Серафина и черный плащ

4

Серафина влетела в мастерскую и схватила отца за руку.

– Па, у них и правда пропала девочка! – выпалила она, задыхаясь от быстрого бега. – Как я и говорила! Теперь мистер Вандербильт приказал обыскать весь дом!

В ее торопливых словах слышались тревога и гордость. Напомнив отцу о своем ночном приключении, Серафина не сомневалась: теперь-то он поверит, что она не выдумала его и не увидела во сне.

– Обыскать весь дом? – переспросил папаша, не обращая внимания на все остальное.

Он одним движением сгреб со скамьи запасы провизии и бритву, затем втащил матрас Серафины в потайную нишу, которую соорудил за стеллажом для инструментов. Поисковая группа не должна была найти и следа их пребывания в мастерской.

– А как же девочка, которая пропала? – растерянно спросила Серафина. Она не понимала, почему он совсем не заинтересовался ее рассказом.

– Дети не пропадают просто так, – буркнул он, продолжая прятать вещи.

Сердце Серафины упало. Отец по-прежнему ей не верил.

Папаша в последний раз окинул комнату внимательным взглядом, убеждаясь, что ничего не упустил, а потом посмотрел на дочь. Она чуть было не решила, что он наконец-то хочет выслушать ее, но папаша лишь указал на щетку для волос:

– Господи, дочка, собирай свои вещи!

– Но как же Человек в черном плаще? – спросила она.

– Знать о нем не желаю! – рявкнул отец. – Тебе приснился кошмар. Давай живее.

Серафина вздрогнула, как от боли. Она не понимала, почему он так злится. Но в его голосе раздражение мешалось с беспокойством, а вдалеке уже слышались голоса спасателей, спускавшихся по лестнице. Серафина знала, что отца пугает не только то, что их могут обнаружить. Он ненавидел разговоры обо всем сверхъестественном, о существующих в мире темных и могучих силах, которые невозможно призвать к порядку с помощью гаечных ключей, молотков и отверток.

– Но это случилось на самом деле! – требовательно воскликнула Серафина. – Девочка пропала по-настоящему, па. Я говорю правду!

– Маленькая девочка заблудилась, вот и все, и сейчас ее ищут, а значит, найдут, где бы она ни была. Включи мозги. Люди не растворяются в воздухе. Где-то она есть.

Серафина встала посреди комнаты.

– По-моему, мы должны вместе пойти к ним прямо сейчас и рассказать все, что я видела, – прямо заявила она.

– Нет, Сера, – сказал отец. – Они нас заклюют, если узнают, что я здесь живу. Меня уволят. Понимаешь? И бог знает, что они решат насчет тебя. Никто даже не догадывается о твоем существовании, и пусть так оно и остается. Я говорю тебе это совершенно серьезно, девочка. Поняла?

Голоса спасателей уже доносились из коридора и направлялись в их сторону.

Стиснув зубы, она отчаянно замотала головой и загородила отцу проход.

– Почему, па? Почему? Почему мне нельзя показываться людям? – У нее не хватило смелости признаться, что один Вандербильт ее уже увидел и даже знает, как ее зовут. – Просто ответь, па. Мне двенадцать лет. Я уже большая. Я имею право знать.

– Послушай, Сера, – сказал он. – Прошлой ночью кто-то сломал генератор. И я не знаю, сумею ли его починить. Но если не справлюсь к ночи, мне здорово влетит от начальства – и за дело. Свет, лифты, вызов прислуги – весь дом зависит от машины Эдисона.

Серафина попыталась представить, как кто-то прокрадывается в электрокомнату и портит оборудование.

– Но зачем кому-то понадобилось ломать генератор, па?

Спасатели уже шли через кухонные помещения и в любую минуту могли войти в мастерскую.

– Мне некогда думать об этом, – ответил он, надвигаясь на нее своим большим телом. – Я просто должен его починить. А теперь делай, что велят!

Он пробежался по комнате, хватая и пряча вещи так грубо, и громко, и яростно, что Серафине стало страшно. Она следила за ним, спрятавшись за бойлером. Она знала, что когда папаша в таком состоянии, уговаривать его бесполезно. Он хотел только одного: чтобы ему дали спокойно заниматься своими механизмами. Но ее терзали вопросы без ответов, и, чем больше она думала об этом, тем больше злилась. Она понимала, что сейчас не время обсуждать с отцом свои мысли и чувства, но ей уже было все равно. Девочка не могла остановиться.

– Прости, па. Я понимаю, что ты занят, но, пожалуйста, объясни, почему ты не хочешь, чтобы меня кто-нибудь видел. – Она вышла из-за бойлера и встала напротив него. Ее голос звучал все громче. – Почему ты прятал меня все эти годы? Скажи, что со мной не так? Я хочу знать. Почему ты меня стыдишься?

Теперь она почти кричала. Голос ее стал таким громким и пронзительным, что отдавался эхом.

Папаша резко замер и поглядел на нее. И тогда она поняла, что все-таки пробилась сквозь броню к его сердцу. Она достучалась до отца. Серафине вдруг захотелось взять все свои слова назад и снова спрятаться за бойлером. Но она этого не сделала. Она стояла перед отцом, твердо глядя на него, хотя на глазах выступили слезы.

Он замер возле скамьи, сжав большие руки в кулаки. На лице его попеременно отражались боль и отчаяние, так что мгновение он не мог говорить.

– Я тебя не стыжусь, – сказал он хмуро, осипшим голосом.

Спасатели были в двух комнатах от них.

– Стыдишься, – резко бросила Серафина. Она дрожала от страха, но сдаваться на этот раз не собиралась. Ей хотелось встряхнуть папашу, достать до печенок. – Ты меня стыдишься, – повторила она.

Папаша отвернулся так, чтобы она не видела его лица, – только затылок и грузное тело. Несколько секунд стояла тишина. Затем он мотнул головой, словно спорил сам с собой или злился на нее, или и то, и другое, – Серафина точно не поняла.

– Закрой рот и иди за мной, – сказал он наконец и вышел из комнаты.

Серафина нагнала его в коридоре. Ей было не по себе. Она не знала, куда он ее ведет и что будет дальше. С трудом переводя дыхание, она торопливо спускалась за папашей по узким каменным ступеням на нижний уровень – туда, где молчал генератор и по стенам змеились толстые черные провода. Спасатели остались позади, по крайней мере, на какое-то время.

– Пересидим здесь, – сказал он, запирая тяжелую дверь электрокомнаты.

Затем зажег фонарик, и в разорвавшем темноту луче света Серафина увидела его лицо – очень серьезное, строгое, бледное. Ей стало страшно.

– В чем дело, па? – спросила она дрожащим голосом.

– Садись, – сказал он. – Тебе не понравится то, что я скажу, но все равно слушай.

Сглотнув, Серафина опустилась на большую катушку медного провода. Папаша уселся на пол напротив нее, привалившись спиной к стене. Глядя себе под ноги, он заговорил.

– Много лет назад я работал механиком в железнодорожной мастерской Эшвилла, – сказал он. – В семье бригадира в тот день родился третий сынок, и в доме у них царила радость. Все вокруг праздновали, и только я чувствовал себя одиноким и несчастным, хотя винить в этом было некого, кроме самого себя. Я не горжусь тем, что распустил сопли в ту ночь, но что-то не складывалась у меня жизнь так, как положено. Мне хотелось повстречать добрую женщину, построить собственный дом в городе, завести детей. Но годы шли, а ничего не происходило. Я был грубым здоровяком и совсем не красавцем. Вкалывал с утра до ночи среди своих механизмов, а в те редкие минуты, когда приходилось общаться с женщинами, не знал, что им сказать. Я мог до рассвета болтать о винтиках да колесиках, но больше ни о чем.

Серафина хотела было задать вопрос, но не стала прерывать отца, у которого наконец-то развязался язык.

– Той ночью, пока все опрокидывали кружку за кружкой, – продолжал он, – я совсем затосковал и решил прогуляться. Уйти куда-нибудь подальше. Так бывает, когда в голове толпятся мысли, из-за которых все валится из рук. Я забрался глубоко в лес, прошел вверх по излучине реки и дальше в горы. Когда наступила ночь, я все еще шел.

Серафине трудно было представить папашу в лесу. Он столько раз запрещал ей туда ходить, что она не сомневалась: сам он не ступит туда ни шагу. Он ненавидел лес. Во всяком случае, сейчас.

– Тебе было страшно, па?

– Не, не было. – Он помотал головой, по-прежнему не отрывая взгляда от пола. – А должно было.

– Почему? Что случилось?

Серафина глядела на него во все глаза. Фонарь бросал таинственную тень на лицо папаши. Девочка всегда любила слушать отцовские рассказы, но этот, похоже, был особенно важен для него.

– Бредя через лес, я вдруг услышал странный вой, как будто животное мучилось от ужасной боли. Кусты вздрагивали от яростных движений, но я не мог разобрать, что там такое.

– Там кто-то умирал, па? – Она нетерпеливо подалась вперед.

– Нет, – ответил он, поднимая голову. – Какое-то время возня в кустах продолжалась, а потом внезапно стихла. Я думал, все кончено, но тут из темноты на меня уставилась пара желто-зеленых глаз. Не знаю, что это было за существо, человек или зверь, но оно медленно обошло меня кругом, разглядывая так и этак, словно соображало: слопать или отпустить восвояси. Я чувствовал силу за этим взглядом. А потом глаза пропали. Существо исчезло. И тут я услышал странный звук – то ли плач, то ли мяуканье.

Серафина выпрямилась и удивленно моргнула.

– Плач? – с недоумением переспросила она.

Она ожидала чего угодно, но только не этого.

– Я обыскал кусты. Земля была покрыта кровью, и в этой крови лежала кучка крошечных созданий. Трое были мертвы, но одно еще дышало.

Серафина слезла с катушки и уселась возле папаши. Рассказ полностью поглотил ее, и она буквально видела этих крошечных созданий на земле.

– Но кто это был? – зачарованно спросила она.

Папаша покачал головой:

– Как и всякий житель этих гор, я слыхал рассказы о черной магии, но до той ночи никогда не придавал им значения. В темноте я попытался рассмотреть плачущее существо, но так и не понял, что это такое. Или, может, не хотел понимать. Но когда я в конце концов взял его в руки, стало ясно, что передо мной крошечный человеческий младенец, свернувшийся клубком.

Глаза девочки распахнулись от удивления.

– Что? Погоди, я не понимаю. Как это могло произойти? Как младенец туда попал?

– Я спрашивал себя о том же, поверь, но только одно знал точно: откуда бы он ни пришел в наш мир, я должен ему помочь. Завернув кроху в куртку, я спустился с гор и поспешил прочь из леса. Я знал, что сестры из монастыря в Эшвилле помогают роженицам, и направился к ним, рассудив, что с младенцами они тоже обращаться умеют. Но они и слушать меня не стали, только охали и бормотали, что это творение дьявола. Они твердили, что уродец скоро помрет, и сделать тут ничего нельзя. Помогать они отказались.

– Но почему? – возмутилась Серафина. – Это же ужасно! И так жестоко!

Нельзя бросить живое существо на произвол судьбы лишь потому, что оно не похоже на других. Что же за мир там снаружи? Отношение монахинь к умирающему младенцу взволновало ее едва ли не сильнее, чем рассказ о странном желтоглазом существе, обитающем в ночном лесу. И в то же время она восхитилась отцом, представив, как он греет в своих больших теплых руках крошечное тельце, не давая ему погибнуть.

Папаша горестно вздохнул, вспоминая давние события, и продолжил рассказ:

– Пойми, Сера, глаза у бедняжки были закрыты веками, и монашки заявили, что она никогда не сможет видеть. И слышать тоже, поскольку родилась глухой. И на каждой ножке у нее было не по пять, а по четыре пальца. Но это еще ерунда. Ее ключицы были вывихнуты, а ненормально длинная изогнутая спина вся перекошена. Кто угодно подумал бы, что долго она не протянет.

Серафина сидела, словно громом пораженная. Она потрясенно уставилась на папашу.

– Это я тот младенец! – закричала она, вскакивая.

Это был не просто рассказ, это была история ее жизни! Это она родилась в лесу. И значит, это ее папаша нашел и взял к себе. Она была как лисенок, выкормленный койотом. Серафина встала перед отцом.

– Это я тот младенец! – повторила она.

Папаша посмотрел на нее, и по его глазам она поняла, что это правда. Но он ничего не сказал – ни да, ни нет. Как будто он не мог увязать воедино события той темной ночи и свою взрослую дочку. Поэтому он рассказывал историю так, как мог: будто речь шла не о Серафине.

– Спинные позвонки малышки соединялись неправильно, – продолжил он. – Монахини перепугались до смерти от одной мысли, что им придется ухаживать за этим ребенком. Они в самом деле смотрели на него, как на дьявольское отродье. Я же видел крошечную девочку, которую нашел в лесу. Как ее бросишь? И какая разница, сколько у нее пальцев?

Серафина снова опустилась на пол, пытаясь осознать услышанное. Только теперь она начинала понимать, что за человек ее отец, откуда в ней самой такое упорство. Но голова шла кругом. Как она могла унаследовать его черты, если она ему не родная?

– Я забрал малышку – побоялся, как бы монашки ее не утопили, – сказал он.

– Ненавижу этих монашек, – процедила она. – Они ужасные!

Папаша покачал головой. Но он не спорил, скорее, не хотел думать о них, поскольку они волновали его меньше всего.

– У меня не было подходящей еды, – сказал он, – поэтому я тайком пробрался в хлев одного фермера и подоил козу. Заодно стянул бутылку. Нехорошо, конечно, но малышку нужно было покормить, и другого выхода я не видел. Несмотря на слабость и слепленные глаза, она отлично пила молоко. А я молился, чтобы ей это помогло. Чем дольше я держал ее на руках и смотрел, как она сосет, тем сильнее хотел, чтобы она осталась жива.

– А что потом? – Серафина подсела ближе. Она знала, что за запертой дверью электрокомнаты где-то над ними ходят законные обитатели Билтморского поместья, обыскивая помещение за помещением. Но сейчас ей было все равно. – Дальше, па, рассказывай дальше, – попросила она.

– Я стал искать женщину, которая могла бы как следует ухаживать за младенцем, но ни одна не соглашалась. Все были уверены, что ребенок скоро умрет. А две недели спустя, когда я одной рукой чинил мотор, а другой кормил найденыша из бутылочки, кое-что произошло. Малышка впервые в жизни открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Я же молча смотрел на нее, не в силах оторваться от этих огромных, прекрасных желтых глаз. Тогда я понял раз и навсегда, что принадлежу ей, и что она принадлежит мне, что мы родные отныне и спорить с этим бессмысленно.

Серафина завороженно слушала, забыв даже моргать. Огромные желтые глаза, о которых рассказывал папаша, смотрели на него вот уже двенадцать лет.

Он медленно вытер рот рукой, бросил взгляд на генератор и заговорил снова.

– Я кормил найденыша утром и вечером, спал, уложив малышку рядом с собой. Я устроил ей гнездо в ящике из-под инструментов, который стоял возле меня во время работы. Когда она подросла, я научил ее ползать и бегать. Я ухаживал за ней, как мог, – ведь она теперь была моей, – но люди начали задавать вопросы. А потом появились молодчики со значками и пистолетами и принялись околачиваться поблизости. Как-то ночью, когда я работал в железнодорожной мастерской, трое парней дождались, пока малышка отойдет от меня подальше, и затем окружили ее. Они хотели забрать ее и увезти неизвестно куда, а может, сделать что похуже. Первого я сбил с ног – он рухнул, обливаясь кровью, и больше не поднялся. Затем я наподдал второму и уже повернулся к третьему, но тот кинулся бежать. С малышкой все было в порядке, слава богу. Но мне грозили большие неприятности. Я понимал, что они придут снова, и в следующий раз их будет больше, и они принесут наручники для меня и клетку для малышки. Надо было уходить, но так, чтобы нас не заметили любопытные глаза и не выдали болтливые рты горожан. Поэтому я уволился из железнодорожных мастерских и нашел другую работу – в горах, где строили большущий дом.