Восхождение. Сага «Исповедь». Книга третья

Часть 3. Глава 3

«Любовь измеряется мерой прощения,

привязанность – болью прощания,

а ненависть – силой того отвращения,

с которым ты помнишь свои обещания.»

Владимир Леви.

Зализывая раны после взрыва в метро и смерти Марго, я не заметил, как углубился в изучение того, что приносило мне не меньшую боль, но обладало живительной силой, энергией любви, а значит, самой жизнью. Агнешка вытаскивала меня из тоски и отвлекала мысли на себя. И это было лучшее, что я мог в те дни предпринять.

«Молитвы и работа, дни собираются в недели, недели в месяцы. Твоё фото стоит на столике, когда я остаюсь одна, и смотрит на меня усталыми глазами. Помню, как выпрашивала у тебя этот снимок, чтобы время не стёрло любимые черты… Если бы ты видел меня сейчас, Добрый отец, ты бы, наверное, гордился мной. Я послушна, исполнительна и молчалива. Без надобности просто не открываю рта. Поняла, что такое послушание, как ни странно, это меня сейчас устраивает. Наставницы справедливы, никто не позволяет себе унижать моё человеческое достоинство. Никто не спрашивает о прошлом. Так и жизнь пройдёт в тишине и благословенном покое. Я написала «покой»?! Верно, я на самом деле стала меняться. И так как ты – единственный мой собеседник, пишу тебе всё, о чём думаю. Заглядывая в твои глаза, спрашиваю себя, всё ли хорошо?.. Наверняка, потому что не слышу от тебя каких-либо тревожных сигналов. Значит, служишь, по-прежнему мечтая о своей возлюбленной. Знаешь, я даже молилась за неё, честно! Матушка сказала, что я должна молиться за тех, о ком думать всего больнее. Мысли о тебе дарят мне, несмотря ни на что, блаженство, ровно до тех пор, пока я не представлю вас с нею вместе. Вот тогда моя душа вскипает. Помогут ли молитвы? Поживём, увидим…

Прошу Бога о том, чтобы твоя избранница была достойна тебя и сделала счастливым. Это – единственное, что утешает. Какая она? Ты никогда не рассказывал, избегал этой темы, стараясь не причинять мне страданий. Как жаль, что у нас было так мало времени, и какой же я была безмозглой курицей, когда поначалу отворачивалась от тебя и молчала день за днём несколько недель! Сколько потеряно возможностей узнать тебя?! Никогда себе этого не прощу. А теперь впереди только белые стены монастыря, за ними я похороню себя заживо, потому что нет у меня другого пути.

Стоит только выбраться на свободу, как я немедленно разыщу тебя и больше не смогу оставить до самой смерти. Я буду бродить рядом, как беспризорная собака, пока ты не сжалишься и не приютишь меня. Хочу ли я этого? О, да! Я отдала бы всё, чтобы быть твоей любимицей, лежать у твоих ног, заглядывая в обожаемые глаза с немой молчаливой любовью и преданностью. Я бы загрызла за тебя кого угодно и даже смирилась с присутствием этой женщины, лишь бы ты был рядом! Совсем с ума схожу… Завтра снова вставать с рассветом и трудиться на кухне, тяжёлые кастрюли таскать. Накормить тридцать человек, шутка ли?.. А я, как новенькая, всегда на самой тяжёлой работе, но не ропщу. Мне даже в удовольствие уставать, тогда легче заснуть, меньше думаешь, и нет сил рыдать в подушку, в которую я спрятала твою окровавленную рубашку, чтобы никто не нашёл.

Дура, какая же я всё-таки беспросветная дура! Живу так, будто у нас ещё всё впереди, отказываясь признать, что это невозможно. Жаль, что рабство отменили. Я бы согласилась и на это. Всё, что угодно, лишь бы видеть тебя и знать, что ты в порядке, что тебе ничего не угрожает, любоваться твоей улыбкой… Может, и мне доставалась бы хоть капля твоего тепла и участия. Ты ведь Добрый отец, и не можешь пройти мимо страдающего сердца.

Меня опять понесло. Мысли о побеге не оставляют, но кем я буду, если повешу тебе на шею сам факт моего присутствия?! Твоя любимая никогда не примет меня. А может быть, ты ещё передумаешь и останешься в церкви? Тогда всё было бы гораздо проще. Я стала б самой набожной и неприметной прихожанкой в мире!.. Но ты упрям, Добрый отец, и не отступишься от своей любви.

Вчера наставница дала мне чётки, привезённые из Иерусалима, и сказала, что это мой спасательный круг. Они, и вправду, очень сильные, настолько, что обжигают пальцы, когда молюсь. Конечно, этого никто не видит, это чувствую только я. Ведьма, читающая Розарий! Инквизиторы пусть перевернутся во гробах вместе со всеми демонами ада! Я буду такой, какой ты захочешь, буду самой смиренной и покорной тенью твоей. Только бы увидеться, ещё хоть раз, Эрик, хотя бы на короткое мгновение! Опять одно и то же, о чём бы я ни думала, так или иначе, возвращаюсь к тебе…»

Остановился на этом месте, перевёл дыхание. Что я могу сделать для неё? Чем помочь? Какими словами утешить? Одно понятно, что планы и мысли Агнешки материализовались: ей удалось войти в нашу жизнь, стать неотъемлемой частью семьи. Пусть будет так, только бы удалось и дальше сдерживать её пыл.

Наташа на фоне этого огня кажется белым ангелом с лебедиными крыльями. Теперь ты знаешь, что моя любимая приняла тебя и даже полюбила как родную. Мечты сбываются, а может быть молитвы исполняют их?! Нужно спросить, где сейчас эти чётки, и хоть раз прикоснуться к ним.

Часы пробили полночь, настало время писать для журнала. Тему я долго не искал: «Безответная любовь. Как жить с нею?»

Часть 3. Глава 4

Среди ночи раздался звонок. Вздрогнул, только что задремал, закончив статью, пришлось вставать. На часах три ночи, наверное, что-то случилось. Поднял трубку, там голос Агнешки:

– Прости, что потревожила, уже спал?

– Ничего страшного, рассказывай!

– Мне нужно увидеть тебя! Со мной что-то происходит, я задыхаюсь… – она, действительно, тяжело дышала.

– Ты заболела?

– Да, давно и неизлечимо. Ты же знаешь. Ты всё читал.

– Ещё не всё, но знаю.

– Позволь мне приехать, хотя бы на день!

– Только с Мариком, Агнешка.

– Боишься меня, до сих пор не доверяешь?!

– Дело не в доверии, я думаю о наших близких…

Ощущаю, как её стискивает тоска, чёрная, смертельная, глухая. Сердце бьётся в сгущающихся сумерках, как птица, вокруг которой сжимается пространство, ещё немного и тьма поглотит её.

– Скажи мне что-нибудь, не молчи!

Вздох на другом конце красноречивее всяких слов.

– У нас сейчас не лучший период, чтобы куда-то ехать вместе, – наконец выдавливает она из себя.

– Тем более! Разберусь с вами обоими.

– Будь по-твоему, – она, как астматик во время приступа удушья, глотает воздух короткими резкими вдохами.

– Агнешка, тебе плохо, возможно, лучше обратиться к доктору?..

– Мне нужен ты, а не лекарства! – а дальше только гудки.

Сон безвозвратно потерян, и я вновь хватаюсь за тетрадку, как эскулап за историю болезни, чтобы найти правильное решение. Слава Богу, что есть дневник, иначе мне бы вовек не разобраться в этой бушующей страстями душе.

«После молебна как-то раз перемывала за всеми посуду. Ноги отваливались, спина болела, но я не ныла: всё правильно, всё так, как надо, если б было проще, я бы с ума сошла от тоски. Так вот, тарелки уже подходили к концу, когда вошла сестра Эльжбета и, посмотрев на меня, сказала: «Агнешка, дитя, на тебе лица нет, ты верно очень устала, я домою оставшееся».

Я с благодарностью уступила ей место и села на скамью передохнуть. Она тихо напевала во время работы, это меня успокаивало, стало клонить в сон, чтобы скорее закончить уборку, я протирала уже чистые столовые приборы. Как вдруг Эльжбета вскрикнула, из пенного таза с водой появилась её рука вся в крови.

«Кажется, я напоролась на нож», – сказала она, побледнев. Рана была глубокая и не в хорошем месте, а между большим пальцем и кистью руки. Не знаю, кому ума хватило бросить нож в общий таз, и было ли это умышленно, но только я могла порезаться точно так же, если бы не добрая монашка. Факт остаётся фактом: это случилось. Женщина побледнела и от обильного потока крови чуть не потеряла сознание. Я успела её подхватить, взяла пораненную руку и сделала то, что умею. Вскоре кровь остановилась. Я продолжала обдувать рубец, как это делают мамы маленьким детям. Эльжбета смотрела на меня огромными от удивления глазами: «Как у тебя это получилось?!»

Пожала в ответ плечами, ведь и на самом деле не знаю, как это происходит, просто хочется помочь и всё случается так. Пожелай я человеку зла и ему не позавидуешь.

«Пресвятая Богоматерь, заступница наша и владычица, да пребудет с тобой, Агнешка!» – только и смогла сказать она, а затем убежала.

С этого самого дня монахини стали ко мне относиться иначе: не лучше, не хуже, по-разному. Кто-то откровенно побаиваясь, кто-то, наоборот, с интересом. Зашла матушка и сказала, что знает о происшедшем на кухне с Эльжбетой.

– Покажи мне свои руки, Агнешка!

Я протянула ладони. Она долго их рассматривала, словно хиромант, читающий по линиям судьбы, что ждёт меня впереди.

– И давно это с тобою?

– Что именно, матушка-настоятельница?

– Твоё умение исцелять.

– Не знаю, я им почти никогда не пользовалась. Скорее приходилось защищаться, чем кому-то помогать.

– Используй свой дар только во благо ближних, дитя, и только так! – она перекрестила меня и ушла, погружённая в размышления. Нравится мне эта старушка: сердце у неё чистое и одарённость духовная велика.

С тех пор все стали ко мне приходить со своими проблемами, кто руку обожжёт, кому в боку заколет, а мне приятно помогать, оказывается, это такая радость видеть, как лицо человека проясняется, избавляясь от страдания. Силы от этого только прибавляются. Теперь я стала подумывать о том, что и в миру нашла бы себе применение, даже необязательно, чтобы больные понимали от кого идёт помощь, если постараться, то можно сделать это и незаметно.

Стоит подумать о свободе, как тут же возникает твой образ, пленительный и живой. Мне всё труднее успокаивать свою душу. Она рвётся, как психически больной со связанными руками на волю. Что-то должно случиться! Вот уже несколько дней меня обволакивает предчувствие смерти кого-то бесконечно дорогого тебе. Это не ты, точно, иначе бы я уже бежала к тебе навстречу, а не писала в келье это послание. Неужели с ней что-то произойдёт? Твоя возлюбленная?.. Да, это она. Я поняла только сейчас. И ты ничем не поможешь. Так Бог вернёт тебя для служения и больше ничто не собьёт тебя с верного пути. Я не должна встревать, на всё Его воля.

Мне нельзя браться за это. Судьбы не меняют. Но что это?! Твой вопль сотрясает Небеса. Бедный мой, как же тебе больно! Нет, я не могу выносить твоё отчаяние и оставаться безучастной! Я нужна тебе, нужна именно сейчас, как никогда раньше, и что-то подсказывает мне, что вместе мы сможем справиться. Если бы мы только могли быть вместе, сколько бы чудес сотворили… Опять я о своём, прости!

Взяла в руки чётки и молилась на коленях до самого рассвета, обжигая пальцы невидимым огнём. Мне плевать, как это больно, по сравнению с тем, что испытываешь ты, это мелочь. Лишь под утро упала на кровать совершенно без сил. Сёстры подумали, что я заболела, увидев моё пылающее лицо и измождённый вид. Я не стала их переубеждать. Матушка вызвала врача, он прописал жаропонижающие, но мне они не нужны. Горю я от того, что разделяю твою боль. Пусть никто не знает, что так бывает. Лежу теперь в постели, и у меня есть возможность подключаться к тебе и помогать. Мы остановили точку перехода. Её душа не тут и не там, а где-то между мирами. Это кома. Я вижу, что время перестало существовать для неё. «Наташа» – вот как её зовут. Будто я там и вижу всё, что происходит. Эрик, как страшно смотреть на тебя в эти минуты, согнутого в три погибели, смиренного, но непобеждённого. Ты готов умереть за неё, и отдаёшь всё. Нет, я никогда не смогу причинить тебе такую боль. Она пришла не от меня, любимый. Мужайся, Добрый отец! Ты не один, я здесь, рядом, вместе мы справимся и вернём её. Пусть живёт, пусть будет твоей, лишь бы ты не страдал так, ненаглядный мой…»

Третьи сутки лежу, прикованная к постели. Сёстры всё чаще заходят, беспокоясь, чем совершенно меня достали! Приходится постоянно переключаться, чтобы в сотый раз сказать, что мне лучше. Может, хоть этой ночью оставят в покое?!

Свершилось! Мы сделали это! Упрямый священник, тебе вернули её в награду. Теперь вы будете вместе всегда. Я рада за тебя и убита. Монастырь, вот всё, что ждёт меня теперь. Нужно забыть о вас. Жар спал, будто и не было его вовсе. Но на ногах ещё не стою, тело словно выгорело внутри, иссохло. Совсем нет сил. Душа истерзана. Прощай, мой Эрик! Будь счастлив.»

Я не знал, что она сделала это для нас, я чувствовал поддержку, но не ведал, откуда исходит помощь… Агнешка, чудо ты моё, как же помочь тебе, родная?! Ты разделила со мной столько бед. А сколько раз ты спасала меня?! Чувствую себя бесконечно жестоким и неблагодарным, но что поделать? Умер бы за тебя, но это никому не поможет. Наша духовная связь непрерывна, и в этом твоя заслуга. Где-то же выход есть? Его не может не быть. Прости меня, мой верный друг!..

Часть 3. Глава 5

Вечером возвращался с занятий домой, и внезапно сердце так радостно забилось в груди, я почувствовал, что они уже здесь, мои родные, любимые люди! Пробегая мимо траурных цветов и свечей на станции метро, я впервые не ощутил леденящего душу страха, кровь пульсировала в висках, в предчувствии скорой встречи. Они здесь, рядом, Марик и Агнешка, я чувствовал и не мог ошибиться.

Увидел их ещё издалека, они сидели на скамейке возле парка, где мы как-то раз общались с Мариком, благодаря его способностям перемещать в пространстве духовное тело. С таким даром не заблудишься и не нужен спутниковый навигатор. Я бросился их обнимать, и на радостях даже не заметил, что у моих польских друзей обречённо-потерянный вид. Они, конечно, счастливы были меня видеть, но какая-то тёмная тень пролегла между ними.

Когда мы вошли в мою каморку, я обратил внимание, с какой любовью Агнешка прикасается к предметам, словно собирая с них отпечатки моей жизни, чувств и переживаний, особенно у стола, с которого я предусмотрительно убрал её дневник и спрятал в свой учебный портфель.

– Да, квартирка-то явно на гостей не рассчитана, Ойтец, – протянул на польском Марик, – раньше мне она такой маленькой не казалась.

– Ничего, привыкнете. Да и грех сидеть в четырёх стенах, когда кругом Париж! Больше будете гулять, – отшутился я.

Агнешка кисло улыбнулась.

Марик повзрослел и ещё больше возмужал за то время, пока мы не виделись. Уже не мальчик, но мужчина, семьянин, которому нелегко живётся: напряжённый, потрёпанный, нервный. Готовый тут же ответить, потому что его всё достало. Читать его легко, словно открытую книгу. Агнешка бледна, молчалива, в глубине колдовских глаз плещется неизбывная нежность, нерастраченная любовь, переполняющая, не находящая выхода. Она готова вылить её на меня, подобно океанской волне, при этом умирающему от жажды мужу не даёт напиться. Тяжёлое бремя неразделённых чувств давит обоим на плечи. И Марику всё труднее этого не замечать. Я пытался отвлечь их разговорами о завтрашнем дне, обещаниями показать жемчужины Парижа. Марика уже трудно чем-то удивить, он побывал везде, где только хотел: его удивительная способность позволяет ему моментальные путешествия на любые расстояния, через любые стены. Агнешка кивала головой, но ничего не слышала, её единственным желанием было приблизиться ко мне, как можно ближе, излить своё страдание от разлуки, избавиться от того, что скопилось внутри. Её мысли и чувства занимали всё пространство вокруг, и она еле сдерживалась, чтобы не выплеснуть свою любовь наружу.

Наконец, я усадил за стол своих долгожданных гостей, заказав у Конни то, что у них было в меню на сегодня.

Никто из нас не решался затрагивать болезненную тему, которая послужила причиной их внезапного приезда: все об этом думали, но оттягивали неизбежный момент выяснения отношений.

– Расскажите, как там мои, что дома? – заполнил я неловкую паузу, образовавшуюся за ужином.

– Всё хорошо, не волнуйся, Добрый отец, дети растут, Наташа ждёт тебя. Ей помогают родители. Дом в деревне уже продали, так что они окончательно перебрались к вам.

Марик даже не смотрел на жену.

– Вы часто видитесь?

– Я много работаю…

– Когда ж ей? Она занята, ойтец, делает всё, чтобы дома бывать как можно реже и недолго. Это у меня куча свободного времени, вот и хожу, докучаю всем то тут, то там.

Он ковырнул вилкой рататуй*, и как ни в чём не бывало, стал спокойно жевать. Агнешка приняла укол, но не ответила. Я физически чувствовал, как их распирает и может разразиться буря.

– Без тебя, ойтец, всё рушится, – Марик провёл по огненным волосам жены тяжёлой ладонью, и этот жест не был проявлением нежности, скорее, он говорил о том, как она его замучила.

Внутренне похолодел, ожидая неминуемого взрыва, но Агнешка и на этот раз сдержалась, просто бросила в его сторону надменно-холодный взгляд.

– Марик, не спустишься со мною в бар? По-моему, в честь встречи нам нужно что-то выпить, – я не придумал ничего лучшего, чтобы вытащить его из квартиры и не дать конфликту разыграться прямо здесь и сейчас. – Ты что предпочитаешь, Агнешка?

– Во Франции, конечно, вино. На твой вкус Эрик, ты наверняка уже лучше нас разбираешься в этом.

Марик охотно согласился, и даже как-то облегчённо вздохнул. Мы собрали тарелки на поднос и спустились на нижний этаж, оставив Агнешку одну. В баре сидело несколько человек, Кати обслуживала за стойкой посетителей. Соседок лёгкого поведения ещё не было, для них рановато. Поблагодарив за вкусный ужин, я заплатил за него и попросил на вынос бутылку хорошего красного вина. Кати предложила Каберне Совиньон, я рассчитался за всё и потянул Марика за собой на улицу. Вечер был тихий и тёплый, где-то в ветвях, близ растущего дерева, пела какая-то ночная птаха.

– Давай, выкладывай! – я чувствовал, как меня пробирает нервный озноб. – Что между вами происходит?

Марик и не скрывал насколько раздосадован:

– А что рассказывать, Эрик, когда и так всё понятно. Не семья мы, и никогда ею не станем. Я ей не нужен. То так, то этак пытался, как ты говорил, но стало ещё только хуже.

– Если ты так будешь думать и говорить, всё именно этим и закончится.

– Я испробовал всё, что мог. Она не любит меня. Даже мои прикосновения скорее терпит, они начинают её раздражать. Я же вижу, Агнешка, конечно, старается, но мне этого слишком мало.

– Мы всегда мерим своей мерой: много нам, мало или в самый раз, хотя в реальности всё может быть иначе.

– Легко говорить, когда твоя жена души в тебе не чает, – он криво усмехнулся, впрочем, как и моя… – обида всколыхнулась со дна его души до самого верха.

– Марик, если бы я только мог развязать этот кармический узел, давно бы сделал это. Сколько я молился за вас…

– Прости, в том нет твоей вины.

– Это хорошо, что ты понимаешь. Мы оба знаем, что сердцу не прикажешь. Но ведь ты любишь Агнешку!

– Не могу сказать, чего больше во мне стало: любви или ненависти. Я начал озлобляться, мне надоело биться башкой об стену. Мы стараемся… но нам от этого не легче! Может нужно просто расстаться, и всё станет на свои места? Но мне не хватает сил, жизнь без неё теряет смысл.

– Подожди-ка, друг мой, а кто ещё какой-то год назад давал клятву при свидетелях, что будет любить и беречь её в горе и в радости, в болезни и в здравии?

– Она любит тебя! Только тебя, Эрик! – он стукнул мне сжатым кулаком в грудь, не причиняя боли, но дав почувствовать всю мощь своих переживаний. – Она дышать без тебя не может и задыхается. А когда я пытаюсь её утешить, отталкивает меня. Это сильнее нас и наших стараний. С этим ничего не поделать!.. Я готов убить кого-нибудь, но что это исправит?

Я обнял его с ударной дозой успокоения. Через мгновение он смог говорить менее эмоционально:

– Прости, и спасибо, мне стало легче.

– Ты прав, Марик, мы ничего с этим не можем поделать, кроме того, чтобы жить дальше, и вам лучше быть рядом, – я искал нужные слова и не находил, – придётся учить французский.

– Я это уже понял, не проблема сменить ещё одну страну, без тебя нам не справиться, вот это уже проблема… Как будем жить?

– Всё будет хорошо, Марик! И это пройдёт, и всё утрясётся, вот увидишь!.. Но негоже оставлять даму в одиночестве так надолго.

В коридоре мы встретили Констанс, я ещё раз поблагодарил её, сказав, как всё было вкусно приготовлено. На ней теперь столько забот, бедняжке, что мы редко встречаемся. Новая стратегия Конни заключалась в том, чтобы бар переделать в элитный ресторанчик, и первые попытки увенчались успехом, народа стало меньше, но те кто приходил, не скупились.

– Ко мне приехали друзья из Латвии, – я представил их друг другу.

– Я очень рада, – Конни, как это принято во Франции, несколько раз поцеловала моего гостя в щёку.