Что было бы, если бы смерть была

Но всегда есть прямой путь Дон Кихота, выбирающего себе «воображаемо-реальную» Дульсинею; итак – наши действия: всего-то два «шага».

Первый: берём первую попавшуюся женщину, женщину «старой» природы.

Второй: даём ей новое (волшебное) имя, тем самым превращая её в женщину «возлюбленную». Далее – идут не шаги(!), а внутренние изменения: подчиняем этому волшебству свою падшую душу.

Так что дело всегда за малым: чтобы не только тело твое – грехопало, но – и душа осознала, насколько ей мало «наличной» души, и возжелала – уже в реале обладать чем-то телеснопрекрасным.

Фактически это и есть мироформирование (материализация чувственных образов); впрочем, здесь душа Перельмана опамятовалась: всё это было возможным и немножечко позже (и не совсем здесь); зачем – (именно сейчас) торопиться?

Что он сделает для своей девушки?

Он (теперь) – сделает с ней всё: он её подберет в виртуальности, перенесет её в реал, а там он от неё откажется: она останется в реале, а он пойдет мимо и дальше.

Ибо он (теперь) – Николай Перельман, изначальный и бесполезный.

Двинув стрелку курсора, душа его (у монитора) – стала двигать ногами своего тела, которое – стало шагать, а глаза его тела (в то время, как глаза души следили за экраном монитора) – стали глядеть в направлении этого шага: ать-два, ать-два!

Не болит ли твоя голова, когда в ней одни приземленные мысли?

В его голове прозвучало:

Избавиться от боли через боль,Любовью от любви, от воли волей.Так море избавляется от соли,Себе добавив много больше соли.Что проще может быть?

Он (нынешний) – не знал этих строк; он не знал себя (их будущего автора) – так душа его забегала наперед себя! Так же, как его тело (как без дела безделица) – забегало наперед себя. Потому (для-ради несказанного) – Перельман не доцитировал текста: имеющий душу да услышит неслышимое продолжение.

Потому (из недоговорённости) – не решив насущного (едва-едва определив время своего пребывания в реале), он и здесь (причём – весь) заторопился: ему хотелось «всего» и сразу, причём (всё ещё) – он даже не знал настоящего значения слова «всё».

Итак: пока его тело направляется за водкой (а оно уже спустилось по лестнице и вышло на улицу), мы (вместе с душой Перельмана) – берёмся искать ему женщину! Делать мы это будем вполне телесно: среди многого множества женских имен.

Благо(!) – все эти имена перечислены как «друзья» в доступных ему социальных сетях. Там(!) – возможно увидеть любое женское имя.

И (даже) – не сложно его иерографически очертить: словно бы одушевление формы её воображаемым содержанием.

Там возможно человеческие имена (душою одушевлённые) – попробовать разлагать на слога’: коли у имени есть берега, то мы и берега подвинем, и даже (коли в этом будет нужда) – сделаем выше нужды.

Итак: тело его зашагало по зимнему скверу (большого-большого экрана); итак: это душа его (у монитора) – вновь двинула стрелку курсора: желаниями своими наперед забегая, не решив ничего позади.

И сразу же на экран монитора выплыло имя Хельга. Знать, не случайно. Знать, почти что фатально это имя перекликалось с именем древней княжны (игоревой жены и вдовы).

Ведь подобные перекликания чрезвычайно важны: если мы смотрим на мир как на миротворение – игры реальной души с её физическим телом (а оно в невидимом мире весьма виртуально), подобные знаки напоминают о правилах нашей игры.

Итак (согласимся): женщина именем Хельга явно будет пытаться руко-водить душой Перельмана.

Она (согласимся) – явно попробует Перельмана использовать.

Как в нашем мире возможно использовать Перельмана, бесполезного гения? Только так: брать семя его прозрения, помещать его в парацельсову колбу для-ради серийного производства мысле-гомункулов, инструментария для производства карьеры и житейского блага.

Ну что же, и в этом женщина в своём праве и правоте.

Если Хельга такова, то мы нашли нужную женщину. Которая истово верит, что (взявши мужчину за член) возможно его повести.

Впрочем (в реале) – если курсором возможно куда-либо завести тело (и все дела его), то и дело за малым: счесть женщину душе-и-тело-водительницей, прямо-таки амазонкой-снайпершей либо из нацистской Прибалтики (времён первой Чеченнской), либо из нынешней (современнной этому Перельману) Украины.

Итак (если мы «по мужски» согласимся): дело за малым: за материализацией чувственного женского тела, ведомого хищной натурой (речь даже не о душе).

Которая истово верит, что она много-много значительней и изначальней аутентиста Перельмана (ибо она – сосуд жизни), а раз так, то весь мужчина (и без души, и с душою) предназначен быть средством её жизнеутверждения.

Что здесь можно сказать? Только то, что она – совершенно права: как сквозь мертвые ребра (и души) трава – прорастая.

Но сейчас он (слава Богу!) – был не просто оплодотворитель-мужчина, а ещё и отстранённая душа у монитора.

Он (посредством стрелки курсор) – обращал виртуальность в реал: он был весь, и «весь он» прекрасно всё понимал! Словно бы видел насквозь (глазами в неё проникая) – женскую душу.

Зачем жене, одетой в ветры тканые,При всех быть голой в полотняном облачке?

Но (далее) – его душа уже возжелала увидеть её телесно: на мониторе, послушные стрелке курсора, вырисовались Невский проспект и экзотический ресторанчик «Васаби» (существующий лишь в воображении «прежнего» Перельмана).

Ведь «захотелось» (его прошлой) душе отведать японского риса и рыбки; так всё и вышло.

– Сделано! Получи свою Дульсинею (пока без «рыбки»), – Хельга сидела напротив него.

Рыбку, впрочем, должны были скоро принести. А, вот уже и принесли! Как именно это вышло? Ведь тело его (на мониторе) – вышло на проспект Энергетиков. Но теперь (не в воображении души Перельмана, а на изображении монитора) – они находились на первом этаже здания на Невском проспекте.

А помянутая Хельга – оказалось напротив: при любом (первом или не первом) взгляде она казалось обычна и не «не красива».

Итак, перед нами «материализация чувственных образов» – женщина. Особенно (в этой материализации) хочется отметить это «не»: её внешность определялась не наличием красоты, а отсутствием не-красоты.

Несколько полновата, но (и в этой телесной полноте) – как-то очень себе на уме, что легко вычитывалось душой Перельмана (даже издали, на экране монитора – стоило лишь стрелке замереть на её изображении.

Потом стрелка курсора переместилась на изображение тела Перельмана: это изображение сидело напротив изображения (тела и сокрытой души) Хельги. Становилось понятно, зачем ещё душе мог понадобился псевдо-синтоистский ресторан: она был расположен на первом этаже.

Хельге предстояло на Перельмана обижаться и убегать от него. На первом этаже – добней это делать физически, без излишней привязки к телесному инструментарию тонких миров (человеческим мускулам ног).

Другое дела, что нам всё равно предстоит отслеживать: где (инструментально) происходит «происходящее» – в низинах синтоизма (одухотворяемых рыбой) или в deus ex machina человеческого искусства (и всё это – без учёта событий ad marginem).

Да, я именно об окраине бытия. Напомню: в те годы ещё не было никакого «украинского» кризиса. О воссоединении с Крымом никто и не помышлял. Доллар котировался чуть больше тридцати рублей. Страна казалась довольной, бюджет полнился, благосостояние (в сравнении с девяностыми) выросло невероятно.

Так можно было описать это «стояние на реке Угре»: бесконечный миг (по-над преиподней) – возможность стать мёртвым, даже этого не заметив.

Душа Перельмана – смотрела (прежде всего, как тело Перельмана исполняет назначенные ему тело-и-мысле-движения; это не значило, что тело – не обладает телесным (пятью или шестью осязаниями, логикой и чувствами); душа Перельмана (напомню: отягощенная своими падениями) – смотрела (не только) на изображение или проекцию.

А «оно» (это изображение) – сейчас несколько отличалось от того бодрого тела, что хотело водки (и шло сейчас за водкой): изображенный в ресторане Перельман (ещё одна ипостась бесполезного гения) был совершенно иным, нежели «Перельман в мыслях».

Это уже был «другой» человек, то есть – перенесённый из прошлого (и даже позапрошлого) Перельмана в Перельмана будущего.

Прошлый был человек разжиревший телесно, пухлый мыслями и душою. Но здесь и сейчас, осознавая себя в будущем Перельмане, он вдруг обнаружил, что постаревшее его тело стало вдруг жилистым, оказалось лишено избытка шлаков и жира.

Он обнаружил, что чуть ли не четверти прошлого веса (плоти) теперь в нем не было. Более того, он оказался непривычно, ослепительно трезв.

Разумеется, он испугался этого – ослепительной ясности своего нового бытия.

Ведь его прежний алкоголизм, его нирвана были вещами вполне осмысленными. Ведь если для его жизни или смерти не было никаких оснований, кроме беспощадного: я так хочу – что мог он захотеть (для себя), кроме нирваны?

Разумеется, он испугался ослепительной ясности своего бытия; но – чтобы быть, надо хотеть (и не бояться) быть. Поэтому он определил свой страх, придав ему формы своей страсти ко плоти; получилась женщина.

Теперь ему было запредельно ясно, зачем напротив него сидит женщина: чтобы таким, каков он мог стать (и в виртуале – уже стал), он (сам по себе) – захотел не быть; женщина собиралась его к себе «приладить», как некое полезное дополнение.

Это не было злом (данностью). Это было убийством вероятностей.

Посмотри, какие сетиБес нам ставит в темноте:Рифмы, деньги, дамы эти,Те-те-те и те-те-те!

Это не было хорошо и не было плохо. Просто (таким образов) – на мониторе вырисовывались «образы будущих»: в одном (или нескольких) из них – он «уже» принадлежал абстрактному запределью Перельмана, в другом (тоже «уже») – «переставал» побеждать для себя и «наставал» ублажать женщину.

Услада женщины – нет в этом ничего ни от добра, ни от зла, ни от абстрактной или прикладной пользы; это женское «благо» – данность мира: именно в отношениях с женщиной и в понимании родины человек определяет свой мир.

Но сейчас речь зашла не о «его» мире! Он видел, что она не красива (никак красотой «не спасая» какие-либо посторонние миры – не было у неё такой задачи), но она – амбициозна: либо ты примешь именно её мир, станешь его частью, либо – тебя не будет в её беспощадном «я так хочу».

Она не понимала одного: у него и без неё есть все его «так или этак» версификации мира. А если даже она и понимала, но расставляла свои (а не его) приоритеты. Поскольку не могла изменить своего самого главного: она – наиболее важна в своем мире, она есть жизнь своего мира.

Не согласиться с ней было нельзя: она и есть целый мир.

Вот только (сейчас) – он был совершенно другой: нынешний (жилистый) – он был в стороне от любых миров, он эпикурействовал и сенекурствовал (не от «синекура», а от Сенеки Луция Аннея), ибо получал наибольшее удовольствие не от реализации какого-то одного своего мира, а от реальности многих своих миров.

Он мог бы подумать, что не справедлив к ней, что бессовестно пользуется заведомым над ней превосходством.

Но он (Николай Перельман) – не подумал, а пользовался.

Она ничего не замечала. Всё, что полагал он, казалось ей преходящим. Она (уже) кушала рыбку и ждала его предложений.

Её глаза были невыразительны и умны.

Её лицо было в меру пухлым и в меру аморфным, и ровно в такую же меру безопасным, чтобы Хельга всегда могла быть уверенной – именно в его заблуждении на её счет.

Ей от него были нужны вещи самые что ни на есть простые и насущные. Она была женщина и в своём праве: когда-нибудь (даже если не в этом году) ей придет необходимость стать матерью своего «сына ли, дочери, не всё ли равно?».

Ей была нужна его сперма, и это было главным.

А вот «уже потом и кроме этого самого главного» – ей могли бы понадобиться (как сперма его духа – для утробы её мозга) его прозрения. Разумеется, по сравнению с ребенком это было вторично. Но и это «вторичное» было существенным.

Всё остальное она могла сама.

– Не дай мне бог сойти с ума! – сказал он ей молча, и она (почти) – не рас-(два-три) – слышала.

Всё было более чем просто. Она была женщина и она была в своём праве, а он был не прав: он не собирался ей уступить. Просто-напросто потому, что не бывает уступок маленьких или больших; потому что (из-за краткости отпущенного нам срока) – и смерть, и уступка души всегда почти окончательны.

Если бы смерть была.

С точки зрения женщины – он был калека (хорошо не урод), и она его собиралась исцелять; и если бы не целеполагание Перельмана – к непостижимому: постигнуто, откажись и иди дальше (постижимое не есть завершённое), «отдельная» его ипостась (Николай) – могла бы счесть своей целью обладание женщиной, и её счастье.

Повторю: нет ничего краше, чем счастье любимой женщины (отвлечёмся от данности в кафе: там происходит торг), но (тогда и только тогда) – если нет иных сущностных приоритетов.

Поэтому: хорошо, что сейчас Николай Перельман (сейчас) – был целостен и разделён разве что возможностями пребывания либо у монитора, либо в той или иной точке средоточия сил (в пространстве и времени) или каком-то из своих воплощений, вполне версифицируемых

Например: чтобы осознать опасность искушения чужими иллюзиями (предположим, что свои приоритеты мы иллюзиями не считаем), одна из ипостасей Перельмана (прошлый алкоголик) добралась-таки до магазина и купила себе дешёвой водки: ты хотел нирваны? Получи!

Для твоей жизни нет никаких других оснований, кроме простого: я хочу. Твоя свобода – ещё одно имя смерти (если бы смерть была). Потому – эта (обретшая средство «достижения» цели) ипостась Перельмана сразу направилась к выходу.

В этот миг мой духовный Перельман (тоже Перельман-победитель) – одним краем своей полуприщуренной ироничной души следивший за данным «дешёвым» телом, другим краем всё той же души взирал на возможность осуществлять (посредством стрелки курсора) различные ипостаси самого себя.

Он(!) – «знал», что (как и когда) «произойдет» или уже «произошло» в этом «прошлом будущем». Он(!) – представил себя Аргусом (титаном? Или богом? Не помню, ибо – боги свидетели, что я не был богом ни разу).

Представив такого «себя», он(!) – перенёсся (ещё одним из краёв своей стоглазой души) уже не «во время или место», а в наслаждение этим со-знанием; о, это «место» – оказалось ещё

Это было еще более жестоким «где-то», нежели просто «место и время»; за-то: теперь он мог происходящее «немного» менять (даже не прибегая к курсору).

Жестокость была заключена именно в «немногости»: никаких рук и ног, гениталий или желудков не хватило бы, чтобы наполнить всю малость осознанных им вероятностей самого себя, ибо – слаб человек и частичен.

В этот миг мой телесный Перельман (который по прежнему «был и остался» Перельман-победитель) – был равно-душен: равен душой происходящему.

Всё (на)стало – инаково и по правде: внешностью своей – на себя не похоже, но – сутью намного строже: даже где-то как древние языческие боги! То есть люто и радостно, и безжалостно даже к себе.

Его тело – вышедшее из магазина, тотчас же сосуд с алкоголем раскупорило и из горлышка отхлебнуло, демонстрируя: в этом мире всё совершается в соответствии с Сатириконом.

Его душа – перенеслась в ресторан (тамошнюю ирреальную ипостась Перельмана; душа (теперь) – наблюдала за Хельгой не только с экрана и (при желании) могла бы плотски к ней прикоснуться.

Кто бы мог подумать, что и здесь (в виртуальности) – речь идёт о мировой ограниченности ресурсов и их перераспределении между субъектами: решалось, кому быть (или всё же не стать) объектом реальности; а поди ж ты! Так и есть.

Речь об ограниченности жизненного срока, о таланте и его отсутствии, о совести как (не)данности.

Всего этого – очень немного: (того или иного) на всех не хватает. Дело за (не)малым: Хельга хочет получить доступ к ресурсам Николая Перельмана; не так ли происходит и в любой (земной или небесной) сфере?

Например: даже сам этот миг миг его встречи с помянутой Хельгой (застывший в янтаре монитора) – заключился в тесное пространство и намного более обширное время японского ресторана, расположенного в самом начале Невского проспекта.

По периметру этого мига: за окнами на Невском была всё та же зима, а в Сочи происходила всё та же Олимпиада с её (на самом-то деле) несостоявшейся факелоносицей Кабаевой (или она несла-таки факел? Не помню).

Сейчас мой Перельман (в ресторане) – пытался управиться с палочками, подумывая, не взять ли себе обычный прибор; согласитесь, и в этом есть символика жеста.

А потом Хельга ему что-то сказала. Он (намеренно) не услышал: был глух и нем – для её мира! Который был настолько непобедим, что и связываться не стоило: следовало жить мимо и дальше.

Здесь Перельман подумал: реальность ресторана-кафе хороша ещё тем, что в одой версификации Хельга может его покинуть, а в другой – остаться и продолжить настаивать на своих амбициях.

Он поднял на нее глаза: на экране монитора (и шевелением губ, и и из динамиков) её слова прозвучали, словно бы выписанные на латыни самим Петронием:

– Замолчишь ли, лесной грабитель, никогда не преломивший копья с порядочной женщиной! – сказала она ему, выговаривая за очевидную глупость всей его жизни: сказанное означало примерно следующее (или только часть по-следствий): посадить дереве, построить дом, вырастить сына.

На деле это звучало так:

– Вы никого не используете и не позволяете пользоваться собой. Хорошо, это ваш выбор: выключить себя из судеб мир. Вы словно бы кастрируете себя, лишаете себя мирской судьбы. Ссылаясь на то, что в этом мире всяк друг друга пользует, всяк тщится обогатиться и насладиться.

Он знал: если бы дело было лишь в ресурсах и их перераспределении между субъектом и объектом (она это назвала словом пользует), всё (меж них) – решилось бы за один миг: он бы ей уступил себя.

Если бы он только мог; но! Он был настоящий, из раньшей жизни. Всамделишные люди не могут отказаться от всамделишности.

Они иначе смотрят на мир. Просто смотрят. Просто видят: мир без настоящего – непоправимо пошл; вот и Хельга (при всём при том, что она была в своём праве) – оказалась непоправимо пошла; но!

Именно так (и именно сейчас) – Перельман оказался в ситуации, когда ему придётся встретиться с одной из её ипостасей на бандеровской Украине. Разумеется, там ему предстоит выбрать (как если бы такой выбор вообще для него существовал) – меж выживанием и всамделишностью; Перельман не мог об этом знать.

Зато Перельман (в этот миг решения) – даже вспомнил одно (в те годы) ещё не написанное стихотворение.

Которое стихотворение было всего лишь честным и ничего не решало.

О людях настоящих, которые реальныНе слишком-то брутальны, но именно всамделишны.Я их не знаю внешне.Я их узнаю внутренне.Весь мир парит отвесно.Сорвётся или взмоет.Какое-то такое всамделишное чувствоГлаза мои откроет.Какое-то такое всамделишное братствоРаспознаёт лукавство под множеством покровов.Я подзабыл основы.Я снова их нашёл.Всамделишные люди реально существуют.Не слишком хорошо мы жизни совершаем.И с миром поступаем не так, как ветер дует.Но выдохом и вдохом осуществим эпоху.

– Что вы там бормочете? – могла бы спросить Хельга.

– Напоминаю себе: «у тебя остаётся только то, что ты отдал».

Ничего такого произносить не пришлось. Однако же решались (здесь и сейчас) задачи вполне космические. Но не только поэтому (из своего далёка) – всё тот же коварный Петроний (по воле души Перельмана) продолжал доходчиво комментировать:

– Неужели я должен выслушивать твои рассуждения, что банальней цитаты из сонника? Поистине, ты поступаешь много гнуснее меня, когда расхваливаешь поэта, чтобы пообедать в гостях.

Перельман улыбался (про себя). Перельман вспоминал тексты (себе вровень). А Хельга (в это время) – вовсе не умолкла и сказала ещё и ещё много-много других своих несомненностей, с которыми сложно было бы не согласиться; с которыми он не мог соглашаться.

Была ли она образована (в реале)? Никому это не было интересно: Хельга предъявляла претензии Перельману и миру, потому душа за пультом монитора переводила их на доступный Николаю язык.

Так что Хельга легко перескочила с Петрония на Бахтина (не общеизвестного, а брата его – французского легионера):

– Если вы не одумаетесь и не переменитесь, не вернете своей поэзии оплодотворяющую силу амбиций, то мир уйдет дальше, в своё будущее, а вы останетесь лежачим камнем.

Он опять посмотрел на неё – из своего будущего: такой «он» – опять не мог согласиться.

Мне некуда и незачем идти,Поскольку истина, известно, анонимна.Чужое слово, ставшее моим,Затёртое в пути ко мне, как звуки гимна,В серебряном я переплавлю горнеИ посмотрю, кто сам придёт за ним.

Так он бросался отрывками своих собственных текстов (бросался будущим – в ответ на её цитаты из текстов чужих); он словно бы «за-ранее» рассказал всю их дальнейшую беседу и то, к чему она (не) приведет.

Но она не поняла или не захотела понять.

– Вы скверно пишете. Ваша мысль бывает проникновенна, но воплощение скверно, – сказала она.

– Да, – (не) согласился он.

И опять она не поняла или не захотела понять: его «да» означало лишь то, что любое писание скверно.

Чужое слово, ставшее моим,В лужёное своё допустит горло.И горном раскалит его в огне.Из горла пашни вырастает колос,Чьи корни крохотны! Но он растёт как голос.Волнуются как море голоса.В руках моих коса острее бритвы.Последнее прости благовестит к молитве.Сие есть круговерть и пастораль.Я не из тех, кто ищет себе горе.Я сказочник и враль! А голоса как море.Мне некуда и незачем идти.

Чего проще: сказано – сделано; реальность поэта есть реальность силы (Никалай Бахтин); эта сила смотрела на Хельгу, а она говорила слова:

– Я желаю вам только добра.

– Да, – (не) согласился он.

Её добро, конечно же, не было для него злом. Просто её добра и зла вообще не было в его мире.

Даже «став» Николаем Перельманом, он не стал всеобщ: не мог «принять всё», приходилось – частности «выбирать на месте».

Она подождала. Но то, что она приняла за согласие, развития не получило.

Зато получилось другое развитие: то существо «победителя постижимого мира», что развивалось сейчас в ресторане на Невском проспекте – уже и произошло, и осознавало себя «когда-то бывшим» – в прошлом, а так же – всё ещё только собиралось происходить в будущем.

То есть – там и тогда, где (даже как душа у монитора) – была уже прошлой душой: находясь лишь там, где явило себя всё многомерие мира.

Где играет волшебная лира всевозможнейших версификаций. Где мой Перельман, бесполезнейший гений, был ещё более сложен и прост, нежели в собственной студии, откуда его душа отправила его тело за водкой, дабы ничто ей сейчас не мешало.

Вот что вдруг открылось, ни много, ни мало.

– Я желаю вам только добра, – настойчиво и бесполезно повторила Хельга.

Хельге, настойчивой Хельге, был нужен не сам Перельман, и плевать ей было до жизненных интересов помянутого Перельмана, но – вот без своего будущего (а оно в моём «её мире» немыслимо без моего экзистанса) она не могла обойтись: ей жизненно необходимо было его (помянутого Перельмана) жизненное пространство.

Пространство его сомнительной (человеческое – всегда сомнительно) гениальности.

А ведь он ей его предложил Но она не заметила предложенного. Поскольку истина, известно, анонимна.

– У вас нет будущего, – сказала она. – Поскольку нет имени (она понимала его лишь начинающим литератором); более того – у вас нет и времени, чтобы его создать: вы уже великовозрастный мальчик.

Его душа у монитора удивилась тому факту, что для создания будущего необходимо время. Его душу можно было понять: она попросту наблюдала за будущем временем – на своём экране (по необходимости вводя туда прошлые и настоящие времена).

Однако некоторые вещи следует формулировать. Перельман встретился с Хельгой, как с некоей реальностью мира.

Перельман приучал себя к миру. Надо каждое утро говорить себе: «Сегодня меня ждёт встреча с глупцом, наглецом, грубияном, мошенником.» (Марк Аврелий, римский император из династии Антонинов, философ, представитель позднего стоицизма, последователь Эпиктета. Последний из пяти хороших императоров).

Скажем прямо: желая Перельману (своего) «добра), Хельга зазывала его в литературные негры.

Ничего постыдного: так распределялись ограниченные ресурсы поместной (получившей удел на кормление) богемы. Разве что в случае с Перельманом (бес-полезным гением) – нельзя использовать запределье в качестве кирки или лопаты для построения личного счастьица; точнее: можно попробовать и (даже) разувериться в жизненной необходимости его прозрений для своего счастьица.

Перельман же встретился с Хельгой, просто потому что «Когда остаёшься один, нужно точно знать, с кем ты остаёшься.» (Бенедикт Спиноза); так вот они сейчас и со-существовали: словно бы души свои заключив в разные (несопоставимые и несовместимые) реинкарнации смыслов.