Психоготика городских окраин

Пролог Даша Миронова

Я просыпаюсь за час до будильника. Всегда. Не потому что надо, не потому что не могу уснуть — просто могу себе это позволить. В шесть утра в комнате ещё темно, за окном февральская синева, и только редкие фары режут её, как лезвия. Я лежу, смотрю в потолок и чувствую, как новый день наползает на меня, за горло вытаскивает из под одеяла. И я улыбаюсь. Я всегда улыбаюсь по утрам, даже когда внутри - пусто. Это привычка, как чистить зубы или красить ресницы.

Я встаю, иду в ванную, включаю воду. Зеркало показывает моё лицо — бледное после сна, но глаза уже горят. Я провожу пальцами по скулам, по шее, поправляю волосы, я не та, что раньше.

Через сорок минут я уже в школе. Иду по коридору, и шаги мои — быстрые, ровные, как у человека, который знает, куда идёт. Кофта расстёгнута, под ней чёрная майка, джинсы клеш с низкой талией, цепочка позвякивает на поясе, я черная - я звенящая. Я знаю, что на меня смотрят. Первоклашки замирают, старшаки оборачиваются, кто-то шепчет, кто-то пялится в спину. Я не замедляюсь. Я иду сквозь толпу, как корабль сквозь воду, и народ расступается, потому что знают: Миронову не задевают. Даже учителя смотрят на меня чуть дольше, чем на остальных. Я им нравлюсь. Я знаю.

— Даша! Дашка, подожди!

Лена Бессонова вылетает из-за угла, запыхавшаяся, с мокрыми от крапающего дождика волосами. Она всегда бегает за мной — как тень, как преданная собачка, которая никогда не укусит. Я не против. Лена удобная: на неё приятно смотреть, она не тупая и никогда не спорит. Плюс она покупает мне кофе, когда я забываю деньги. Я не возвращаю. Иногда я думаю, что она меня ненавидит где-то внутри. Впрочем, это не моя проблема.

— Ты видела в чате? — она дышит часто, в руках телефон. — Опять какой-то аноним пишет, что ты спишь со старшеклассниками. Я ему ответила, сказала, что он козёл, но он всё равно...

— Забей, — я машу рукой. — Мне похер.

— Но это же гадость! — Лена хмурится, её лицо становится почти обиженным, как будто оскорбление адресовано ей. — Я за тебя так разозлилась... Да и Свят... Он же его найдет и...

Я кладу ладонь ей на плечо, легко, почти невесомо.

— Лен, спасибо, что впрягаешься. Но мне реально похуй. Правда.

Она кивает, и я вижу в косо висящем, похожем на мундир, бомбере, в каждой его бляшке - её счастливая улыбка.

В столовой мы садимся за угловой столик, тот, что у окна. Я люблю это место — отсюда виден бульвар Ветеранов, и я могу наблюдать за прохожими, не поворачивая головы. Я знаю, что за соседним столом сидит Свят. Он здесь царствует, и он — мой, впрочем я - не его. Свят сидит чуть поодаль, привалившись плечом к стене, и пьёт чай из пластикового стаканчика, как простой смертный. Он не скрывает, что смотрит на меня. Он смотрит открыто, тяжело, прошибая насквозь глазами.

Я встречаю его взгляд и не отвожу глаз. Я держу паузу ровно на секунду дольше, чем нужно, и отвожу первой — но не потому, что мне неловко. Потому что я могу себе это позволить. Потому что Свят не привык ждать, и это смешно. Он думает, что он чёрный принц,наследник, который может выбрать любую и ненавидеть своего предшественника. Вопрос, кто ещё кого выбирает.

— Опять он на тебя смотрит, — шепчет Лена.

— А на кого ты думала он будет смотрет? На тебя? — я улыбаюсь, чтобы она не обиделась.

Она фыркает, но без злобы. Она привыкла быть вторичной, уже привыкла.

Собираюсь домой.

Выхожу за ворота, закуриваю. «Вог», тонкие, я курю их только когда никто не видит. В наушниках — Sex Gang Children, «Boss and Beauty». Голос Бой Джорджа: медленный, как смерть. Идеально для прогулки, когда не хочется никого слышать. Перехожу дорогу, музыка оглушает, я ничего не слышу. Ни машин, ни ветра, ни шагов. Только бас. И вдруг — краем глаза. Серая «шестёрка». Слишком близко. Слышу только визг тормозов.»

Тишина. Она такая плотная, что можно резать ножом. Я лежу на боку, щека касается стекла, и оно тёплое от моей крови. Пытаюсь пошевелиться — не могу. Тело не слушается. Голоса доносятся откуда-то сверху, как сквозь воду. Кто-то бежит. Кто-то кричит по телефону.

Я пытаюсь открыть глаза. Получается не сразу. Веки тяжёлые, как будто приварены. Я вижу чьи-то тяжелые ботинки, мокрый асфальт, красные пятна, расплывающиеся под дождём. И вдруг — своё лицо в осколке зеркала заднего вида. Его нет, две бездонные раны в месиве из кожи - мои глаза. Я смотрю на это лицо и не узнаю его. Оно чужое. Оно не моё.

Я закрываю глаза.

Где-то далеко, почти нереально, завывают сирены...

Глава 1 Артем Седых

- Артем, ну ты встал там!? - голос матери донёсся с кухни.

У меня в комнате тихо, сумеречно и пусто. Обои — бежевые, книжный шкаф, белый стол, серая кровать. Тонкий луч из окна. Больше ничего — дань здоровому аскетизму, в который я закатал себя, как в листовую броню.

На кухне царил отлаженный годами хаос. Я вышел, разрывая тыльной стороной ладони слипшиеся веки. Отец сидел за столом, его массивная фигура сгорбилась над тарелкой. Высокий лоб, окаймлённый полукругом коротких светлых волос, блестел в свете лампы. Он медленно пережёвывал, уставившись в одну точку. И весь его мужественный вид — широкие плечи, тяжёлые руки — мерк перед слабостью его позы.

Мать, в просторном домашнем халате, металась между плитой и столом. Волосы собраны в небрежный пучок. Она поставила передо мной тарелку, и её взгляд — быстрый, испуганно-ласковый — скользнул по лицу, боясь наткнуться на что-то неверное.

— Ты вчера так поздно лёг. Опять читал? — она улыбнулась. В этой улыбке было всё: гордость, тревога и мольба. Пожалуйста, скажи, что всё хорошо.

Я смотрел на котлету. Она выглядела так, будто её уже прожевали.

— Пусть читает. Это полезно. Пригодится, — сказал отец с нажимом.

— Полезно-полезно... Но ты бы хоть поел нормально, Артем. Ты бледный!

— Сойдёт, — выдавил я, запихивая в рот кусок, мой ответ тяжело повис между оконных откосов.

Она вздохнула, пряча ханжескую улыбку. Она не призналась бы в этом даже самой себе, но ей казалось, что усталость делает её сына красивым — чахлой врубелевской красотой.

Наступила пауза, которую, как всегда, нарушил отец. Он откашлялся, отложил вилку и, набравшись смелости, как перед подъёмом огромной тяжести, обратил ко мне бараньи свои глаза. На его пальцах, сбитых работой до состояния чешуи, я заметил свежий порез — он опять чинил что-то в гараже. Он всегда чинил, когда волновался.

— Виктор Витальевич звонил, — начал он, и его тихий, мягкий голос опустился ватой. — надо будет подойти в директорскую, говорит, предварительно, что ты справился... превосходно!

— Стараюсь, - кривая моя улыбка.

Господи, он натурально зарделся, как отличившийся второкласник. Впрочем, в этом была вся его жизнь: тихая гордость за меня, за то, что я «уникальный», за то, что я победитель, и полное, тотальное, как рана, саднящая у меня в груди, обожание.

«Как ты себя чувствуешь? Как твое настроеие?» - таких вопросов он не задавал. Он сразу говорил: «превосходно». И с радостным нетерпением ждал моего кивка. Самоочевидно, что у такого сына, его сына по другому и быть не может.

Проткнул вилкой котлету. Сок пролился на тарелку, как капля крови. Я давился каждым куском. Завтрак был полон их любви — тяжёлой, как религиозный экстаз. Они обожали меня, точно икону, которую сами же написали: умный сын, это же превосходно!

И все же не смог, не дотерпел. Отодвинул тарелку, хотя был голодным. Тошнило.— Всё, я пошёл собираться.

— Ты почти ничего не съел! — встревожилась мать.— Не хочу больше, — сказал я, и мои слова прозвучали как выстрел в этой тёплой, пропахшей едой богомольне.

Они не стали меня удерживать. Боялись спугнуть, боялись как-то банально разувериться во мне, найти что-то низкое, приземлённое, в малейшем проявлении человеческого чувства, в пресном домашнем споре узнать, догадаться, последним не пролюбленым куском мозга, что в сущности все иконы — всего лишь безвольные деревяшки, с чёрной трухой внутри.

Пока засовывал учебники в рюкзак, обратил внимание на цветастый свой календарик. На следующей неделе жирным обведён день: «Соревы. Тоха.»

И снова, снова, снова и снова где то на окраине мозга першили мысли, не давали собраться. Они никуда не делись, как я надеялся каждый раз, когда открывал глаза, нет, они просто присыпаны сверху: домом, друзьями, как гора трупов в братской могиле, которых некому хоронить. Я растеряно стоял, забыв про школу, про все вокруг и чувствовал, как меня медленно, но верно топит между их свежих тел, засыпает чернозёмной тоской.

От безысходности, ни на что не рассчитывая, заглянул в окно.

В слабом фонарном отблеске, как подбитый лётчик с нераскрывшимся парашютом, падал город. Он летел, вертясь — к окончательной и бесповоротной посадке. Не принимал меня! Кричал гудками бегущих на излёте рельс поездов, жмурился за матовыми авиаторами витрин, холодел, мертвел, замирал, кровь сворачивалась у него в венах.

Вся эта масса малознакомых людей, тех, чьё присутствие я пока что не ощущал, но знал — знал тошнотворной уверенностью, что они есть, пугала… Ведь за каждым балконом, за всеми окошками, за глухими дверями и стенами — всюду втиснуто их столько, что ещё один-два — и разойдётся по швам. Их столько… Столько… Голова идёт кругом от мыслей.

Они дышат, ждут, хотят — и одного неверного шага, одного взгляда достаточно, чтобы лопнул под напором бессвязного шума без того выгнутый дугой бетон. Чтобы я споткнулся, вскрикнул и стал ещё одной складкой на теле Бога, правящего втиснутым в бетон мясом - всего лишь обрывком мысли.

Я устало улыбнулся. Я смотрел долго. Бесконечно. Медлил. И вновь, опять, снова, пока мама не вывела меня в подъезд за ручку и не подтолкнула встревоженным: «опоздаешь, беги!» А ведь я специально встал заранее.

***

В столовой перед звонком творился суетливо сворачивающийся ад. Столешницы завалены объедками, чьи-то ноги в убитых конверсах — прямо у моего лица. Я водил пальцем по старым надписям на бортике. «Птицы мыльных островов меня в танце кружат...» — как поэтично. «АХАХАХАХА НЕПЕРЕВАРИВАЮ!!!!» — истеричные, переломанные буквы.

Дима с Художником играли в дурака. Я пил компот — мутную фруктовую воду с кусками размокших сухофруктов.

Катя, рассыпаясь невесёлым смехом, объясняла ход какого-то матча с прошлогоднего фестиваля. Воронёные волосы, собранные в низкий пучок, вздрагивали на плечах. Она сидела рядом со Шмаком, но я видел, как его взгляд то и дело соскальзывал на её руки — длинные пальцы, обмотанные лейкопластырем.

— Главное снова не облажатся на фестивале, как в прошлый раз иначе — в запас, — спокойно говорила Катя.

— Ну, если так думать, то в этом году я бы ставил на кого-нибудь из 10Б, — сказал Дима.

— На кого? Лилушь только в волейбол хорошо играет, — возразил Художник, не поднимая глаз от карт. — А Владос в прошлый раз так всосал Тохе, что трижды подумает.

— Ха! — воскликнул Дима, швырнув карту. — Ну, что теперь?!

Художник хмыкнул и в несколько движений остался совсем без карт.

- Это... - Дима изумлённо глядел на него.

— Учись играть, Зыченко, — перебил Художник. Его улыбка была стервознее, чем у Гузеевой. Он сгрёб Димину колоду и демонстративно начал тасовать. — Можешь попробовать отыграться.

— Идите все нахер! — Дима зло встал, скрипнув стулом по кафелю.

Он рассказывал, как ценна для него эта колода. Единственное, что осталось от отца, после нескольких подряд выигрышей. Пришла в письме, вместе с процедурой о погребении. Со строгача не звонили.

Да уж, деньги у младшеклассников отбирает, но карточный долг для него святое — воровское, мать его, диалектическое рыцарство.

— Влад проиграл, потому что судьи были левые, — вмешался Марк. — Все знают, что Тоха просто... ну, он странно дерётся. Нечестно как-то.

Тоха, доедавший спизженное пюре, скосил глаза на Марка. Тот несколько секунд не ломался, потом благоразумно уткнулся в тарелку.

По пути к раздаче Тоха уверенно расталкивал толпу плечом. Я шёл за ним, чувствуя, как чужие локти и рюкзаки врезаются в рёбра. Вдоль стендов с едой и напитками сгрудилась очередь. Постояли пару минут. Тоха нетерпеливо стучал носком адика по линолеуму и неспешно, с истинно семихатовской элегантностью, выходил из себя. Потом не выдержал, обошёл очередь и двинулся к голове.

Худая, почти тщедушная, в поношенном чёрном фартуке, безотказная Вера - королева спирта, сломанной тростинкой чахла, сгорбившись у компотов. Зелёные волосы застирались и отросли натуральной темнотой. Мефедроновая чёлка, выбившаяся из-под колпака, устало топорщилась. Время от времени она резким движением головы откидывала её назад.

Над ней нависал Дима — долговязый, с мелкими кудрями. Он стоял боком, скрестив руки, и что-то говорил, кивая на дверцу подсобки. Вера не смотрела на него и её лицо — бледное, с запавшими щеками — было пустым, той отработанной пустотой, в которой тонет любая боль.

— Если ничего не берёшь, отойди, че тебя все ждать должны? — сказал подошедший Тоха. Голос его звучал нетерпеливо, резко и я чувствовал, как из под раздражения пробивается опасная льдинка.

Дима медленно повернул голову.

— Подожди, блять, не видишь, я разговариваю!

Он повернулся, схватил Веру за руку и притянул к себе, собираясь скзать что то на ухо. Вера дёрнулась, но он держал крепко — пальцы впились в её запястье, оставляя белые следы. Она склонилась так низко, что чёлка выпала из под колпака, оставив только длинный тонкий нос и напряжённую линию скулы

А я стоял, чувствуя, как внутри меня что-то мучительно натягивается. Ведь нужно же было что-то делать. Кого-то звать. Говорить. Но я мог только чувствовать, как мысль достигает акматики и застывает на миг, срываясь на визг: «Вот момент выбора! Давай же! Определись!» — а затем мысль не выдерживает, надрывается и с удвоенной скоростью летит вниз, в точку окончательной обскурации.

И остается только спокойное, погребальное пение: «Безоо-ооткаазная Ве-ера, королее-еева спиирта, с банкой чистого флирта ты спешишь ко мнее».

Тоха вытащил вейп. Затянулся — медленно, с наслаждением. Вишнёвый пар вырвался из его ноздрей, окутал лицо.

— Ты меня не услышал?

Дима обернулся. Он был ниже Тохи на полголовы, но шире в плечах, облаченный уверенностью мужика, который знается с паханом.

— Ты че о себе думаешь? Не командуй тут, Семихатов!

Тоха улыбнулся. Я видел эту улыбку — она не предвещала ничего хорошего. Он со сладким оттягом уронил руку с подом в карман. Сладко вдохнул.

А потом — резкая хватка на загривке Димы, мощный рывок. Тоха с силой, которой невозможно сопротивляться, вжал лицо Димы в столешницу и наклонился над ним, логореично цедя слова сквозь зубы:

— Сука, ещё раз, блять, ты скажешь что-то в таком тоне или заставишь меня ждать — будешь вытаскивать свои кривые зубы из толчка. Понял?

Гул в столовой затих. Несколько человек обернулись. Катя побледнела. Швабра смотрела на Тоху застывшим взглядом.

Дима промычал что-то невнятное. Тоха отодрал его от стойки и отшвырнул в толпу.

Дима, рыцарь из под шконки, бросил ему вызов на спарринг. Тоха с хохотом принял, блеснув безуминкой в жестком надломе губ:

— Всё, съебал отсюда!

Дима постоял, весь красный, но потом, бормоча «пидоры, блять», ретировался.

Мы сделали только хуже, — пронеслось в голове. — Теперь он вернётся с друзьями, со Святом. Или будет травить Веру потихоньку, когда нас не будет.

Я посмотрел на Тоху. И лицо его было безразличным. Ему было всё равно. Ему было просто весело.

Вера медленно выпрямилась. На руке, из-под закатанного рукава тесной кофты, виднелась татуировка — унылая Гудетама. Она подняла глаза — тусклые, с синевой под нижними веками. Посмотрела на Тоху, потом на меня. В её взгляде мелькнуло удивление — странно, кто-то вообще заметил, что она существует.

— Спасибо, парень, — сказала она устало с почти механическим облегчением.

Тоха не ответил. Он смотрел на неё, и его лицо исказилось неприязнью.

— Сочтёмся, — бросил он коротко. Затянулся вейпом — глубоко, яростно, так, что вишнёвый пар хлынул из ноздрей. — Ну не задерживай очередь, наливай, хули мы стоим?

Пальцы в прозрачных перчатках — из-под них выпирали суставы — осторожно обхватили стакан. Она сунула его под алюминиевый бачок, открутила вентиль. С лёгким шипящим свистом хлестнула мутная фруктовая водичка. Кусок размокшего абрикоса с размаху ударился о прозрачную стенку и опустился ко дну.

Вера протянула компот Тохе.

Мы вернулись за стол. Никто ничего не сказал. Только Шмак поднял на меня короткий взгляд — он как никто другой чувствовал предгрозовую тяжесть, витавшую вокруг Тохи.

***На последней перемене, как договаривались, Швабра уже стояла у лестницы, привалившись плечом к отполированной плеши перил, и нервно отрывала от оранжевого кардигана куски вязаной плоти.

На ней были широкие джинсы, заправленные в огромные ботинки на платформе — они делали её и без того мелкую фигуру похожей на пылесос Hoover Junior с прицепленной сверху шваброй. Глаза за толстыми стёклами очков бешено блестели.

— Ну ёмое, — выдохнула она. — Почему я вас тут ждать должна? Мы уже опаздываем! Меня же сейчас за вас отпинают! А у меня, между прочим, тоже дела есть, а не только сидеть, как дура, и караулить вас.

Тоха на ходу закрыл глаза, улыбнулся — так, что об его равнодушие все её слова разбились и отскочили. Потом открыл, лениво скосил взгляд:

— По какому поводу вы все так забегали?

Швабра махнула рукавом:

— Олимпиадные новости. И по мелочи.

— Понятно, — он со скукой в голосе харкнул куда-то в сторону плинтуса у дверей школьной ретирады.

Швабра обернулась ко мне.

— Тебя, Седых, особенно зазывали. Виктор Витальевич сказал, бумажки по поводу твоего выступления. Гордись, что они так ссутся по тебе.

Я промолчал.

— Ты же прошёл дальше, да? — прищурилась она. — Я слышала, ты первый по разбалловке.

Я пожал плечами. Откуда она это слышала?

Швабра фыркнула:

— Ты бы хоть порадовался. Меня бы на твоём месте я бы...

— Порадовался! — Тоха закатил глаза. — Да тебя дальше школы не пустят ты и тут уже всех заебала.

— Слушай, Семихатов, тебе давно никто не вставлял? Или хочешь в следующий раз таки отъехать куда нибудь на пятнадцать суток?

Он пожал плечами.

Василиса продолжила:

— Олимпиада — это хотя бы престижно. А за педсоветы тебе рвут жопу, но этого никто не ценит. Вы не понимаете, потому что я вас постоянно отмазываю

— Спасибо, что напомнила, — Тоха сплюнул в сторону плинтуса. — Мне это знание очень поможет в жизни.

Перепалки, щипки, но при этом какая-то странная притёртость.

— Ладно, — сказал я. — Пойдёмте. А то действительно опоздаем.

Тоха кивнул на кабинет директора.

— Давайте. Вас уже заждались. — Он снова затянулся, потом добавил: — Если что-то узнаете, скажите потом, как в столовке будем.

— Ладно, — ответил я, и мы двинулись к двери.

Швабра пошла рядом со мной, чуть сбоку. Я заметил, как она поправила очки, зелёные глаза на секунду вздулись до небывалых размеров и снова уменьшились.

— Поздравляю, — буркнула она без обычной колкости, почти искренне.

В кабинете витал запашёк оттесненой в бетоне тоски. Скупая, сырая злоба обитателей его содрали краски, аккуратно сложив их в угол, туда, где стояла старая японская ваза с бансаем дуба.

За длинным столом сидели директор, завуч и Виктор Витальевич —немного сутулый и тонкий, он взирал на меня поверх очков. Его костюм сидел мешковато — за лето он похудел, но одежду так и не сменил. Коротковатые брюки вздёрнулись, обнажив щиколотки в дико-розовых носках, украшенных листками конопли. На щеках виднелась серая щетина. Он напоминал уставшую цаплю, забредшую не в своё болото.

— Артём Александрович Седых, — начала директор. — Мы собрались, чтобы поздравить тебя с успешным прохождением на следующий этап олимпиады по литературе. Ты — первый. В случае победы — поездка в Москву. Постарайся, пожалуйста.

Она сделала паузу, ожидая моих эмоций. Что она рассчитывала услышать? Что я вскочу и закричу «ура»? Я молчал.

— Ты должен понимать ответственность, — Завуч, женщина с железным голосом и седым ёжиком на голове, поправила очки — я заметил, что дужка была замотана синей изолентой. — Мы все надеемся на тебя.

Я кивнул. Сказал «спасибо». Завуч перелистнула бумаги, которые мне пришлось заполнить. Я уже собрался уходить, когда она сказала Швабре:

— Кстати... на следующей неделе из больницы возвращается Даша Миронова. Ей потребуется адаптация. Прошу тебя, Василиса, подготовить, так сказать, класс, потому что…

Я задумался, рассеяно оглядывая кабинет. Кстати... Предлог «к» целялся к этому слову как съемная рукоятка. Прикрутили «к», потом приставили ствол, короткий и толстый - Ста -, и, наконец, забили в ствол патрон с картечью - «ть». Выстрел - резкий, громкий, страшный - кстати! - к-стати! Она специально? К-стати. Стати... Стать! СТАТЬ! Какая может быть у даши стать, после того что произошло? Она смеется или издевается?

Мне вдруг словно выстрелом из обреза в грудь вышибли кислород — жирные пальцы обвили и, раскрутив, выжали легкие, как половую тряпку. Поймал взгляд директора и с усилием закрыл за собой дверь. Приник к ней ухом. Весь мир сузился до одной точки — её имени.

Даша вернётся. Я увижу её.

Мысли заметались, не находя выхода. Я отошёл от двери, прислонился спиной к холодной стене. Коридор был пуст. Свет ламп резал глаза.

Я отошёл от двери, прислонился спиной к холодной стене. В коридоре было пусто. Свет люминесцентных ламп резал глаза.

«Она вернётся. А я — кто я для неё? Никто. Так, лицо в толпе. Я даже не знаю, что сказать ей, если она подойдёт».

Я провёл ладонью по лицу. Пальцы мелко подергивало. Интересно.

Что я чувствую? Страх? Надежду? Не ясно.

Я решил: если она вернётся, я встану у входа. И если она посмотрит на меня — я скажу "привет". А если нет — я просто постучу по стене, чтобы она обернулась. Главное — не промолчать

Но даже это обещание самому себе казалось фальшивым, что может в конце концов идеальная маска, пустая, отполированная до блеска форма, под которой - только бессвязный мысленный шум.

Я пошёл прочь по коридору. В ушах всё ещё звенело: «Даша возвращается».

Неужели, сегодня я, кажется, впервые за долгое время чего-то захотел. И захотел слишком сильно, чтобы промолчать.

***

Дома было тихо. Мать, наверное, ушла в магазин, отец ещё работал. Я разделся в коридоре, бросил рюкзак у входа и прошёл в свою комнату, не включая свет. Глаза привыкли к сумеркам, и я различил очертания стола, кровати, шкафа. Всё было на своих местах. Только внутри ничего не было на месте.

Я сел за стол, включил настольную лампу. Жёлтый круг света выхватил из темноты тетрадь. Я открыл её на чистой странице. Ручка лежала рядом — чёрная, дешёвая, с погрызенным колпачком. Я взял её, покрутил в пальцах.

В голове не было слов. Только образы: её лицо, её волосы, её возвращение. И ещё — её взгляд, который я так и не увидел. Я закрыл глаза и попытался представить, что скажу ей, когда она войдёт. «Привет, я здесь». Или: «Я ждал тебя». Или просто — молчание. Но всё это казалось слишком простым.

Я открыл глаза и начал писать:«Две могилы мои — в обеих цветёт трава».Перечитал. Получилось плохо.

Ни на что не рассчитывая, заглянул в окно. Туда, где скоро распластается городок, и тысячи скорчившихся, стиснувшихся всюду тел, которых я так боюсь, брызнут соком под бессилием моих мыслей.

За стеклом, уже касаясь зубами земли, стыл город. Все так же не принимал меня! Визжал шиномонтажной спесью катящихся автомашин, кривил улыбку в отблесках телереклам, старел, жирел, издыхал, желчь вскипала у него в горле.

Я смотрел долго, бесконечно и напрасно, в мутной месяца игре. И вновь... пока сообщение от Инны не отвлекло меня от созерцания опустившейся темноты.

Глава 2 Вова Шмак

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в затылок. Мать сидела на корточках у кровати и смотрела на меня. За окном — февральское утро. Я заснул в одежде, обогреватель не выключил, и теперь я был мокрым, как выжатая тряпка.

Дыхание было горячим, во рту всё высохло. Я разлепил влажные веки и увидел мать — она сидела на корточках у моей кровати и смотрела на меня. А!? Чего это вдруг она меня будит так рано?

Её волосы висели чёрными прядями. Она пахла мятной зубной пастой и сигаретами, теми тонкими «Вог», которые эстетично, в задрипаной чёрной майке с оранжевыми разводами от белизны, курила с утра на балконе.