Вина. Очерк заключенного

© Эдвард Бис, 2017

ISBN 978-5-4483-9365-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Событие, которое я хотел бы рассмотреть, произошло в 2004 году. Если взглянуть на факты, то как будто давно: время разрушило не только блок №1, в котором я тогда содержался, но и отдалило меня от всех очевидцев того события на девять лет. Однако я склонен рассматривать время как понятие относительное и некоторым образом абстрактное, а потому не хотел бы приписывать давность произошедшему. К тому же моё индивидуальное восприятие совсем не ощущает давности; для меня всё так же живо, как увиденное и пережитое только вчера.

Бесспорно, я имел представление к тому времени как происходят смертные казни. Что-то я читал об исполнении приговоров в журналах, смотрел документальные съёмки экзекуции на электрическом стуле, видел также художественные фильмы с эпизодами человекоубийства-казни, в которых неплохо подчёркивалась трагическая сторона происходящего. Но всё же от меня не ускользало, что многое во всём этом не досказано, скрыто, либо наиграно режиссёрами. Я даже видел интервью со смертником за несколько часов до исполнения казни, где арестант лет тридцати с очень светлой кожей на лице и руках, по-видимому, долго не видевшей солнца, отвечал на вопросы.

«Как вы себя чувствуете?» – спрашивал интервьюер, подавшись вперёд и стараясь выразить соучастие как только можно.

Опрашиваемый сначала тряс головой, вяло жестикулировал неопределёнными сигналами, как будто подбирая ощущения, немного пробегая глазами по предметам и, вроде нащупав ответ, говорил: «Нормально», – и снова тряс головой, глядя уже на берущего интервью. Тот же, как учит психология, так же тряс головой в ответ, склонившись к нему, но оставаясь всё же на почтительном расстоянии.

«Да, да… я вас понимаю…» – говорил он всем своим видом. Но понимал ли он? Хрен с коромысло! Как можно понять ощущение убиваемого за несколько часов до казни?! Такое интервью с идиотскими вопросами, подобными: «Как вы себя чувствуете?» «А что по этому поводу думаете?» – вообще ничего не проясняло.

Мне лично не хватало чего-то, чего я и сам не знал, но без чего не складывалась целевая картина. Исполнитель казни, дававший интервью для печати, выражал свои мысли и чувства. В документальном кино отдавалось предпочтение фиксации технических моментов, в художественных же фильмах актёры хоть и играли роль очень хорошо, но выражали, по-моему, эмоциональное состояние казнённых и дожидающихся своей очереди некоторым образом не так, как следовало бы. Возможно, в связи с этим у меня уже на воле сложилось понимание, что в массах наличествует искажённое представление о процедурах казни, её назначении и её целях. Я же находился в массах и без какого-либо энтузиазма хотел знать соль. Не то чтобы я стремился к этому, а так… помню, раз закралась мыслишка: «Как там, на самом-то деле? Почему? Зачем?»

Повторюсь, я не стремился к таким знаниям, но, по всей видимости, допустил более значительную ошибку, приведшую меня в death row: я зарекался от тюрьмы. Оказавшись же в рядах смертников, я, как и большинство осуждённых, признал главное, что представлял ранее что угодно, но не то, не так и не таким образом.

Во-первых, как и я сам, многие воображали одиночные камеры либо двушки. Во-вторых, никто не допускал, что смертников может быть такое количество! В-третьих, условия содержания в категории и стандарты не вписывались. Но здесь я отступлюсь, да простит мне уважаемый читатель, описывать бытовуху не буду. Не сумею. Боюсь, не осилю. Да и свербит от воспоминаний такого, что, разговаривая иногда между собой, мы единогласно признавали главное: описать или рассказать всё в нюансах невероятно сложно, но если кому-нибудь всё же удастся это сделать, то ему, скорее всего, не поверят.

О нет, в этом нет ничего ужасного, абсолютно ничего. Там где люди – всё по-людски. Но теснота, в которой единовременно оказываются сотни осуждённых, меняет не только психику, но и само отношение к быту, и это вот отношение достойно обитателей дома умалишённых, а не здоровых людей. А именно, когда прибывает новенький, то хоть и не сразу, но въезжает, что рассуждать ему надо с теми людьми как тугому, иначе не поймут, а поступать в тех условиях как чокнутому, иначе не одобрят.

Блок номер один тюрьмы Банг-Кван тогда ничем не отличался от других блоков. В нём стояло однотипное двухэтажное здание с решётками, в котором на ночь запирались заключённые. Первый этаж, так же как в блоке номер два, был под смертниками. В камерах того времени содержалось от 21 до 24 человек. Кто знает тайский обычай расположения невольников на полу, не допускающий кроватей, столов, табуреток или тумб и представляет метраж камер, что-то около 3,80x7,40 метров, включающий мизерный санузел в углу с очком в полу и танком воды, тот поймёт, в какой тесноте находились люди.

Я помню цифру 503, означающую количество смертников в нашем блоке. По моему наблюдению, это была максималка, обычно цифра прыгала между 460 и 490.

В камере, где я содержался, было 20 человек. Это была некая привилегия для нас. Но, тем не менее, когда все ложились, передвигаться до дальняка приходилось на цыпочках, чтобы не наступить на чужую конечность.

Раз, заглянув в камеры, в которых содержалось по 23—24 человека, я вернулся немного не в себе и сразу обратился по-русски к семейнику эстонцу: «Е… нуться! Как они вообще там умещаются?»

– Тебе не по..уй? – ответил он.

– Люди же. Не звери.

– Если тебе жалко, то ты можешь поменяться с кем-нибудь местами. Ты – туда, а кто-нибудь оттуда – сюда.

Мне был преподнесён урок необходимости ценить хоть какое-то отличие или комфорт, без стеснений подчёркивая этим своё положение и безразличие к худшему. Ведь ещё Лев Толстой подмечал: «Если мне действительно жалко лошадь, которая меня везёт, то я должен с неё слезть». Получалось, что мне их не жалко? Не знаю. Но выходило, что жалеть надо в первую очередь самого себя и, по крайней мере, ближнего, но никак не дальнего.

Эстонец был единственным русскоговорящим вышкарём. К моему прибытию в ряды он провёл уже 6,5 лет в неволе, из которых 4 года дожидаясь решения первого суда и два с половиной – как положено было тогда смертникам – в кандалах. Он уже видел несколько раз, как забирали людей из камер для казни и поделился со мной своими знаниями.

Не берусь судить, по каким приметам или слухам, но дожидающиеся своей очереди удивительно точно подмечали день экзекуции, определяя казнь за несколько часов! Как? Все секреты в могиле. Бывала, конечно, ложная паника, но и в этом случае среди немногих, так как казнь наверняка, а не «возможно» или «может быть», подмечалась особыми приметами.

Очереди же дожидались те лица, у которых решение верховного суда осталось без изменений, и в течение года после его окончания, максимум полтора, королём не даровалось помилование. Да, помилование становилось последним шансом для таких людей, и если через полтора года после отправки ими петиции не было результатов, то они начинали настраиваться психически и подготавливаться умственно к уходу.

Каждый будничный день, с 16.00 до 16.30, они прислушивались к шорохам и проглядывали с помощью маленьких зеркалец центральную дверь, ведущую в коридор. Объясню коротко. Все смертники заполняли свои камеры с 14.30 до 14.50. До трёх часов дня, как правило, происходил подсчёт голосов с запиранием камер, после чего входная коридорная дверь запиралась снаружи. Движения в тюрьме, тем не менее, к этому времени не заканчивались: пожизненно осуждённые начинали заходить в свои камеры после 15.30 и, как правило, укладывались до 16.00. После этого времени считалось, что ни одного заключённого вне камер не было. И после этого через 15—20 минут, а именно в 16.15—16.20, опять же, как за правило, появлялись надзиратели в чёрной форме. Чёрный цвет униформы, отличный от светло-бежевого, в котором обыденно ходят надзиратели, не оставлял никакого сомнения в причинах такого внезапного посещения. А появлялись они, как определил позже я сам, как реальные духи: отворяя коридорные двери без лязга и ступая мягко, без единого звука.

Центральные двери, говоря начистоту, были даже не дверьми, а арматурными двустворчатыми воротами, которые, по моему усмотрению, открыть, не звякнув или не скрипнув металлом, мог только обученный этому специалист. Вот чтобы не пропустить появление смертоносного отряда, а именно встретить его эмоционально подготовленными, данные категории вышкарей и проделывали вышеописанные коридорные проглядывания и прислушивания.

К моменту описываемого случая в большинстве камер находилось по одному или даже несколько человек, чьи петиции на помилование рассматривались более полутора лет. Каждый из таких понимал, что теоретически может стать кандидатом.

В нашей камере также содержался один, чья петиция была отправлена два с половиной года назад. У него было четыре подельника, содержащихся в нашем же блоке. Все они были осуждены по тяжёлой статье «производство наркотических средств». Матрас этого сокамерника был расположен на самом удобном месте, примыкая к коридорной решётке так, что ему не нужно было никого беспокоить для своей деятельности. С налаженной пунктуальностью он разворачивался лицом к коридору после 16.00 и ловил посторонние звуки. Услышав что-то, а ему многое казалось подозрительным, он хватал своё маленькое зеркальце, лежащее перед ним, и немедля проглядывал им коридор. На металлический лязг, схожий с открыванием затворов, он реагировал некоторым образом судорожно. На появление надзирателей в этот промежуток времени, когда они заводили опоздавших из суда или переведённых из других тюрем, – суетясь, хотя самую малость. После этого он не сразу успокаивался, а пребывал в некотором алертном состоянии.

Он хоть и ждал казни, тем не менее, не переставал надеяться на помилование. Кому-то это было понятно, кому-то – нет. Мне же было трудно распознать, имеет ли он право надеяться. Не в том плане, что права такого он мог не иметь, никто права на надежду у него не отнимал, а в том, что стоит ли. Все что я делал в своих коротких и редких наблюдениях за ним, это лишь пытался понять его психическое состояние и каким образом изменения обстановки влияют на его поведение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.