова вылететь в Чечню, но что-то задержало начало операции. Я только потом уже понял, что между тем, кого называли «кое-кто» и нашими командирами шел торг: брать ли Воскобойникова живым или ликвидировать его на месте. Победил в этом споре «кое-кто». Решили ликвидировать. Живой подполковник здесь уже был никому не нужен. «Кое-кто» так и останется «никем»…