Бумажные судьбы

Возвращаясь домой, они нередко заставали компанию родственников. Мамин брат, красивый мужчина с окладистой бородой, постоянно куривший трубку, отчего похожий на капитана дальнего плавания из «Денискиных рассказов», приезжал со своей третьей женой Ириной и падчерицей Соней. Тогда с веранды выносили огромный прямоугольный стол и ставили его под раскидистой яблоней в саду. Посередине водружали тяжелый пузатый самовар, который растапливали углем, и усаживались пить чай всей семьей.

Анин дядя, которого мама называла не иначе как Дмитрий Иваныч, сетовал на то, что редактор не принял его новую статью:

— Достоверности ему не хватает, видите ли, и деталей. Каких таких деталей? Я, между прочим, рассказал все что видел, все что знаю, а придумывать — это он пусть сказочников нанимает. Тоже мне знаток.

Дядя ел ужасный салат из собранных на участке одуванчиков, выделявших белый горький сок, приправив его растительным маслом, отчего тот становился еще более противным. Чай пил из стакана с подстаканником, чем вызывал недовольство бабушки, считавшей, что пить чай нужно только из чашек. Однако, соблюдая приличия, при других она этого не говорила. Лишь оставшись наедине с сыном, могла себе позволить сделать замечание.

— У нас в доме есть чашки, — говорила она, — почему же ты все время пьешь из этого ужасного стакана, да еще и не вынимая чайную ложку? А курить за столом — это верх неприличия.

— Мать, во-первых, пить чай из чашки — это по-бабски. Я разве похож на бабу? Нет! А во-вторых, ты опоздала со своим воспитанием лет на тридцать, — ухмылялся Дмитрий Иваныч, — иди поучай своего любимого внука, пока не поздно.

— С тобой стало совершенно невозможно разговаривать.

— И не надо со мной разговаривать. Раньше ты как-то обходилась и без этого.

Он никогда не церемонился с матерью, да и с другими членами семьи тоже. Сестру ругал за неподходящий выбор второго мужа.

— У него же руки из одного места растут. Первый, может быть, тоже был безрукий, но с него другой спрос, все-таки — интеллигент, профессор. А этот что? — ругался он, — гвоздь в стену вбить не может, по какому принципу ты его выбирала?

— Он хороший отец для Анечки, — пыталась спорить Арина.

— А первый муж, что же, был плохим отцом для твоего сына? Нет! Но тебе было скучно. Он был слишком хороший, слишком воспитанный, слишком образованный и слишком любил тебя. Но тебе этого не надо, тебе нужна буря, страсть, вихрь эмоций. Не нужен хороший, нужно, чтобы задница подгорала. Ну что молчишь? Я ведь прав. Ээх, вот именно. Тьфу, бесполезно.

Часто дядя отпускал язвительные замечания и в адрес Ани по поводу ее полноты.

— Можно обед и пропустить, запасы-то есть.

После обеда дядина семья уходила в свой маленький домик. Он был таким крохотным, что в нем помещались только кровать, небольшое кресло, пахнувшее кожей, и малюсенькая печка-буржуйка, все стены были увешаны красочными афишами разных спектаклей: «Слуга двух господ», «Дон Карлос», «Иван Грозный». На маленьком столике стояла черная печатная машинка, на которой дядя печатал свои статьи для журналов и газет. Днем он постоянно что-то мастерил на своем верстаке на улице, а в его отсутствие Аня, не без труда, залезала на верстак и, представляя себя гимнасткой, ходила по нему. Дядя был неутомим в своих подвигах, как любовных, так и житейских, несмотря на диабет и язву желудка. Он сам делал себе уколы и пытался лечить свои болезни народными средствами.

— Это его женщины довели, — говорила бабушка, — все как одна — пиявки. Где он их находит? Неужели же не осталось приличных девушек, на которых можно жениться?

Когда он приезжал на дачу, утро непременно начиналось со звуков бензопилы «Дружба», распиливавшей длинные тяжелые стволы деревьев, привезенные специально для заготовки дров. Или со стука молотка. Со стороны своего дома он поставил новый забор, покрыл его липким, горько пахнущим лаком. В то время как весь остальной участок окружал уже покосившийся ветхий заборчик, готовый рухнуть в любой момент на землю.

— Я что, единственный мужик в доме? У тебя есть муж и уже взрослый сын, пусть они остальную часть делают, — выговаривал он Арине. Она не отвечала. Знала, что никто из них делать ничего не будет. Вместо этого она взяла листочек бумаги и с присущей ей ироничностью написала:

«Дела трудолюбивого мужа:

10.00 — встал

10.30 — позавтракал

11.00 — перекур

12.00 — взял пилу, постоял

12.20 — перекур

13.00 — обед

14.00 — принес воды

15.00 — ушел на электричку…»

Дядя был суровым, нетерпимым к любым выпадам в свою сторону, он протестовал не только против запоздалого воспитания, а против всего.

— Если кто-то тебя раздражает, говорит тебе то, что ты и так знаешь, или учит жить, — поучал он и без того необузданного племянника, — сложи фигу и держи ее в кармане, — ты — единственный, кто знает, как тебе жить. А остальных всех посылай, куда Макар телят не гонял.

— Мама, а почему бабушка не любит дядину жену? — спрашивала Анюта, когда они оставались одни.

— Она не из нашего круга, — отвечала мама.

— Что значит «не из нашего круга»?

— Твоя бабушка родилась в интеллигентной семье, а тетя Ира простая продавщица, и бабушка считает ее недостойной партией своему сыну. Но в этом она противоречит сама себе, — немного помедлив, продолжала мама, — она ведь и сама вышла замуж за человека, родившегося в деревне, но в то время, когда они поженились, он уже был капитаном. И все же, для меня до сих пор загадка, почему она это сделала. Бабушка никогда не считала таких людей ровней.

Иногда, в сердцах, мама говорила:

— Твоя бабушка вообще никого не любила, кроме, возможно, одного человека — твоего брата Юры.

Аня не понимала, за что его можно любить. Он был на двенадцать лет ее старше, и его поведение часто было непонятным, неприятным и даже пугающим. Юра злоупотреблял спиртным и тогда ругался с бабушкой и мамой. Мог за обедом разбить тарелку, если его что-то не устраивало. Стукнуть кулаком по столу, так что все разлеталось. Настраивал своих друзей против своей же семьи. Зимой, когда дача пустовала, мог разбить в доме стекла. И никто ничего не мог с ним поделать. Аня хороша запомнила день, когда брата провожали в армию. Мама накрыла стол, как на праздник, собрались друзья и родственники. Юре вручили большой зеленый рюкзак с едой и вещами и отправили в военкомат. Через день он вернулся домой без рюкзака и его содержимого, с жутким запахом перегара. До военкомата он так и не дошел. Где-то по дороге встретил друзей, они выпили, и проснулся он только наутро, не в состоянии даже встать с кровати.

Юра родился болезненным, слабым ребенком, у мамы быстро закончилось молоко, и его кормилицей стала сестра его отца, которая в это же время родила дочку. Несмотря на то, что бабушка Арины отговаривала ее вскармливать ребенка молоком другой женщины, та сделала по-своему. Но от этого стало еще хуже. У мальчика начались проблемы с кожей, он расчесывал себя до крови и большую часть младенческой жизни провел в больнице. А у его молочной сестры были проблемы еще хуже. Когда мама развелась с его отцом, снова вышла замуж и родила дочь, Юра, избалованный вниманием, никак не мог смириться с этим и всеми способами пытался донести это до окружающих.

— Это ты виновата в том, что твой сын стал таким, — отчитывала бабушка маму. — Если бы ты не ушла от его отца к этому… к отцу Ани, то все сложилось бы иначе. Видишь, как он переживает, до чего уже дошел.

— А может быть, это ты виновата? Сдувала с него пылинки, не позволяла ничего делать и в попу целовала. И мои отношения с его отцом здесь вовсе ни при чем.

Отец Андрея был профессором из интеллигентной семьи, похожим на Юрия Яковлева в роли князя Мышкина из фильма, тогда как папа Анюты был простым инженером в Лениздате. Мать отдала его в детский дом, когда тот был еще маленьким. А забрала оттуда, только когда тяжело заболела и ей потребовался уход.

— Я оставлю тебе эту комнату, а ты будешь за мной ухаживать, — таково было ее условие. И он согласился.

Арина характером была похожа на своего брата, недостаток материнской любви сказался на ней не меньше. Бабушка не занималась воспитанием своих детей, ни Арины, ни Дмитрия. Дима был рано отдан в военное училище, когда еще был жив его отец, а Арину воспитывали ее дед и бабушка. В сорок третьем году за три месяца до рождения Арины ее отец погиб в Азовском море. Он был заместителем командира по морским делам, как говорила мама «замком по морде». Бабушка долго ничего не знала о судьбе мужа, даже не знала, где шел бой, в котором он погиб. Только через много лет, когда были рассекречены некоторые документы, семья узнала, что погиб он в Азовском море. После его смерти она больше никогда не вышла замуж, хотя ухаживали за ней многие и некоторые даже весьма настойчиво. Она долгие годы оставалась привлекательной женщиной. Работала она совсем недолго, в управлении железной дороги, несмотря на то, что по образованию была учительницей. А потом жила на пособие, которое получала после смерти мужа. Чем она занималась все эти годы, так же как и в послереволюционные, никто не знал.

Вечерами, в выходные, протопив небольшую печь на своей половине, Аня с мамой устраивались на любимом диване и читали.

— Расскажи мне про своих бабушку и дедушку, — просила девочка.

— Ты же уже все знаешь. Я тебе о них рассказывала много раз, — улыбалась мама.

— Ну пожалуйста, расскажи еще.

— Хорошо. После войны они получили участок здесь, дед построил дом, и они переехали из Ленинграда на дачу. Дедушка стал заниматься кожевенным промыслом, а бабушка вела хозяйство: держала кур и кроликов. Я жила с ними на даче круглый год, даже какое-то время ходила в деревенскую школу, которая находилась там, где сейчас библиотека, в которую мы с тобой ходим. Так что ты понимаешь, как далеко нужно было идти. Они очень любили друг друга, не расставались ни на один день. Но они никогда не показывали своих чувств, тем более на людях. Раньше это считалось неприличным. Бабушка пекла такие вкусные пироги, что дед всегда ими объедался и ему становилось плохо. Он говорил, что больше никогда не будет их есть, но каждый раз все повторялось. Бабушка была тихой, скромной, ходила в церковь, но никогда об этом не рассказывала. И очень любила есть арбузы с черным хлебом. А дед был с характером, но никогда не повышал на нее голос… и на меня тоже.

Аня видела фотографии прадеда в семейном альбоме, он был невероятно красив: мужественное лицо, роскошные усы и очень добрые глаза. Девочка знала, что жизнь его оборвалась трагично. Однажды зимой, как и обычно, он счищал снег с крыши дома, оступился или поскользнулся и упал. Высота была небольшая, но для старого человека этого было достаточно. Больницы в поселке не было, и его отвезли в ближайший город, потеряв много времени. Спасти его не удалось. После похорон прабабушка просто легла на кровать, и через две недели ее не стало. Эта история впечатляла Анюту, такая любовь казалась ей настоящей, в духе героинь русской классической литературы, на которой она была воспитана. Они с мамой часто ходили на кладбище навестить их. Скромные серые с белым кресты в сени невысоких кустов сирени, окруженные десятком таких же могил и оград. Здесь росла невероятно крупная земляника, которую собирать было строго-настрого запрещено. В какой-то момент, из-за того что трава росла здесь необычайно быстро и ее не успевали выпалывать, в местном сельсовете решили, что эта земля никому не нужна, и чуть не отдали ее другим. Было много какой-то бумажной волокиты, хождений по инстанциям, уговоров, в итоге все решилось благополучно.

На обратном пути они шли через поля, засеянные пшеницей или просто заросшие полевыми цветами, прогретыми солнцем и распространявшими теплый аромат лета. Здесь был небольшой смешанный лес, они заходили на святой источник, недалеко от тропинки, и набирали канистру чистой прозрачной воды. Вода была ледяная, и от нее сводило зубы. Но пить ее, зачерпывая ладонями, отчего вокруг разлетались миллионы брызг, было несказанным удовольствием, особенно в жаркие дни. Здесь почти всегда была очередь и самые злые комары, которые, кажется, не боялись ничего.

Мама любила общаться с людьми, не из любопытства или вежливости, а из-за своей природной чуткости и отзывчивости. Ее трогали чужие истории, она сопереживала непростым судьбам окружающих ее женщин. Поэтому они с Аней часто ходили в гости к соседям, в отличие от бабушки, которая предпочитала уединение и считала, что разговоры с деревенскими соседками скучны, однообразны и не представляют для нее никакого интереса. Одна из соседок — Инна Филипповна жила дальше всех. У нее в огороде росла и огромная клубника, и черная смородина, и кусты малины.

— Иди, поклюй ягодки, птичка-синичка, — говорила ласково соседка.

И Аня бежала в огород за лакомством. Пробираясь сквозь разросшиеся кусты обычной малины, она, ободрав нежную тонкую кожу рук, прорывалась к самой вкусной белой малине, которая росла только у Инны Филипповны. Наевшись вдоволь ягод, бежала к маме, которая сидела на скамейке с хозяйкой дома и терпеливо ждала дочь. Гостей приглашали к столу, за которым пили чай с сушками и сахарными подушечками с повидлом внутри. Эти подушечки были чуть ли не единственной доступной сладостью в местном магазине, который все называли не иначе как «Стекляшка» из-за огромных окон, расположенных по всему фасаду здания. Подушечками угощали все и всегда. Сладкие и липкие, они приставали к зубам и потом ни за что не хотели отлипать. У Инны Филипповны было две дочери, с одной из них мама Ани дружила, и они встречались не только на даче, но и в городе. У нее тоже был взрослый неуправляемый сын-подросток, поэтому разговоры часто сводились к воспитанию двух парней. Она называла Аню не иначе как Нюра, чем жутко раздражала девочку. Еще две соседки были совсем старыми, в доме у них жили кошки и стоял запах лекарств и пыли. Отчего к ним ходить совсем не хотелось.

По вечерам выходили гулять и делали «круг почета» по поселку, отмахиваясь от назойливых комаров веточками сирени и других деревьев, попадавшихся на пути. Проходили мимо заброшенного дома, как считалось, с привидениями, которых боялись все дети в округе, и все равно заглядывали в его разбитые окна. Подростки часто сидели на его крыльце, играя на гитаре, среди них был и брат Анюты. Шли мимо зеленого большого дома, в котором жил друг Юры, который иногда катал Аню на мотоцикле, и старшие смеялись, что, когда девочка подрастет, он на ней женится. Когда Юре купили мотоцикл, он тоже катал сестру по поселку, но делал это грубо, прыгая по всем кочкам по дороге. Проходили мимо огромного генеральского участка, так плотно заросшего лесом, что сквозь ветви едва проглядывался большой деревянный дом.

Конец лета был ознаменован сбором небольшого урожая с плодовых деревьев. Бабушка не участвовала в этом предприятии, так же, как и в последующей закатке варенья и компотов, но с большим удовольствием раздавала ценные указания. И это у нее получалось лучше всего, она видела то, что другие могли не заметить. Как и ее бабка, она обладала прекрасной интуицией, которую зачастую можно было принять за ясновидение, эту способность она передала своим дочери и внучке.

— Отойди от поленницы, она не внушает мне доверия, — говорила бабушка за несколько секунд до того, как дрова, аккуратно уложенные четырьмя взрослыми людьми, вдруг неожиданно с грохотом падали вниз. Бабушка ничего не говорила, лишь вздыхала, и по ее вздоху сразу было все понятно.

К грузной яблоне подставляли тяжелую лестницу, ту, что обычно использовали, чтобы залезть на чердак и для чистки желобов. Уперев ее в широкий яблоневый ствол, мама или брат залезали на самую верхушку и аккуратно снимали яблоки. Упавшие яблоки считались уже не годными, поэтому старались собирать урожай до того, как плоды начнут осыпаться. Из яблок чаще всего делали «пятиминутку», резали на маленькие кусочки, укладывали в кастрюлю, добавляли сахар и варили несколько минут, пока они не становились мягкими, похожими по вкусу на детское пюре. Как вкусно было намазать таким быстрым вареньем хлеб с маслом и есть, запивая заваренным бабушкой чаем. Из слив тоже варили варенье, потому что свежие плоды были недостаточно сладкими, и от них вся семья бегала в туалет. Чуть позже собирали черноплодную рябину, есть ее было практически невозможно, в ней не было ни сладости, ни вкуса, присущего садовым ягодам, но и ей находилось место в компотах из яблок, которые зимой были вкуснее любого покупного сока.

В конце лета на дачу приезжало множество гостей: друзья Дмитрия, мамы и даже подруги бабушки из Москвы. Веселые болтушки, так не похожие на строгую, сдержанную бабушку, они усаживались вечером за стол на веранде и пили чай с пирогами, которые специально к их приезду пекла бабушка. Для этого она хорошенько протапливала печь и помещала пироги в импровизированную духовку. Почти все привозили с собой арбузы, сладкие, сочные, с огромным количеством коричневых семечек, которые Арина заботливо доставала ножиком, чтобы Анечка могла есть спелые ломтики арбуза, не задумываясь о косточках. Из корочек арбуза тоже варили варенье, но оно считалось слишком простым и недостаточно вкусным, чтобы быть удостоенным чести попасть в банку и остаться несъеденным до зимы.

Осень в Петербурге начиналась по календарю. Первого сентября уже с утра зарядил дождь, и школьную линейку проводили не на улице, а в актовом зале, куда с трудом вмещались все ученики. Новая школа на Марии Ульяновой1 была совсем не такая, как прежняя. Маленькая, не интересная, со скользкой лестницей, по которой старшеклассники мастерски съезжали, держась за поручни. Здесь не было длинных коридоров, зала с арками, старинных лестниц, живого уголка с ежами и хомяками, как в школе на Фонтанке, где раньше училась Аня. Но было то, что примиряло девочку с переходом в это учебное заведение. За углом, на Фонтанке, находилась пышечная, куда на большой перемене бегали все младшие классы, образуя огромную очередь у кассы. Взрослые люди, заходившие в это время перекусить, уступали место малышне. Большие сочные, обсыпанные белой сахарной пудрой, пышки таяли во рту за мгновение. Быстро запивая их приторным кофе, всей гурьбой бежали обратно, чтобы не опоздать на уроки. Строгая директриса уже стояла в коридоре и грозным басом кричала на бегущую ораву детей.

— Это что такое? Почему еще не на уроке? Ученик должен приходить в класс раньше учителя, запомните это раз и навсегда.

Все тут же замолкали и, останавливаясь, затаив дыхание, проходили мимо, опустив глаза.

Иногда в школе проводили небольшие концерты. Приходили артисты, и хотя представления были не всегда интересными, но это было гораздо лучше, чем слушать урок.

— Мама, к нам сегодня приходил Олег Митяев, — хвасталась дома Аня, — он так красиво пел, хотя песни у него какие-то грустные, и голос тоже, и выглядит он… даже не знаю, как сказать? Уставшим, что ли. Но теперь я хочу пойти учиться играть на гитаре.

— Не может быть, — засмеялась в ответ мама. — Ты ходила в кружок мягкой игрушки, в хор, на ИЗО и на уроки фортепиано. И длилось все это совсем недолго. На сколько тебя хватит в этот раз?

— На фортепиано я ходила долго, — пыталась поспорить Аня, — но это так скучно. Так же, как и шить каких-то глупых мышек.

С гитарой оказалось все серьезно, наверное, потому что Аня уже подросла, а на эти уроки ходили взрослые ребята. Они знали все бардовские песни и все вместе ходили на концерты.

Хотя Аня так и не достигла того мастерства игры на гитаре, которым владел Юрий, она с удовольствием и в любую погоду, с гитарой на плече, шла на Фурштатскую, где проходили курсы. Юра играл на гитаре виртуозно. На всех праздниках гости просили его сыграть и спеть что-нибудь душевное, и он никогда не отказывал. Любимыми песнями гостей постарше были песни Юрия Лозы и Александра Вертинского. Сочинял Юра и свои песни, но они были слишком мрачными для праздников, поэтому звучали, только когда приходили его друзья.

«Я спрыгнул с подоконника в этот мир, но я чувствую, со мной остался тот вампир», — доносился его голос из комнаты.

Пианино он забросил давно, хотя иногда и играл в четыре руки со своей новой девушкой Ликой. Он был лучшим в музыкальной школе, и учителя говорили маме:

— Он может стать великим пианистом. Это талант, который рождается раз в десятилетие. Его нужно развивать, и вот увидите, он еще прославит свою фамилию.

Этого же мнения придерживалась и бабушка, поэтому во время его уроков у нее дома все ходили на цыпочках. Ему прощали прогулянные школьные уроки, грубость, нежелание помогать по дому, потому что были уверены в его блестящем будущем. Но великого музыканта из Юры не вышло, из музыкальной школы он ушел. И поступил учиться в ПТУ2, а потом нашел работу в школе учителем труда. Ученики обожали своего молодого учителя, который был ненамного старше их. А ему нравилось делать что-то руками, и делал он это очень хорошо, унаследовав эту способность от своего дядьки. Дома он тоже постоянно что-то мастерил: деревянные фигурки солдатиков, ремонтировал старинные часы. Для настройки пианино никогда не приглашали настройщика, потому что этим занимался Юра сам.

— Ничего из него не выйдет, — вздыхала мама, — упорство и труд лучше, чем гений и беспутство. Надеюсь, хотя бы, что ты будешь учиться и добиваться целей, — обращалась она к Ане. — Хотя, я уже не верю, что из моих детей что-то получится. Не умею я воспитывать.

По возвращении в город и окончании дачного сезона почти каждые выходные Аня с мамой ходили навещать бабушку. Жили они совсем рядом, Аня с родителями на улице Рубинштейна в Толстовском доме, а бабушка на Пушкинской, в бывшей гостинице «Пале Рояль». Петляя по бесконечным проходным питерским дворам, доходили быстро. Когда началось строительство станции метро «Достоевская», проход через ближайший двор был закрыт, и приходилось обходить через двор рядом с Пятью Углами, куда выходили окна какой-то закусочной, и всегда пахло прогорклым маслом, и жутко орали голодные кошки. Иногда по дороге заглядывали в музей Достоевского или в музей Арктики и Антарктики, где можно было провести битый час, рассматривая необычные экспонаты: огромный самолет, висевший под самым потолком, белого медведя, казавшегося Ане живым, и палатки с полярниками. Бурная фантазия девочки рисовала картины, где ночью все, что здесь есть, оживает. Полярники греют воду для чая на костре, медведь обходит залы в поисках пищи, а космонавт в скафандре никак не найдет свой корабль. В музее Достоевского было интересно посмотреть быт, узнать, как жил писатель. Особенно привлекательной была детская комната, в которой стояла точно такая же лошадка, как и у Ани в квартире. А вот кукольный фарфоровый сервиз дома был лучше, более изысканный и утонченный.

Бабушка уже ждала их, приготовив суп из фрикаделек или котлеты. Вкуснее нее никто не готовил два этих блюда. Суп красовался на столе в большой фарфоровой супнице с яркими цветами по бокам и на крышке, и аромат от него шел восхитительный. Бабушка разливала его по большим тарелкам с голубой каемкой. Чай пили из красивых кружек Ленинградского фарфорового завода, которые бабушке всегда дарили на дни рождения. Они были различной формы и с разными рисунками: нагло-красные петухи, нежные пыльно-розовые розы, осенние желтые листья. Солонка и перечница интересовали Аню больше всего, они находились в лапах забавной обезьяны, с которой было так увлекательно играть. Ане никогда не запрещали брать фарфоровых балерин, зайцев и другие статуэтки для ее игр. Отчего количество фигурок стремительно сокращалось.

— Опять приходили по поводу расселения, — говорила бабушка, — хотят нас всех вывезти в Купчино. — Слово «Купчино» произносилось с таким презрением, словно это была не окраина города, а по меньшей мере деревня за Полярным кругом. Аня не видела ничего ужасного в том, чтобы там жить. Однажды она была в гостях у соседей, которые получили квартиру в этом районе города. Квартира была просторной, а из окон открывался вид на бескрайние поля. Мама вздыхала:

— Они только ходят, кому нужна семнадцатикомнатная коммуналка. Да и дом требует капитального ремонта.

— Ну и хорошо, — выдыхала бабушка, — из центра я никуда не уеду.

— Я понимаю, — соглашалась дочь, — и все-таки отдельная квартира лучше.

— Не знаю, мне и здесь неплохо. Главное, что в центре.

— Мама, ты лукавишь. Никто не хочет жить в коммуналке.