«Белила»… Книга третья: Futurum comminutivae, или Сокрушающие грядущее

Выпучив глаза, я радостно икнул, что, видимо, означало: наконец-то я всё понял и этим повержен в нокаут.

Перемешивая колёсами рыхлый снег, маршрутка причалила к нашей остановке. Пора выходить. Уфф, действительно прохладненько! Тропинку до магазина мы преодолели быстрой ходьбой. Вот и магазинчик. Добрались.

Оббив с ботинок снег, заледеневшими колобками мы с Валерьичем вкатились в магазин.

– Уфф, хух! Ыыых! – шмыгая красным озябшим носом, отдувался с мороза Валерьич.

– Ах, эх! Агхм! – потирая замёрзшие руки, вторил ему я.

– Оленька, чайку! Любименькая, спасай! Давай, мамуля… замёрзли… очень просим! – прокричал я со входа жёнушке.

– Оль Алесанна-а-а-а! – запыханно пропел Тёмыч. – Приветики!

– Привет, привет! – встретив нас за прилавком, заулыбалась Олюшка. – Что, замёрзли, пацаняки?

– Ага-хм! Угу-хм! Ох!

Чмокнув жену в тёплую щёчку, мы поспешили в бухгалтерию. Олюшка по-быстрому организовала нам с Валерьичем душистый горячий чаёк, а к нему и хрустящие сухарики с изюмом. За чайным подносом мы и возобновили интересное обсуждение.

– Всё пройдёт как по сливочному маслу, – разгорячённо увещевал Валерьич. – Самое главное – это расторопно обернуться. Не тянуть. Сотня-две ящиков, пусть даже и под реализацию, совсем не шутки. Будем потом валандаться с остатками.

– Ясное дело, – сёрбая чаёк, понимающе раскачивал я кубышкой. – Нам по-любому нужно успеть распродаться до тридцать первого числа. С первого января – праздники чуть ли не на две недели. Куда мы этот «шампунь» потом девать будем?! Разве что народу на опохмел.

– Молодец, Николаич! Соображаешь! – хрустнув стойким пшеничным сухариком, воскликнул Тёма. – Именно это я и хотел донести. До Нового года – две с половиной недели. День-два на доставку и оформление, ещё две недели – на распродажу. До завода доберёмся электричкой. По расписанию в ту сторону они дважды в сутки идут. Я уже разнюхал. Одна – в полдень, вторая – ночью. Нам нужна ночная, чтобы к началу рабочего дня прибыть. Утром – на месте. На вокзале перекусили, перекурили – и на завод. Встреча, знакомство, выписка, оформление. Я на работе отпуск за свой счёт денёчков на пять оформлю. И так уже два года без выходных и проходных. Намантулился как собака! Короче, я уже всё пробил и обмозговал.

– Знаешь, Тёмыч, – призадумался я, – это, конечно, здорово, что нам отгрузят товар под реализацию. Рассрочка, льготный период, связи, бросовая цена – безусловно, клёвое подспорье. Но деньги-то всё равно нужны, а? Наличка на дорожные расходы – еда, тормозки, билеты, чай. Это раз. Затем. Всякие там коробки конфет, шоколадки – ну, чтобы ускорить выписку на складе. В смысле, на презент кладовщикам. Или кто там всю эту бодягу по накладным проводит, не знаю. Это два. Менты, которые из племени автоинспекции. Мы же шампанское на грузовике вывозить будем, правильно? Их куда деть? Никуда. Или как обратно поедем? Тоже электричкой? Или на дрезине?

– Гы-гы, Витаха, ну ты даёшь! – развеселился Тёмыч. – Дрезина… гы-гы-гы. На грузовике, конечно. Я думаю, в небольшую фуру ящиков сто пятьдесят-двести войдёт.

– Запросто войдёт! Так я и говорю – где фура с товаром, там и гайцы с полосатыми палками. Теперь, смотри, – продолжал я допытывать Тёму. – За машину платим? Или тоже на халяву?

– Какая там халява! – погрустнел Тёма. – За машину платим полностью, и заправляем её, думаю, тоже мы. И водиле премиальные, типа, дорожные…

– Ну вот. Если сложить в кучу все дорожные отстёги, думаю, штукаря два баксов выйдет, не меньше.

– Ну!

– Что «ну»? У тебя что, лишняя тысчонка за пазухой завалялась? Или две? У меня – нет. Чтобы профинансировать доставку шампанского, я так понимаю, деньги надо вытягивать из кассы нашего магазина. Верно?

– Верно, – уныло хмыкнул Тёма, – а откуда же ещё? Мы для этого сюда и приехали. Я нынче на мели. Впрочем (эх!), как и вчера. Хошь зазырить? Вот! – Словно сожалея о таком прискорбном факте, Тёмыч вывернул наружу свои пустые карманы. На пол выпала одинокая жареная семечка.

В наших мыслях страшный зверь под названием «дорожные расходы» уже вовсю оттяпывал зубастой пастью весомую часть будущего заработка.

– Да ладно, Тёмыч, – воспрянув, развеял я наш минорный настрой. – Чего мы с тобой носы повесили? Прибыль тоже ведь не детская. На всех хватит. И на кладовщиков, и на индейцев с жезлами, и на дорогу. Чего киснуть? Триста процентов на бутылке плюс новогодняя распродажа. Вполне реальная и многообещающая командировка.

– Да я чё? Я ничё, – пошутил Валерьич. – Во всём виновата прожорливая и жаднющая человеческая натура!

– Ага! – поддакнул я. – Всегда почему-то хочется всего, сразу и, желательно, на дурняк.

– Не говори, старина! – захохотал Тёма. – Ох уж это ненасытное создание – человек. Ладно. Давай прикинем нашу прибыль и дорожные расходы. Я не буду тянуть, сразу дружбану и отзвонюсь. Пусть он с брательником по межгороду мосты наводит, детали обмусоливает. А ты подсуетись с наличкой, чтобы торговля ваша не обвалилась.

– Хорошо, – кивнул я. – Триста баксов у меня лежит в заначке. Ещё двести займу, есть у кого. Это, получается, пятьсот. Из оборота можно будет вытащить двести – триста долларов, не больше. В общем, обкрутимся. Кстати, с приятелем твоим тоже нужно поделиться. С Греком.

– Обязательно! – мотнул головой Валерьич. – Без Грека нам ничего бы не светило.

– Конечно. Как ни крути, а он наш компаньон получается. А с компаньоном поделиться – святое дело. Звони!

Железнодорожные гуляки

Ночной жэдэ вокзал встретил нас равнодушно. Зал ожидания заглотил меня и Валерьича в своё оживлённое чрево, попихал для порядку, потолкался, погудел, чего-то там поорал на ухо, смешал с толпой и, выискивая новую жертву, тут же потерял из виду.

Железнодорожные вокзалы – это самое настоящее государство в государстве, со своим распорядком, законами, территорией, иерархией. Суетная жизнь здесь не затихает ни на минуту. Да что там «ни на минуту» – тут не бывает ни единой секундочки тишины и покоя! Особенно днём. Куда ни глянь – всюду что-то с кем-то происходит. Важно шипят прибывающие скорые, товарняки, почтово-багажные и грузовые составы. Вокруг них подобострастно снуют пригородные и технические дизельки. Гомонливый перрон толкается громоздкими чемоданами, продаёт напитки, пиво, газеты и сигареты. Визгливые бабульки-пирожочницы суют пассажирам в бумажках горячие пирожки с горохом, картошкой и капустой. Пронырливая привокзальная шантрапа воровато шныряет глазками по сторонам, шарит в толпе, приискивает зевающую жертву. Кто-то сегодня обязательно лишится кошелька, мобильного телефона или барсетки. По вокзалу, распугивая жутко подозрительных бездомных собак и котов, тарахтят грузовые тележки с посылками, чемоданами, сумками и рюкзаками. Поезда, поезда, поезда… Тележки, тележки, тележки… Люди, люди, люди… Вся эта масса беспокойно копошится, спешит, кричит, торопится, озирается, матюкается, чего-то ищет, откуда-то появляется и куда-то отбывает, исчезая без следа.

У семафора гремит крепкая бранная размолвка путейцев в оранжевых жилетах. Врубив громкоговоритель, дежурная вокзала стальным механическим голосом сообщает последние новости, объясняет правила поведения на перроне, объявляет посадку пассажиров, ищет потерявшихся людей и опаздывающие по расписанию составы. То и дело звенят специальные гудки, извещающие о прибытии очередного локомотива. Креозотный запах шпал и мазута перемешивается с едва уловимым амбре общественного туалета. Жизнь бурлит!

Даже и ночью тут идёт движение!

Страна «Железнодорожный вокзал»!

Не мудрствуя лукаво, мы с Тёмычем продрались к окошкам касс пригородного сообщения. Купим билетики, а там можно и подождать. За рюмкой чая. Времени на вокзальных ходиках – без половинки полночь, а отправление наше аж в час ноль пять. Есть время пообщаться и подурковать.

– Чё ни говори, Валерьич, а привокзальные котлетки по-киевски почему-то особенно ароматные и вкусные, – запихивая в рот аппетитный куриный ломтик, почавкивал я. – Романтика командировочной жизни, что ли?

– Ну да, она самая, – единым махом отправляя обречённую котлету в рот, прошамкал Тёма. – Романтика! Вокзальное обоняние. А если ещё и под полтинничек, а? Ну, в смысле, для куражу! – Тёмыч загадочно оглянулся по сторонам и чего-то там пошарил у себя за пазухой.

Я с любопытством покосился на друга.

– Да ладно, Валерьич! Ты что, пузырь с собой зацепил?

– А то-о-о! – хитро блеснул глазами Тёма. – Как грицца, и котлетки, и к котлетке! Чин-чинарём, короче. Не покупать же тут, втридорога.

Я улыбнулся и тут же поморщился.

– Блин, Тёмыч… может ну его, в поездку за стакан хвататься, – робко начал я выделываться. – Потом хуже будет. Я уже давно приметил, как только мы с тобой гульнём, так сразу что-то и приключается. Вот увидишь! Чего-нибудь замочим, отвечаю!

Тёма приосанился, вытянул из-за пазухи пол-литровую бутылку с водкой и торжественно припечатал её на стол.

– Да всё нормально будет, Николаич! Типа, в первый раз…

– …замочим, говорю тебе! Прошлый раз что было?

– Что-что…, – набубнявел Тёмыч. – Прошлый раз ты рассказывал про святые предания и заветы старцев. Ну, помнишь, про то, как алкогольное зловонище душу искривляет?

– Ага, помню. И после какой это было?

– Между первой и второй… бутылкой… Но мы же тогда моё повышение отмечали. Как без этого? Обычай.

– А дальше что было, помнишь?

– Ну, – замялся Тёма, – дальше мы открыли бутыль с солёными помидорами и из окна кухни на спор стали бросать их в проезжающие под подъездом иномарки. Кто промахнулся – тому лыкан.

– Ну и?

– Что «и»? Ни разу не промазали!

– Да, зато матюков наслушались и под подъездом на следующий день два часа убирали. Кстати, про искривление души…

– Тьфу ты! – шутливо сплюнул Тёмыч. – Кури-и-иные трусы! Кто же меня за язык-то тянул? Насколько я помню, душу искривляют миллионы денег, бриллианты и дорогие автомобили… А у нас тут всего лишь невинные котлетки и малю-ю-юсенький такой пузырик…

– И деньги тоже, и эксклюзивные авто, и яхты, и пентхаусы, и прочая дребедень! Но дело не в том. Я после твоего повышения двое суток работать не мог, отлёживался. Всё думал, нужно было к старцам прислушаться.

– Николаич, с твоей стороны это прямо какое-то безобразие! – всплеснул руками Тёмыч. – Тут котлетка только провалилась… не успел насладиться, как уже душа изгибается!

– Искривляется… Это всё Система.

– Вот-вот, искривляется! Как загнёшь чего-нибудь, и всё не вовремя. А как же вокзальная романтика? Короче. Система системой, но ты давай, это, не выпендривайся. Прекращай ломаться, как две копейки в автомате. И не тошни под руку! Предания… заветы старцев… Типа, никогда не квасили! Как будто по студенчеству, особенно после сессий, ни разу не искривляли! Поддержи компанию. Не порти командировочного возвышенного настроения! А? По чуть-чуть? Ну? По писюлику? Давай, бродяга! По протоколу даже полагается…

Понимая, что ломаться бесполезно, да и вокзальная романтика, видите ли, обязывает, я надулся и нехотя буркнул:

– Ладно! Давай. Чаво уж! Плясни! Но только по чуть-чуть. – Я пригрозил пальцем и даже слегка покривился. Для правдоподобности. – А то знаю я, Тёмыч, все эти побасенки про сто грамм, которые не стоп кран, дёрнешь – не остановишься! Хватит нам прошлого раза.

– О-о-о! – обрадовался Тёма. – Так бы и сразу! А то, тоже мне, блин, предания, искривления…

Рассредоточив по столу тарелки с хлебом, котлетами и салфетками, Тёма распечатал бутылку и забулькал ею над двумя пластиковыми стаканчиками.

…Великий мудрый русский народ. Всё же неспроста, скажу я вам, друзья, поговорки и предания слагаются. Из миллионов судеб они взяты, из опыта, из прожитого.

Вначале выпили «по писюлику» – два по пятьдесят. Как и договаривались. Подняли пластиковые стаканчики за успех выгодного предприятия. Вздрогнули. Охнули. Хэкнули. Крякнули. Выдохнули. Горькая жгучей волной прошлась по рёбрышкам. Пятью минутами позже выпили ещё немножко (между первой и второй – перерывчик небольшой). Дёрнули, буквально на один глоточек (по второму «писюлику»). Дверь из зала ожидания была распахнута, и нас с Валерьичем, понимаете ли, засквозило. Потом ещё слегка вмазали. Ещё чуть-чуть душу искривили. Смочили, так сказать, уста под котлетку. Да и ноги что-то озябли. Следом объявили, что область накрыл снежный циклон и наша электричка задерживается на сорок минут. А это означало только одно (блин, я же говорил!): ещё по котлете, и ещё по одной «к котлете». Шло уже по «писюлику» двойному.

Прикончили бутылку. Неудержимо потянуло на обсуждение гнусного североамериканского истеблишмента, который (сволочь!) всему миру житья не даёт. Снова тяпнули – из второй, докупленной в буфете бутылки. Подперев руками головы, затянули «Только мы с конём по полю идём…» Потом нас опять засквозило. Уже под огурчик снова хлопнули. Горячо обсуждая и доказывая друг другу первопричины, от которых общество человеческое так сильно испохабилось, развратилось и деградировало, ещё немножко причастились. Потом вскрыли проблему национального алкоголиз… то есть, колорита. Ещё по писюлику! Совсем немного. Что было после этого, помню довольно-таки приблизительно и очень смутно…

…Резкий и холодный ночной ветер неприятно хлестнул по лицу. Щедро сыпанувшая снежная крупа ударила по глазам. Поддерживая друг друга под руки, мы с Тёмой, вразвалочку, словно два королевских пингвина, выплыли на улицу. Для полноты картины не хватало только баяна и разудалой русской народной. Не вопрос, сейчас сообразим баян!

Не-а, не сообразим… Какие баяны и какие песни? В таком-то состоянии до вагона бы на своих двоих дочапать. Промозгло-то как! Да-а-а. В тёплом буфетике было куда уютнее! Там не сквозило. И вкусно пахло котлетно-огуречным набором. Нет, определённо, в буфете было лучше! Может быть, вернуться, а? Ну его, эти путешествия…

Во мгле перрона засерел силуэт состава. Прищурясь, я попытался навести резкость. Хм, вроде бы электричка. Стоит и стоит, как и положено электричке – горизонтально. Я направился было к ней, и Валерьича за собой потащил. И тут вдруг я увидел, как головной вагон начал крениться книзу! Ниже, ещё ниже, а вагоны в хвосте – вверх поплыли. А потом, раз – и резко вернулись на свои места! И снова, но теперь уже наоборот, первый вагон – вверх, а замыкающие – вниз, ух-х-х! Я притормозил. Мерещится, что ли? Сейчас глаза до кучи соберу. И выясню! Блин, ребята! Состав раскачивается! Гадом буду!

А электричка, тем временем, словно бригантина на кипучих неспокойных волнах, раскачалась по-взрослому. Но она ведь по рельсам ходит? Как такое может быть? У-ух, каравелла, идрыть нас за угол! Гадость какая. Досадливо цокнув языком, я пьяно повернулся к Тёме и, звонко икая, закартавил:

– Ва… ик… лерье… ик… вич! – толкнул того в бок. – Какого дидька поезд рас-ка-чи-ва-е-тся? Чего он, совсем… ик… обнаглел? Надо дать ему… ляпаса! Да! Ля-па-са!

– Ка… ка… ка-кой поезд? – уцепившись в мой локоть, сощурился тёпленький Тёма. – Где… он?

Ещё лучше. Вообще-то вагоны в двух шагах от нас. Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. Фу, как это всё несерьёзно! Нарезались, словно счастливые студенты после первой сессии. Говорил же Тёмычу, плохая идея. Так нет же! Чуть-чуть! Давай! По писюлику! Романтика! Я тоже хорош. Друг на друга кто угодно стрелки тыкать может. Ага, те самые, не железнодорожные. А у самого на плечах голова или горшок? Куда хлебал, как не в себя? Фу, хреново…

Пыхтя и посапывая, переваливаясь и поддерживая друг друга за толстые дублёнки, мы затащили свои бренные организмы внутрь вагона. (Улучили момент, когда состав успокоился и замер). О-о-о! Классно как! Тут тоже тёпленько! Электричка хоть наша? А-а-а, была не была! Поедем на том, на чём есть. Риск… ик… нём! И шансы у нас неплохие: или наша, или не наша. Пятьдесят на пятьдесят. Всё равно уточнить маршрут никто из нас не сможет. Фи-зи-о-ло-ги-че-ски. Тёма вон совсем лыка не вяжет. Да и я такой же. Хороши предприниматели! Ох, мутно на душе, мутно. Ох, тяжко. Даже под градусом. Не совсем, значит, зубы мудрости утонули в виски. То есть, в нашей, родненькой, пшеничненькой! Рек-ти-фи-ци-ро-ван-ной!

Отрезав холодный зимний воздух, хлопнули автоматические двери. Мы внутри. Фу-у-ух! Звякнув рычагами вагонных сцеплений и дёрнувшись, состав начал плавно набирать ход. Пое-е-ехали!

Длинные деревянные лавки. Тусклые лампочки. Блеклое освещение. Высокие спинки. Тепло. Я уселся на одной лавке, Тёмыч – на другой, напротив меня. Чинный такой, с умным лицом, в толстой дорогой дублёнке, Тёма тщетно пытался выглядеть трезвым. Плохо у него это получалось! Держится, держится, а голова, как у того сувенирного китайского божка – влево-вправо, влево-вправо, вверх-вниз, вверх-вниз. И так быстро-быстро! Словно на шарнирах. Потянувшись к Тёме, я снял с него новую норковую шапку и положил себе на колени. Не ровен час, слетит колпак, упадёт на грязный пол, выпачкается. Мы ведь должны прибыть на завод чистенькие, опрятные, свежие и подтянутые. Вот! Работает мысля! Наши хмельные дела отнюдь не безнадёжны. Это хо-ро-шо.

Для Тёмы же снятие шапки послужило своеобразным сигналом. Да и силы, видимо, тоже иссякли. Вижу, Валерьич намылился поспать. Он привстал, нетвёрдо прошкандыбал к соседней лавочке (светильник над соседней лавкой перегорел, там было темно, уютно), и осторожно опустился на деревянное сиденье. Смотрю, Валерьич тихонечко так, словно в замедленной съёмке, плавненько-плавненько, наклоняется, наклоняется, ещё ниже к лавке, ещё немного… Бум! Готово. Размера вагонной лавки ему в аккурат хватило, чтобы поджать лапки и удобно устроиться на ночлег. А у меня, ёк-макарёк, хоть глаз выколи. Раскачиваюсь на лавке как дурак. Тоже кривой, а поговорить не с кем. Ни о политике, ни о жизни трудной. Ни о зарплате смехотворной. Ни о погоде, в конце концов. Скукотища. За мрачным окном не видно ни зги. Темень. Полтретьего ночи. Сижу, как буржуй. В охапке две шапки – моя и Тёмы. Приподнялся, заглянул за спинку соседней лавки. Всё-таки здорово Валерьич устроился! Лежит себе, дрыхнет. И в ус не дует. Его не видно и не слышно. Вот котяра!

Прошёл час пути. За окном разошлась метель. Злой ветер гудел в проводах, разрывал плотную чёрную мглу. Острый колючий снег неистово кидался на окна, скрёб по крыше, тучей вился над летящим по рельсам составом. А в вагоне тёпленько, хорошо! Тихо, только колёса, знай себе: тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук. А с ними за компанию и рельсовые стрелки, надсадно так – вжи-и-ик, вжи-и-ик! Сцепления состава – лязг, лязг. Встречный скорый вагонами – ух, ух, ух… Нет, никак не спится. Сижу, уставился в одну точку. Медитирую. Когда уже хмель выветрится? Мозги вроде бы стали на место, а вот с речью проблемы. Да и видок, наверное, так себе. Что ж, хотели вокзальной романтики – получайте. Кушайте, пацаны, не обляпайтесь, закусите огурцом!

Неожиданно тамбурная дверь визгливо отъехала в сторону и впустила в вагон троих людей. Пузатенький лейтенант лет пятидесяти, помоложе сержант и ещё один, помладше, пацан совсем. Линейная милиция! Ё-моё! Вот уж некстати. Скользнув взглядом по вагону, великолепное трио направилось ко мне. Ну а куда же им ещё идти? Вагон пустой, кроме меня с Тёмой в нём никого нет. Принимай, Николаич, гостей!

Шурша куртками, патруль подошёл к моей лавке.

– Лейтенант транспортной милиции Уэоуэонтоев, – махнул под козырёк офицер. – Ваши документы, пожалуйста.

Во дела. Их что, специально учат представляться, чтобы фамилии не разобрать? А если так, значит, точно, денег накосить решили! Литюха Уэоуэонтоев. А все вопросы на потом. Одно стало ясно – над нашим с Тёмой командировочным фондом нависла серьёзная опасность.

– Одну… минут-чку… господин… полицмистер… ну… в смысле – полицмейстер… не… милицмейстер… кхы-кхы… милицейский… полицейский… ага, да… Сейчас… прямо сразу… вот так… вот… и предъявлю! – путаясь и тщательно подбирая нужные слова, одолел я наконец сложную фразу. Вроде бы, удалось.

Может быть, пронесёт? Не-а. Вряд ли. Не пронесёт. Слишком силён охотничий блеск в глазах сотрудников правоохранительных органов. Они, наверное, мысленно уже и отчётную палочку о пойманных рецидивистах калякнули, и денежки наши сняли, и даже прикинули, куда и на что их потратят.

Я медленно достал из внутреннего кармана паспорт, предъявил.

– Т-э-э-экс! – распахнув документ, по-хозяйски протянул лейтенант. – Виталий Николаевич. Оч-ч-чень приятно, товарищ дорогой. Куда путь держим? Какая нелёгкая несёт вас в тьму ночную, пургу опасную?

– Да недалеко-о-о на-а-ам… Вокруг о-о-о-бласти пу-те-шест-ву-ем… – как-то задумчиво рожал я тягучие словосочетания.

М-да. Мрачновато как-то прозвучало. Точно. Путешественники хреновы. Да ещё и «вокруг области».

– Путешественник! – неприлично заржал мент. – Вокруг области, ха-ха-ха! Пржевальский Никола Михалыч, блин! Я бы даже уточнил: не просто путешественник, а путешественник-мутант!

– Как му-тант? Почему му-тант? – ошарашено вытаращился я.

– Да потому что головы у тебя две!

Ну вот. Капец. Доигрались с Тёмой. Вначале пирушки вокзальные, теперь патруль со своими странными шутками. Травки они обкурились, что ли?

– Тело у меня од-но, значит и го-ло-ва – од-на! – выдал я первое, что пришло на ум.

Блекло-жёлтое пространство вагона взорвалось разудалым хохотом лейтенанта. Да и подчинённые его тоже подленько так похихикивали.

– Силён, математик! – гоготал лейтенант. – А я тебе о чём толкую? Ты один, огуречик. Не мутант. Черепушка у тебя тоже одна. А шапочек-то в руках – две! О-ля-ля! Несовпаденьице.

Я перевёл чумной взгляд себе на руки. Точно! Две норковые шапки – моя и Валерьича! Он дрыхнет себе, за лавкой его не видно, а я тут отбиваюсь. Как туго ни крутились маховички моих мозгов, куда ветер дует, понятно стало сразу. Засквозило.

– А дело было так, – разглагольствуя, развивал историю Уэоуэонтоев. – Был ты молод, здоров и весел. Всё у тебя было ладненько. Да только вот одна проблемка: работать ты не очень любил. А точнее – очень не любил. А ещё точнее – просто в ужас приходил от одной только мысли честно пахать! Но, как говорится, солнце всходит и заходит, а кушать хоцца всегда… Короче, пришёл ты в один прекрасный вечер на вокзал, а там – о, чудо, пьяненький мужичок, идёт себе, качается. Вздыхая на ходу. Чистенький такой, зажиточный. Шапка у лоха классная! Норковая. Дорогу-у-ущая! А поскольку, ясный крендель, две шапки ровно в два раза лучше, чем одна, то ты, не спеша, расчётливо, подкра-а-ался к терпиле и…

– Стоп-стоп-стоп, директор! – замахал я хмельными руками. – Тьфу! Доцент… нет. Бригадир… э-э-э… лоцман… тьфу ты, нет! – ворочая онемевшим языком, туго подбирал я нужные слова. – Прораб? Ой! А-а-а! Да! Товарищ лейтенант. Да. Имен-но. Товарищ лей… ик… (глубокая икота) те-нант… Уи…Уио… как ваша это… фамилия? Про-сти-те, не разгребал… ну… не… ра-зо-брал!

– Уэоуэонтоев…

– Да, товарищ Уэо-ау-и-а… – беспомощно запутался я в коварном слоге, – да… всё не то… и не туда… Я не вор. Я – жертва! Обстоятельств…

«Жертва ты котлеты киевской и пузыря пол-литрового, придурок!» – вихрем пронеслось в голове.

– …понимае-ик-ете, в чём дело. Одна шап-ка моя, а вторая шапка… не моя… и если она не моя… то… не я хо-зяин этой шапки… то есть… она мне… не при-над-ле-жит! Да!..

– Хватит! – обрывая мои икающие объяснения, рявкнул лейтенант. Веселье на лице офицера исчезло. – Сейчас мы прервём твоё милое путешествие и уже вместе, большой и дружной компанией, продолжим наш средиземноморский круиз в несколько ином направлении. Да и жизнь твоя, грешная, обретёт совсем другой оттенок. Эт-т-т точно! Как в суде, в общем, повезёт. Знаешь, есть такое понятие: тюремная закалка? Не знаешь? Вмиг узнаешь! По сто восемьдесят шестой статейке-то, пятёрочка, к твоему бережку, за грабёж, как пить дать и приплывёт. Да ты не переживай, путешественник! Ты ещё молодой. По первому разу пойдёшь, как я понимаю. Первоходу много не выпишут. Откинешься. Опыта поднаберёшься, возмужаешь. Обветренное тюремными буднями лицо, решительный слог, крепкая хватка зека. Как тебе типаж?

– Да по-го-дите вы! – досадливо взмахнул я руками (пока ещё не скованными браслетами). – Я го-во-рю вам…

– Да ладно-те, Пржевальский! Моя – не моя! Если не моя, то и я – не я! Собирайся, пошли, нас ждут великие дела!

– Ну-у-у… не-е-е… может… и всё! Вот!

– А-а-а! Понимаю. Тебя интересует другой вариант развития событий. Так это – ноу проблем-с! Он называется «гуманитарная помощь стране». Вернее, не стране, а Министерству внутренних дел. Точнее, его доблестным сотрудникам. Потянешь? Я сегодня до-о-обрый. На выходные иду. Кумекай. Есть чо для нас интересного?

Смекнув, что горю по полной программе, я всё же ткнул пальцем за спинку соседней лавки.

– Друг мой… во-о-он он, лежит. Спит. Его шапка.

Патруль сделал вперёд три шага, грубо протиснулся мимо меня, наклонился. Три пары милицейских глаз жадно впились в спинку лавочки. Наклонились ещё ниже. «Тут сейчас громкого “гав!” не хватает», – невесело пронеслось в голове. Патруль на несколько секунд приумолк. Затем выпрямился. Что-то глаза какие-то невесёлые у ребят. Валерьич как Валерьич. Лежит себе. Отдыхает. Чего так расстраиваться? А выражение лица у лейтенанта вдруг стало, как у маленького ребёнка, у которого взрослый дядька отобрал огромную презентабельную конфету на палочке.