Южный Ветер

– Утром я расчесывала ему волосы. А если не дать трусы, он будет весь день голый.

Врач склонил голову набок, нахмурился, сделал вид, что думает (Сашу это разозлило), и сказал, что не вправе давать оценок (конечно) и судить (а можно ближе к сути?), но был знаком с их мамой (не повезло), поэтому, хотя это все же оценочное суждение (да господи!), ему кажется, что общество Саши может быть для Жени более поддерживающим (ха-ха), правда, не следует забывать, что мама была значимым родственником для Евгения (была да сплыла), а сейчас он ее лишился, так что надо быть с ним осторожнее и не давить.

– Почему Женя в больнице такой самостоятельный? Ему что, здесь лучше?

– В прошлом году Евгений посещал дневной стационар и показывал положительную динамику, но сейчас, к сожалению, мест нет.

Георгий Андреевич снова стал писать (Сашина пятка отбивала лезгиночный ритм). Когда место на серо-желтой бумажке закончилось, врач начал дергать за ручки ящиков и с грохотом задвигать их обратно. Потом раскопал во внутренностях стола печать и стукнул ей так, будто хотел проделать в рецепте большую дыру. Врач взмахнул листком и протянул его Саше. Она привстала, взяла листок и положила на колени.

– Нам также нужно проговорить важный вопрос, – сказал врач. – Евгений все еще имеет дееспособность. Мы с вашей мамой запустили процесс, но, как вы понимаете…

– Даже не буду слушать вас дальше.

Сашин брат быть инвалидом не мог. Он поправится, он сможет, это уже понятно: если жал руку сумасшедшему мужику в гавайской рубашке, значит, дома его просто забили и затерли. Саша встала, Женя поступил так же. Врач сделался прямее.

Саша и Женя спустились на первый этаж, вышли из главного корпуса, преодолели огромный газон, затем сады, мостик и каменную дорожку, разделявшую сочность и пышность психбольничного двора на две одинаковые половинки. Шагнули за ворота на пыльный гравий у побитой дороги. Саша заметила бордовую машину с шашечками на макушке, которая хромала в их сторону. Подняла руку. Залезла внутрь, потянула за футболку Женю, он тоже залез. Назвала адрес. Машина допрыгала до панельки и вытолкнула из себя Сашу с Женей. Саша встала у подъезда и поняла, что совсем не хочет, не может заходить в него. Они с Женей стояли еще несколько минут. Вдруг Саша схватила за плечи Женю, который снова спрятался в себе, и сказала самым ласковым голосом, на который была способна:

– Женюля, ты помнишь, как я рассказывала тебе про горных птиц и скалы?

Она пыталась зацепить его плоский взгляд своим острым, но ничего не получалось.

– Помнишь наши сказки про гору? Про то, как она оступилась, упала и стала Остапкой?

Женин взгляд стал чуть выпуклым и нашел Сашин.

– Женя! Ты же никогда там не был! Пойдем!

Саша взяла Женю за руку и потянула. Он посмотрел ей прямо в глаза и пошел вперед. Они шагали по двору, Саша стала рассказывать свою детскую сказку, Женя один раз улыбнулся. Дошли до конца двора и свернули за угол. Отодвинулись их дом и соседний. Они оказались у пешеходного перехода. Саша увидела кусочек Остапки и вся будто расширилась, удлинилась, стала большой и сильной. Саша шагнула на дорожный асфальт, но вдруг в руке сделалось больно. Саша снова уменьшилась и обернулась. Женя остановился перед бордюром и держал Сашину ладонь так, будто хотел выжать из нее сок.

– Ты чего?

Женя нахмурился и замотал головой.

– Пойдем, Жень!

Женя отпустил Сашину руку и обхватил себя.

– Ну пожалуйста, пойдем. Можно хотя бы погулять.

Женя продолжал мотать головой, хмуриться и обнимать себя.

– Не пойдешь?..

Саша выпарила из себя нежность и почувствовала, как внутри нее все высушивается и чернеет. Выкрикнула:

– Мы с тобой второй день вместе, но ты меня уже достал!

Понеслась в сторону их подъезда.

Женя выровнялся и пошел за ней.

Потом Саше стало стыдно, она извинилась перед Женей в тот же вечер и даже включила для него мультики, которые, правда, Женю не заинтересовали.

Саша решила так: она наберется терпения. Станет хорошей сестрой, как и должна. Не будет давить – по совету врача. Позаботится о Жене, как только сможет. Каждое утро Саша бежала за свежим хлебом: ей показалось, будто Женя обожает трогать и жевать теплый мякиш. Раз в два-три дня ходила на рынок, где брала овощи, фрукты, ягоды, а также рыбу, курицу, крупы и сыр. Все это она делала вместе с Женей, который не оставался дома один и хорошо знал именно эти маршруты: супермаркет он, например, посещать отказывался, как и косметический магазин (из-за этого Саша мазала лицо чем-то дешевым, что нашла на рынке). Саша понимала, что топчет те же дорожки, что ее мать, и ей это не нравилось. Она не хотела делать что-либо как мать, поэтому прогоняла эту мысль и приучилась считать, что поступает так, как лучше Жене.

Еще Саша училась готовить. Свой третий суп она сварила всего за час, он получился даже вкусным. Курицу и рыбу она в основном жарила, потому что не понимала, как зажечь их духовку. Она помнила, что в ее детстве скручивалась газета, поджигалась и подносилась к какой-то дырочке, но у Саши ничего не вышло. За завтраком они хрустели хлопьями, пока те не раскисали в молоке, Женя все заедал хлебом.

Прогресс наметился и у Жени. Например, он научился забираться на диван с ногами, когда Саша выкатывала ревущий советский пылесос. Они стали лучше понимать друг друга – точнее, Саша начала все чаще догадываться, чего хочет Женя, а он через раз реагировал на ее просьбы, выраженные одним лишь голосом, без всяких потягиваний за руку или футболку. Вскоре Саша придумала упражнение: она выходила ненадолго на лестничную площадку, оставляя Женю у самого входа, и закрывала за собой дверь. Стояла там, пока Женя не бросит на пол тяжеленный словарь Ожегова – это был сигнал, что пора возвращаться. В первый раз он не выдержал и минуты, но уже вечером, после вкусного ужина и чая с пирожным, простоял целых две: Саша включала секундомер на телефоне. Потом они достигли пяти минут, затем даже десяти. К последней отметке, пятнадцатиминутной, Саша и Женя шли несколько дней. Но все получилось, и уже через две недели их совместного житья Саша смогла сама выбегать по утрам за теплым хлебом.

Они вместе смотрели фильмы. Внимательнее всего Женя вглядывался в сложные драмы и триллеры, а на фантастике, снятой по комиксам, он заворачивался внутрь и думал о чем-то своем. Саша и Женя дважды в день выходили на улицу, чтобы просто погулять. Пределы двора с той стороны, откуда торчала Остапка, Женя все еще не пересекал. Зато в направлении площади, то есть противоположном, шел бодро. Правда, Саша избегала площади и нагромождения торгового центра, так что бродили они в основном по панельковым дворам.

Сначала Саша думала, что сойдет с ума от такой жизни, но с Женей происходили явные перемены. Саша вглядывалась в него, в его лицо, движения, в их отношения, улыбки, в их вечера и обеды, и очень скоро цель вернуть себе брата стала для нее самым интересным на свете делом. Саша как будто решала головоломку, проходила квест, искала пасхалки и артефакты. Она ни о чем больше не думала и хотела разве что ускорить Женино оживление, чтобы посмотреть, какой же ее жизнь станет тогда. Саша чувствовала себя так, будто строит ракету.

Девятого мая они вышли из дома сразу после завтрака и услышали музыку из старых фильмов про войну – это праздновали День Победы. Женя потянул Сашу за руку и довел до площади; Саша не сопротивлялась, потому что ей тоже было интересно посмотреть на праздник. Напротив торгового центра вырастили сцену из металлических палок, затянутую сзади и сверху триколорным брезентом. В глубине сцены на стульях сидели три старичка с цветастыми орденами на пиджаках, которые были им велики, и держали ветки сирени, она в те дни цвела в каждом дворе. На передний план, к микрофону, вышел пузатый мэр, имени которого Саша не знала, и проревел на всю набитую людьми площадь: «Дорогие южноветровчане!» Из Саши прыгнул смешок, Женя улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Саша сказала, что у живущих здесь очень нелепое название, и Женя кивнул.

Потом они вместе наблюдали за тем, как «достойнейшие ученики шестой школы» вчетвером затащили на сцену большой картонный танк с надписью «На Берлин» и поставили его перед ветеранами. Как к микрофону вышли подростки в камуфляжной форме и исполнили песню из современной мыльной оперы про армию. Как ветеранам вручили комплекты постельного белья и полотенца. Саша все время смеялась, а Женя посматривал на нее и улыбался: он заражался ее настроением и чувствовал, что ему весело, хотя, возможно, понимал, что ничего веселого во всем этом нет. Они отправились домой, не дождавшись окончания торжественной части. Уходя с площади, Саша забросила руку на плечи Жени, он сжал ее болтающуюся кисть своей ладонью. В тот день Саша чувствовала, что скоро все наладится, а она сама становится будто бы добрее: например, уже здоровается с соседями и даже заводит с ними короткие разговоры о жаре и продуктах.

Спустя почти неделю Саша решила ненадолго оторвать от себя Женю и провести время если не с горой, то хотя бы с предгорными холмами. Она зашла к той же соседке Любе – ее лоб был в новых коричневых пятнах от хны – и попросила «оказать услугу», протянула денежную бумажку. Соседка согласилась, тем более что раньше, когда мать была жива, она много раз оставалась с Женей забесплатно. Договорились на два часа, но Саша вернулась минут через тридцать, не успев даже дойти до последних растрескавшихся домиков на окраине города, потому что разволновалась за Женю.

Поднявшись на свой этаж, Саша увидела, что дверь в их квартиру приоткрыта, а перед ней на лестничной площадке стоит табуретка, на которой пружинится соседка. Она заметила Сашу, вскочила и заверещала, что это Саша его испортила, что у нее уже возраст, чтобы в подъезде тут мерзнуть, что… Саша рассмеялась, ей стало правда смешно: на улице было тридцать градусов.

– Чего смеешься! Он мой телефон в окно выбросил! Хватит позориться! Ты и меня позоришь перед всеми соседями!

От этих слов Сашу будто слегка подбросило. Точно таким же тоном, точно возле этой двери другая женщина говорила, что Саша ее позорит. Соседка продолжала вываливать на Сашу восклицания, выговаривать, что при матери он был спокойнее, что это он сейчас выкинул телефон, слава богу, телефон не разбился, потому что упал в траву и со второго этажа, а потом бросит телевизор кому-нибудь на голову – и тогда что? – это он скоро квартиру сожжет и весь этаж – а ей что? на улице жить? с таким-то психом по соседству?

– Еще носится зверем из угла в угол, разве что матом не орет, спасибо, что немой!

Саша почувствовала это. Она знала, что на решение проблемы у нее есть секунды. Понимала, что нельзя ссориться с соседкой. Представила, как берет ее за горло и сильно бьет головой о стену. Как на стене остается красное пятно. Как она бросает соседку на пол и ставит на нее ногу.

Так Саша выиграла секунд пятнадцать.

Она сказала, очень спокойно сказала:

– Приношу свои извинения. Я заплачу вам двойную ставку.

– Да не нужны мне деньги твои!

– Пожалуйста, идите отдыхать, я вас прошу.

Соседка обрезала свои звуковые волны, выпрямилась, зацепила табуретку одной рукой и вкатилась к себе в квартиру.

Саша зашла домой и чуть не наступила на осколки старой кружки с котенком, из которой, кажется, никто никогда и не пил. Женя зыркнул на Сашу из гостиной, заваленной диванными подушками и какими-то книжками, тут же расслабил все мышцы, свалился в кресло и положил ладони на колени. Саша прошлась по всей квартире и вернулась в прихожую. Двигалась медленно и выглядела спокойной.

Внутри Саши раскалывались горы, осыпались скалы, валуны летели вниз и уничтожали дома. Потом в одну секунду стало темно. Саша заорала. Не словами, не междометиями, не матом, а звуком. Страшным, громким.

Женя подбежал к Саше, и она его толкнула.

Саша взяла с пола осколок кружки с котенком и вжала его в кожу другой руки. На ее внешней стороне были старые белые полоски, про которые Саша уже забыла. Она убрала осколок (рука осталась целой), встала, ушла в ванную и включила воду. Женя вернулся в кресло и снова стал смотреть в себя.

Через полчаса Саша зашла в гостиную, уложила все подушки на место, а книги пнула ногой в сторону советской стенки. Села с прямой спиной на диван.

– Женя, посмотри на меня.

Саша была уже обычной и говорила обычно, даже чуть тише обычного. Женя поднял глаза и сфокусировался на ее лице. Его собственное лицо тоже было обычным.

– Я думаю так, Женя. Ты просто ленивый, ничего не хочешь делать сам, вот и вцепился в меня.

Саша почувствовала, как ее руки стали сами подпрыгивать на диване, и она сжала их в кулаки.

– Посмотри на себя, ты же никто, обычный нытик. Разве мама тебя таким сделала? Меня же не сделала.

Саша встала и посмотрела на Женю сверху. Он перевел свой взгляд на ее новое местоположение.

– С этого дня все будет по-другому, понял?

Вечером Саша не стала кормить Женю и ничего не съела сама. Оба легли спать голодными. Женя положил себя под одеяло прямо в джинсах: Саша не сказала их снять.

Поели они утром, но свежего хлеба на столе не оказалось. И молоко для хлопьев у Жени было холодным. Не нравится – погрей сам, сказала Саша, хотя Женя, как это чаще всего и бывало, не выразил никакой эмоции. Хочешь выглядеть как человек – возьми из шкафа одежду, крикнула Саша из гостиной, где переодевалась сама, в сторону кухни. Женя не пошевелился. Потом Саша куда-то позвонила и назвала адрес, они спустились и сели в такси: нарядная Саша спереди, несвежий Женя сзади. Саша сказала водителю ехать в старый город, который под горой, Женя поднял глаза на ее блестящий затылок, с которого стекали черные кудри.

Когда автомобиль пересек запретную черту, Женя стал трогать себя руками за плечи и вертеть головой. Давно здесь не была, решила прогуляться, подмигнула Саша таксисту, тот улыбнулся и посмотрел на нее всю. Когда автомобиль приблизился к последним перед трассой обшарпанным домикам, Женя начал плакать. А чего это с ним, спросил водитель. Так, баловство, сказала Саша. Женя совсем заревел, когда автомобиль пересек протекающую мимо города трассу и жиденькую лесополосу за ней. Там начинался старый город – благородное и мертвое место, кладбище курортной жизни. Вот здесь выходим, сказала Саша, сдачи не надо.

Саша и Женя остались на поделенной трещинами дороге, которую надламывали корни, трава и крохотные кустики. Они были здесь единственными людьми. Их стискивала разгулявшаяся по обочинам зелень, в которой не было просвета. Кусты и деревья страстно обнимались и хлестали листьями летающих жуков. Саша улыбалась так, как не улыбалась с самого приезда в Южный Ветер – а может быть, и с отъезда из него. Женя весь скукожился и трясся. Саша повернулась к нему и убрала улыбку:

– Женя, я тебя люблю, но не такого, как сейчас.

Саша говорила спокойно, отрезая от брата ломтями все, что осталось после поездки в такси.

– Это твоя новая жизнь, и у тебя нет выбора, потому что ты больше никому в этом мире не нужен.

Место было очень хорошее, замечательное место, из тех мест, что Саша любила, из тех мест, что были забыты другими людьми. Раньше здесь ходили женщины в пошитых специально для поездки платьях и мужчины в слишком коротких шортах, учительницы на пенсии в вязанных крючком шапочках и отставные военные с палками для скандинавской ходьбы. Здесь были процедуры, грязелечебницы, короткие романы, многозначительные танцы на верандах, здесь ходили медленно и все время вверх-вниз, икры ног быстро крепчали и становились золотистыми. Здесь много спали, правильно ели, соблюдали режим, ставили галочки в курортных картах и ездили на экскурсии.

Саша все это прекрасно помнила, хотя никогда не видела. Последний санаторий закрыли, когда Саша была подростком.

В южноветровском предгорье не было источников, бюветов и каптажей, гора была всего одна, причем такая, что забраться на нее нельзя – слишком крутая – и подходить лишний раз не хочется – жутковата. Курортники потянулись за Остапку, туда, где подземные воды не томились под землей, как в Южном Ветре, а каждая горка была разрисована терренкурными дорожками.

Саша пошла вверх. Столетние домики, двухсотлетние домики, брошенные и заросшие, снова облеплялись желтой, розовой, зеленой штукатуркой, в складках вензелей рассасывалась пыль, у скульптур отрастали носы, уши, руки, лапы, хвосты. Саша все это видела. Видела, как стекла возвращались в оконные рамы, как расцветали клумбы.

Саша знала, что происходит с Женей. Знала, что он смотрит под ноги, только под ноги, что он слышит Сашу, но не может поднять голову. Знала, что под Жениными кедами расползаются битый камень, муравьи и птичий помет, но он не видит ничего, кроме собственных шнурков. Саша всего один раз оглянулась, чтобы заметить, как Женины ноги стали железными и тяжелыми, как он не хочет идти вперед и не может вернуться, поэтому стоит, и тогда Саша пошла дальше, наверх, быстро и не оборачиваясь. Саша знала, что Женя не останется совсем один, что его ноги сами заскрипят по невидимым следам Саши.

Вырос первый большой санаторий, затем второй – оба гордые и заброшенные. Саша оказалась у нижнего пролета каскадной лестницы, немного покрошенного в своих каменных швах, но еще крепкого. Она взлетела по нему, едва касаясь ногами. Женя, волочащийся за Сашей, еле поднялся, споткнувшись дважды. У него закончились слезы, он стал сохнуть изнутри.

Саша прошла мимо бронзового орла, который вцепился в маленькую искусственную скалу неизвестно сколько лет назад. Вспомнила детскую фотографию, на которой стоит рядом с папой прямо возле этого орла. Она подошла ближе и погладила самый крупный нижний камень – хотела даже поцеловать, но не стала. Вспышка в памяти. Папа встает на этот камень своими длинными ногами, и весь Сашин мир кренится, потому что она на папиных плечах. Саша плачет (уже совсем стерлось почему), и папа сажает ее прямо под крыло к орлу. «Видишь, какие все на самом деле маленькие? – говорит папа. – А ты самая большая, ты сильнее и смелее всех». Фотографии того момента у Саши не было, такое нельзя было сфотографировать. Но она все помнила.

Саша знала, что происходит с Женей. Когда Женя еще говорил с ней, давно, в Сашиной позапрошлой жизни, он рассказывал про свой самый сильный страх, когда желудок скручивается жгутом, в легких начинает свистеть и хлюпать, потом заканчивается воздух, а тело заковывается и сшивается. Саша знала об этом и все равно шла дальше, наверх.

Остапка, гора Остапка. Дедушкин нос, чертов палец. Лесистая кожа, скалистая рана. Зайцы, лисы, шакалы. Кровоток по корням деревьев. Саша видела ее, чувствовала ее, шла к ней, почти не смотря под ноги, которые сами перелетали через все дыры, камни и вздыбившиеся ступени каскадной лестницы. Рядом так же летели ее детские ноги, подростковые ноги, ноги, несущие ее тело наверх в худшие дни, и папины ноги, самые длинные и сильные, что Саша видела в своей детской жизни. Все они шагали тут же, одномоментно, подгоняемые Сашиной силой, которая много лет была закопана здесь, у горы, и теперь вырвалась наружу.

Саша тянулась к Остапке всей своей жизнью, она снова стала большой, просто огромной, мощной и не чувствующей жары.

Когда проходили мимо площадки со старым фонтаном, Женя остановился, сел на корточки, обхватил голову руками и немного покачался. Саша не могла видеть этого спиной, поэтому Жене снова пришлось кое-как распрямиться и пойти за уменьшающейся Сашей. По пути он один раз упал и содрал с ладони кожу. Царапины начали жирнеть от крови.

Потом Саша оказалась на самом верху лестницы. Встала у кромки брусчатой площади, придавленной сверху еще одним фонтаном с каменными лицами старцев. Саша выбрала остаток кирпичного строения, который был толстым огрызком стены, и забралась на него. Здесь, наверху, танцевал ветер: Саша чувствовала, как он вдувается ей в пальцы рук и ног, заполняет все тело силой. Саша смотрела на Остапку, Саша хотела плакать. Впервые за много лет ей правда было хорошо.

Женя дополз до Саши, сел на землю прямо у обломка, на котором она стояла, и прислонился к нему щекой.

Саша увидела большой камень, отколовшийся от Остапки, наверное, сотни лет назад, а совсем рядом с ним – рыжую лисицу. Ощутила, как к голове поднялся жар. Спрыгнула с кладки и осторожно, чуть нагнувшись, протянула руки в сторону зверя. Лисица переминалась с лапы на лапу. Она сделала шаг навстречу Саше.

Женя издал крик – громкий, настоящий. Крик, с которым совершенно случайно вылетела маленькая часть страха. Он смог наконец посмотреть на Сашу, и Саша тоже посмотрела на него – самыми злыми глазами. Лисица постояла еще секунду и убежала. Саша отвернулась от Жени и быстро пошла вниз.

Как-то они дошли до жиденькой лесополосы, росшей вдоль трассы, как-то сели в такси, доехали до дома и поднялись в квартиру.

Вечером Саша накрыла на стол. Усадила Женю перед тарелкой. Саша забрасывала в себя мясистые помидоры, обтекающую жиром курицу, крупные куски хлеба. Женя просто смотрел в тарелку.

– Старый город обветшал, скажи?

Саша продолжала жевать, посматривая на Женю.

– Вот бы кто-то взялся за него и отреставрировал.

Женя начал мелко трястись.

– В целом погода сегодня была хорошая, не слишком жарко. Если так пойдет, сможем хоть все лето гулять.

Женю заколотило. В его глазницах блеснули белки. Ресницы схлопнулись, и Женя сполз на пол. Саша вытерла руки полосатым полотенцем и положила его на угол стола. Вытащила из кармана домашних шорт телефон и набрала номер скорой помощи.

Другие дети не очень любили Сашу и Женю, потому что не понимали их игр. Соседские девчонки и мальчишки бросали друг в друга мячи, много бегали, обзывались, иногда притворялись взрослыми и пьяными. Саша и Женя каждое утро отправлялись в приключение. Все начиналось так: Саша выбегала во двор и заявляла, что сегодня они пираты, и тогда Женя говорил, что он будет вторым капитаном. Или же Саша сообщала, что они будут лесными эльфами, и Женя сразу лез на дерево. Весь день они сражались с врагами, которых выдумывала Саша, искали сокровища по Сашиной карте или умирали от жажды на сложном, проложенном Сашей пути по пустыне. Другие дети называли их чокнутыми, но негромко, потому что Саша могла и врезать.

Женя подчинялся Саше и никогда не знал, чего от нее ждать. Например, Саша иногда просыпалась в плохом настроении, не говорила с Женей полдня, и тогда они сидели дома. Бывало и так, что Саша подговаривала Женю сбежать в соседний двор или даже на другую улицу; Жене приходилось соглашаться, хотя он знал, что их накажут. Зато Женя мог угадывать мысли Саши, чувствовать ее чувства и болеть ее болями. Женя ощущал себя как часть Саши, ее слепок, рисунок. Он знал: так и должно быть. Саша говорила много и почти только с Женей, поэтому Жене казалось, будто он умеет видеть ее глазами, слышать ее ушами и, при желании, окажется в любом отрезке Сашиной жизни. Он подробно помнил весь Сашин первый класс, хотя из собственного первого класса мог пересказать только две истории: как получил пятерку по рисованию, хотя всем поставили четверки, и как накопил на столовскую пиццу, а потом ей же и отравился.

Саша пошла учиться в самую обычную школу. Пятилетний Женя отправился на торжественную линейку вместе с мамой и папой, чтобы посмотреть на Сашу-первоклассницу. Она должна была пройти за ручку с учительницей по всему двору, а потом забраться на плечо почти выпускнику и потрясти колокольчиком. Ее сразу сделали главной, потому что на вступительных испытаниях Саша оказалась самой умной, а еще, хоть об этом никто не говорил, самой красивой.