Наши хрупкие надежды

МИШЕЛЬ

Прокручиваю бокал красного вина, лежа на животе в постели и подняв ноги в пустоту. Фиби сидит на полу, сложив ноги по-турецки.

– И как ты сейчас?

Я надеялась, что хотя бы она не будет это спрашивать. Делаю глоток вина, который освежает мои легкие.

– Хорошо. Нет, лучше, чем раньше.

Фиби тянется к краю кровати, чтобы лучше разглядеть меня.

– Малышка, даже если твой брат был ужасным, горевать – это нормально.

Я закатываю глаза и опустошаю бокал.

– Я вовсе не горюю, не скорблю или что там обычно делают! Не все люди заслуживают этого. Горевать по брату, который никогда не заступался за меня? Тот, которому было выгодно, чтобы его сестру изнасиловали, лишь бы он был жив?! Который принес кучу проблем в мою жизнь? Который даже и письма решил не оставлять… хотя вряд ли бы он додумался. Патрик ни о чем не жалеет, Фиби! И скажи мне, почему я должна горевать и пускать слезу, которую он даже не заслужил! Я рада, что он мертв! Очень!

Закончив свою речь, я встаю и ставлю бокал на полку рядом с вибратором.

– Прости, малышка. Значит, ты свободна, и мы больше не поднимаем тему о твоем тупом братце, – улыбается итальянка, стоя перед моими коленями.

Я киваю и поднимаюсь, чтобы уйти. Уже поздно, а завтра нужно рано встать на репетицию.

– Я завтра приду, ты же знаешь.

Стою в дверном проеме и улыбаюсь подруге.

– Буду ждать. Спасибо.

– Адам тоже будет? – с этим вопросом подруга подходит ближе и уже знает мой ответ. – Ну переспали, ну употреблял. Уверена, этим он уже не занимается.

Не помню, когда, но я рассказала Фиб все, что было у нас с Адамом. Она, конечно, поддерживает меня, но усердно защищает его.

– Легко говорить. Кто знает, может, он и не бросил.

– Думаю, ради ребенка он должен, – заканчивает она.

Мы обнимаемся, и я целую ее в щеку. Честно, я уже задумываюсь, что гораздо менее проблематично было бы встречаться с Фиб, а не мутить непонятно что с Адамом. Но думаю, у Фиби тоже куча проблем, о которых она умалчивает. Она любит, когда ее видят жизнерадостной итальянкой, которая каждое утро понедельника делиться с жителями здания пиццей, пожелав хорошего настроения перед началом недели.

***

Спустившись на первый этаж, где, как обычно, не работает лампочка, я слышу плач. Не сразу понимаю, откуда и кто плачет, но, спустившись окончательно, вижу мальчика с красными глазами. Это сын Адама. На фотографии я его не разглядела полностью, но запомнила.

У него темные волосы, как у его матери, и карие глаза, как у отца. Невероятная смесь американской и азиатской внешности. Пухлые щечки покраснели от плача, как и глазки.

Он вытирает глаза, стоя в углу, как беспомощный зверек, и я подхожу, сажусь на колени напротив, взяв за руки.

– Малыш, что случилось? Почему ты тут и плачешь?

Мальчик всхлипывает и шепчет, показывая пальчиком в сторону их двери.

– Папа, он… не двигается… меня пугает…

Медленно поворачиваю голову в сторону их комнаты и, кажется, понимаю, что с Адамом. Он не бросил… даже ради сына. Мое сердце ревет, я так опустошена. Я хочу спасти его. Не Адама, а мальчика.

– Как тебя зовут?

Протерев глазки, он громче отвечает:

– Чарльз.

Я улыбаюсь, потому что Чарльз улыбается мне, и, поднявшись, тяну его в их квартиру, в которую мне самой страшно войти.

– Сейчас ты пойдешь в комнату и поиграешь там, хорошо? Я пока поговорю с твоим папой.

Он на удивление слушается и, когда я открываю дверь, Чарльз бегом бежит забирать игрушки с пола и отправляется в комнату, будто за ним кто-то охотится.

Я его понимаю, потому что все это время стою в ступоре от увиденного. Адам сидит на диване, не моргая, как загипнотизированный. Без понятия, сколько времени он так просидел. Я машу перед его лицом.

– Адам.

Он начинает моргать, отчего становится чуть легче. Но страх, что у него могут быть галлюцинации, меня настораживает. Вдруг он примет меня за Санни?

Взгляд устремляется на кухню. На столе лежит маленькая дорожка. Она не из тех, которыми пользовался брат. Так как Патрик кололся, а Адам пока только нюхает, но это пока. Я хочу встать и смыть в унитаз эту дурь, но не двигаюсь.

Каждый человек должен сам спасать свое тело и душу. Те, кто надеяться, что их спасут другие, будут разочарованы. Если его все это устраивает, то пожалуйста, но потом пусть никого не обвиняет, когда его лишат родительских прав.

Собираюсь уложить Адама на диван в правильной для такой ситуации позе, но его резко начинает тошнить, и он блюет на пол.

Я сразу возвращаюсь в свое детство, когда папа пришел поздно ночью весь обдолбанный и наблевал на диван. И кого, вы спросите, заставляли убирать потом все? Да, меня, но вот только я бунтовала, посылала нахер их всех и уходила ночевать к подруге. Я почти каждую ночь оставалась у нее.

Адам скрючивается от боли, и все ненужное выходит из него.

Я закатываю глаза, беру его за локоть и веду в ванную комнату. Он тяжелый и еле ходит, и я отчасти ненавижу, что помогаю ему, но как только я увидела заплаканного ребенка, который не понимал, что происходит… я тут же вспомнила себя в детстве. Когда я сама еще не понимала, что это за белый порошок в кармане у отца, а потом уже в портфеле у брата. Но потом уже все прояснилась…

Адам еще рвет в унитаз, в который он крепко вцепился. Я пока решаю открыть окна в гостиной и нахожу швабру, чтобы все убрать. Мишель, ты так быстро вернулась в прошлое, от которого долго убегала!

– Мишель – слышу я хриплый голос, и, оставив швабру, захожу в ванную.

– Чарльз.

– Он в комнате. С ним все хорошо… уже, – решаю добавить в конце я, чтобы он понял, что напугал сына.

– Можешь принести оставшееся с кухни, – пытается спокойно сказать, когда умывает лицо.

Хочу спросить зачем, но решаю принести без вопросов. Адам смывает в унитаз дурь так быстро, как и принимал ее в себя.

Не думаю, что должна после этого поступка обнять его и сказать, какой он молодец. Кто знает, может, у него еще полно этих дорожек.

Адам хочет сползти на пол, но я удерживаю и веду на диван, где уже прибрала, а свежий воздух с улицы постепенно убивает ужасную вонь. Убрав швабру и помыв окончательно пол, делаю зеленый чай, и заглядываю в комнату, где Чарльз уже спит.

– Мальчик спит. Думаю, тебе уже лучше.

Собираюсь уйти, но у Адама, кажется, фетиш останавливать, хватая за руку. Он сидит на диване, так как силы окончательно исчезли, чтобы встать.

– Спасибо, Мишель. Ты…ты можешь остаться?!

Скидываю руку и не собираюсь продолжать этот диалог.

– Не нужно меня трогать, – стараюсь шепотом говорить я.

– Прошу.

– Я давно должна была лечь спать. Завтра я выступаю… и вообще мне страшно находится здесь.

Запрокидываю голову, чтобы сдержать слезы. Поднимаю глаза вверх, дабы не заплакать.

– Прости, что напугал.

– Ты напугал сына в первую очередь. Ты не видел его, когда он испуганно плакал в углу в подъезде.

Я вздыхаю, и Адам виновато опускает голову.

– Я знаю, мне ужасно стыдно, и я ненавижу себя за это.

– Знаешь, сколько раз я это слышала в своей жизни? И от каких людей и где эти люди сейчас? Могу довести до центрального кладбища! – уже чуть громче говорю я, облизав губы.

Попытавшись успокоить дыхание, я направляюсь к двери, перед этим сказав:

– Не нужно думать обо мне, Адам. Мы друг другу никто. Подумай о сыне. Не создавай ему детство, которое было у меня.

Добравшись до своей комнатушки, я захлопываю дверь и, прислонившись спиной, спускаюсь на пол, где реву от безысходности, от любви и ненависти к этому человеку… возможно, я тут и засну. Без сил, заплаканная, уставшая Мишель. Приятно познакомиться.

6 ГЛАВА

МИШЕЛЬ

Когда мои руки касаются скрипки – я становлюсь счастливой. Когда этот инструмент показывает свою красоту – я становлюсь счастливой.

Я сижу в первом ряду, напротив дирижера, за мной мой класс, и мы доигрываем наше выступление. Не хочу, чтобы это заканчивалась. Целое утро я репетировала, хоть и знала произведение наизусть, но что меня сделает счастливее, если не музыка?

Я слышу аплодисменты зала и открываю глаза. Они были закрыты почти все выступление.

В зале родители учеников, учителя и лица из музыкальных учреждений, которые могут дать шанс каждому из ребят вступить в их ряды.

Наше выступление было последним, после чего мы спускаемся вниз к зрителям, где мне неожиданно дарят букет разноцветных хризантем.

– Ты молодец! – говорит Николь. – Отпразднуем, как обычно, в баре!

Я киваю и иду фотографироваться с учениками и их родителями. Уж такая традиция. На самом деле я не против. Родители засыпают меня комплиментами, отчего я краснею, но явно понимаю, что дети меня любят.

Наконец ко мне бежит в оливковом платье Фиби, а следом и Адам. Я видела, что они пришли вместе. Но как он узнал, что я выступаю? Хотя вчера я вроде проболталась.

Фиби крепко меня обнимает и целует в щеки.

– Я и не думала, что мне может понравится такая музыка. Но ты как обычно идеальна!

– Да, ты была великолепна, – соглашается Адам и вручает мне букет нежно розовых пионов.

Откуда он знает, что это мои любимые цветы? Если только Фиби не сказала. Я тихо благодарю его и поглядываю на подругу, которая, улыбаясь, покусывает губу и смотрит на меня в ответ. Впрочем, нет разницы, откуда он узнал, все равно эти цветы пойдут в мусор. Мне от него ничего не нужно.

Забрав букет, я поправляю пучок и складки на зеленом классическом платье.

– Мы собираемся с коллегами отметить концерт в баре, не хочешь присоединиться? – спрашиваю я Фиби, пытаясь игнорировать присутствие Адама.

Подруга смотрит на часы.

– Ну, сейчас только шесть. Клиент у меня в девять, так что я в деле.

Попросив подождать меня, я иду за кулисы, где кидаю на стол цветы и запихиваю инструмент в чехол. Теперь ничего не грозит мне, забрать инструмент к себе домой. Но заберу я его завтра, ибо не хочется тащить его в бар.

– Можно? – слышу голос за спиной и понимаю, кому он принадлежит.

Я встаю и смотрюсь в зеркало, освобождая темно-рыжий хвост из пучка.

– Нет, – строго отвечаю я.

Но Адам, как я и думала, не слушается.

– Я все выкинул. Больше ничего нет, Мишель. Обещаю, что и не будет. Чарльзу сказал, что плохо себя чувствовал и извинился, что напугал.

Перевожу взгляд на него.

– Не нужно оправдываться. И забери букет. Я не люблю пионы, – швыряю букет в его грудь.

Адам сжимает губы и, положив цветы обратно на стол, подходит ближе ко мне.

– Я очень сильно тебя разочаровал. А вчера так напугал сына. Позволь показать настоящего Адама, которого ты знаешь.

– Но я не знаю настоящего Адама, – шепчу, смотря ему в глаза.

Только в мелодрамах он посмотрел на нее, она на него – и все, они любят друг друга самой чистой любовью. Такого не бывает в реальной жизни.

– Завтра в Макдональдсе. В семь вечера.

Я издаю смешок.

– Что?

– Я бы мог пригласить тебя в более приличное место, но Чарльз требует уже какой день бургер, а я ему обещал.

Внутри все сжимается, и я машу руками.

– Стоп! Постой, Чарльз тоже будет присутствовать на этом…. свидании? – спрашиваю я и вздрагиваю от последнего слова.

Адам нежно касается моей щеки.

– Ты же хочешь узнать настоящего меня, а без сына это невозможно.

Я опускаю глаза вниз и чуть улыбаюсь. Мне важно, чтобы мужчина был примером для своего ребенка, а когда он отец-одиночка, так это еще важнее.

– Ты согласна?

Я поднимаю голову и долго молчу.

– Обещаю, что то, что было вчера, не повторится.

– Но ты ведь знаешь, что эти слова не помогут. Тебе нужно лечение. Люди, которые действительно смогут помочь.

Адам кивает, и я вздыхаю.

– Но я согласна пойти на свидание в Макдональдс, – улыбаюсь я.

На самом деле это куда лучше, чем идти в фешенебельные заведения, где, открыв меню, не знаешь, что это за блюдо, но делаешь вид, что все понимаешь, чтобы не казаться тупенькой.

Адам улыбается широкой улыбкой, и его карие глаза блестят от радости. Он проводит рукой по волосам и собирается поцеловать меня в губы, но остановившись, касается губами щеки.

АДАМ

Доезжаю до школы и, выключив мотор, откидываюсь на спинку сиденья.

Чарльз играет в детской футбольной команде, занятия заканчиваются ближе к восьми.

Улица полна машин таких же как я, родителей, которые пришли за своими детьми. Вдали виднеется ярмарка тыкв, ведь в конце следующей недели уже Хэллоуин. Луч закатного солнца бьет в лобовое стекло машины и одновременно смешивается с осенними листьями на асфальте.

Вчера был самый ужасный день в моей жизни, не считая дня, когда я узнал о смерти Санни. Я напугал ребенка. Что было бы, если бы Мишель не услышала или не была дома в тот момент? Мне стыдно перед Чарльзом, перед Мишель. Я с отвращением отношусь к себе. Сегодня утром я пообещал, что вся эта хрень должна окончательно закончится, ибо меня ждет такое же будущее, как у Патрика.

Мишель избегает таких людей, да и любой бы избегал, хоть и есть те, кто может поддержать таких или подсаживаются сами, чтобы понять. Но Мишель не из тех. Она не хочет в этом участвовать, даже как-либо помогать. Может, все это ужасно, но ее грубые слова только поддерживают меня. Это вроде жесткой поддержки. Другая сторона. Вроде думаешь, что ни на что не способен, но в итоге хочешь показать обратное.

Завтра я покажу настоящего себя. Каким я был раньше: трудолюбивым, любящим отцом и серьезным человеком.

Выхожу из машины, когда толпа детей появляется на улице. Чарльз с рюкзаком на спине и в спортивной форме бежит ко мне, и я сажусь на корточки, чтобы обнять его.

Ребенок усердно хватает воздух, насколько могут его легкие.

– Хорошо потренировался, чемпион? – улыбаюсь, сжимаю руку в кулак, и сын бьет своим кулачком о мой.

– Ага. Единственное, что нравится в этой школе.

Санни упоминала, что сыну не нравится школа. Мы с ней думали, что это временно, потому что ребенок только адаптируется и начинает общение с другими детьми. Но уже октябрь, а Чарльз не первый раз говорит мне, что ему тут не нравится. Учителя не жаловались на него и не упоминали, что его кто-то мог обидеть. Наоборот, Чарльз нашел друзей.

Я решаю поднять ему настроение.

– Помнишь, я обещал сводить тебя в Макдональдс?

На лице сына быстро появляется улыбка. Как можно быстро заставить ребенка улыбнуться?! Упомянуть о Макдональдсе.

– Ура! Мы будем есть бургеры и пить коктейли.

Глажу сына по голове и решаю спросить:

– Ты не будешь против, если к нам присоединится Мишель?

Чарльз моргает, вспоминая, кто это.

– Та девочка, которая тебе вчера помогала?

Я киваю.

– Она хорошая.

С облегчением выдыхаю и забираю портфель.

– Папа, а мы можем сходить к маме? Я хочу подарить ей цветы.

Я снова наклоняюсь к сыну, заглядывая в его невинные, чистые глаза.

– Конечно. Выберешь, какие хочешь подарить?

– Да!

Чарльз хлопает в ладоши, чуть поджав губы, и садится сзади, на пассажирское сиденье. Я включаю навигатор и запускаю поиск ближайшего магазина цветов.

7 ГЛАВА

МИШЕЛЬ

Наслаждаюсь музыкой, которая льется в тело, а софиты проходят по лицу. Фиби ушла, ведь клиент не должен ждать. Ребята из академии тоже недавно ушли, но я решила остаться в баре в окружении моего спасения – музыки.

Танцую, закрыв глаза, мои волосы развеваются из стороны в сторону, а на губах проскальзывает улыбка.

С нетерпением и одновременно волнением жду завтрашней встречи с Адамом и его сыном. Он милый, и надеюсь, я ему тоже понравилась.

Боюсь признаться самой себе, но я жажду узнать Адама получше: откуда он, какое у него образование, да и хотя бы любимый фильм. Что угодно, чтобы изменить мнение о нем. Чтобы больше не была ярлыков: наркоман и отец-одиночка.

Открываю глаза, люди вокруг танцуют, но мое тело неожиданно останавливается, когда я вижу, как стоя в углу, на меня пялится парень. И не просто парень, а из тех дилеров, которые вломились в дом. Тот, который хотел изнасиловать и ударил меня.

У меня сразу появляется плохое предчувствие. Тело покрывается мурашками, подхожу к бару, оплачиваю выпивку и выхожу, надеясь, что он меня не заметил.

***

Бегу до такси, но в него успевает сесть кто-то другой.

– Черт! – говорю я.

Я не планировала брать машину, так как выпила, но сейчас она была бы как никак кстати.

Уже двенадцать, на этой никчемной улице Нью-Йорка будет сложно найти такси, так что я, агрессивно стуча каблуками, направляюсь домой. Тут идти не долго, но плохое предчувствие до сих пор у меня в животе.

Улица почти мертва, несколько людей проходят мимо меня, что чуть успокаивает.

– Эй, красотка! Стой!

Я не останавливаюсь, моментально закрываю глаза. Это он. Я помню его голос. В руке с силой сжимаю ключи от квартиры, резцы жестко впиваются в кожу.

– Отвали! – осмеливаюсь крикнуть я, кивнув ему через плечо.

Хотела бы я позвонить Адаму, но от мысли, что он бросит ребенка дома, у меня сжимается тело.

Почему девушки не могут спокойно ходить ночью по улицам, не думая, что какой-то псих начнет приставать к ним, а потом изнасилует. А им потом жить с травмой, посещая психолога и думая, виноваты ли они, потому что «ты спровоцировала. На тебе короткое платье!».

Ускорив шаг, я сворачиваю по короткому пути, но знаю, что он все же найдет меня, ведь этот мудак знает, где я живу.

– Постой! В тот раз мы не поладили! – слышу мерзкий голос издалека.

Пройдя несколько зданий, наконец бегу к своему, пока не видно этого сталкера.

– Давай пообщаемся!

– Отвали! – кричу, зайдя в подъезд, и мигом пытаюсь открыть дверь ключом и, уже зайдя внутрь, собираюсь закрыть на замок, но тут его рука проскальзывает в щель между дверью и косяком, не давая ей закрыться. От неожиданности я отшатываюсь назад. Да, он силен.

– Не подходи ко мне! – предупреждаю я.

– Братца твоего пока нет, и сама без оружия, – улыбается он, скрестив руки на груди.

Не знаю, в курсе ли он, что брат мертв, но вот я очень жалею, что оружия нет, ведь полиция забрала его, как улику.

– Хотя от Патрика толка нет, верно?

Он отходит от двери и медленно шагает ко мне, пока я пячусь назад.

– Мы просто повеселимся.

Я замечаю, что на его лице еще остался синяк, который подарил ему Адам.

– Твоего защитника тоже нет. Мы одни, дорогуша.

Я сжимаю губы и ногой резко бью его между ног. Парень скручивается, а я бегу к двери, чтобы выйти, позвать на помощь. Но не успеваю я хоть что-то предпринять, как дверь с грохотом закрывается, а этот придурок зажимает мой рот рукой.

– Боже, с тобой не соскучишься. Люблю таких, – шепчет в ухо противным голосом.

Он толкает меня к спинке дивана, отчего я чуть не теряю равновесие. Не успев и сообразить, я чувствую его руки под моей туникой, на ягодицах.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что хочу!

Пытаюсь скинуть его руки, нагло лапающих мое тело. Его мерзкие слова выводят меня, и я бью его в лицо, что есть силы.

– Помогите! – кричу я и снова пробую попытку открыть дверь, но ублюдок хватает рукой мою ногу, и я падаю лицом на пол. Он разворачивает меня лицом к себе, но я не сдаюсь. Я не должна. Или принять тот факт, что это неизбежно?

Придурок поднимает меня с пола.

– В комнате тебя слышно не будет, мразь.

Ох, какой умный! Молочу руками и ногами в разные стороны, пытаюсь выбраться из хватки, как вдруг мы слышим голос:

– Отпусти ее, живо!

Насколько это возможно в тисках насильника, я поворачиваю голову и замираю при виде Адама с оружием в руках. Преступник не настолько умен, раз не закрыл дверь. Хотя в этом случае Адаму пришлось бы лишить меня двери.

Насильник отпускает меня на пол, слушаясь и улыбается.

– Чувак, да ладно. Мы просто развлекались. Опусти оружие.

В тишине комнаты, которую нарушает бешеный стук моего сердца, мы слышим, как Адам опускает затвор.

– Отойди от нее!

– Ладно, ладно. Хочешь – присоединяйся!

Мерзкий тип жестко обнимает меня за спину, притягивая к себе.

– Посмотри, какая она сочная! Мы можем вместе отыметь ее!

Не успев понять смысл его слов, тишина, которая была секунду назад, исчезает, уступая место громкому выстрелу.

Пуля метко попадает в лоб насильника. Я хочу крикнуть, но от шока не издаю ни звука; капли крови заляпали мое искаженное ужасом лицо. Голова преступника запрокидывается назад, остекленившие глаза уставились в потолок, и уже мертвое тело окончательно падает на пол, оставляя под собой лужу крови.

Я вся трясусь, губы дрожат. Все в комнате дрожит. Медленно поворачиваю голову к Адаму. Он секунду колеблется, но подходит ко мне.

– Он м… мертв. Ты убил, – всхлипываю я.

Адам гладит меня по голове, и я окончательно сдаюсь, прислоняя голову к его футболке, сжав пальцами края. Адам спас меня, убив человека. Мы стоим, обнимаясь, а рядом валяется труп. Какая романтика…

АДАМ

– Мишель, посмотри на меня.

Я держу ее за лицо, волосы прилипли к щекам из-за слез, а капли крови, которые попали при выстреле, смешиваются со слезами.

– Я не хочу… нет… ты потеряешь сына из-за меня. Сядешь в тюрьму. Я этого не перенесу. Это будет на моей совести – истерит Мишель, мотая головой.

– Послушай, никто ничего не узнает, хорошо?

– Что здесь произошло? Я слышала выстрел! Tua madre! Nicromia te stesso!2 Господи!

Фиби появляется из ниоткуда, прикрыв дверь, и зажимает рот рукой, увидев на полу труп. Я замечаю на ее лице свежий синяк и царапину на губе.

Она подходит к дрожащей Мишель, и я разъясняю ситуацию:

– Этот придурок хотел ее изнасиловать. Он не понял, что я ему говорил, и в итоге я не выдержал.

Мишель, не отпуская меня, хватает руку подруги.

– Figlio di puttana3, боже, бедная. И что нам делать с трупом?

Рукой провожу по волосам, почесываю чуть потную щетину, задумавшись.

– Для начала мы должны обещать, что это между нами. Кто-нибудь мог еще слышать выстрел?

– Мистер и миссис Блэйк уехали в свой загородный дом, а та парочка из Германии приходит очень поздно. Так что никто.

Я киваю, на душе становится чуть легче. Как бы это ни звучало, я не жалею, что пристрелил этого подонка. От таких существ надо избавляться, ибо их много в мире.

– Сейчас я припаркую машину на задней стороне подъезда, где мусорные баки. Нужно, чтобы его куда-то поместили. Мусорный пакет или ковер, – предлагаю я.

– У меня есть большой ненужный ковер.

Я решаю сам быстро сходить за ним, пока Фиби дает Мишель выпить воды, чтобы прийти в себя.

Через несколько минут возвращаюсь обратно, мы расстилаем ковер на полу и пытаемся завернуть в него тело. Со стороны выглядит так, будто мы каждый день прячем трупы.

Фиби вздыхает и проводит рукой по лбу. Вскоре я паркую машину на назначенном месте, и мы выносим в уличную темноту уже довольно тяжелый ковер и кидаем в багажник.

– Куда ты отправишься? – спрашивает Мишель строго, хотя в глазах еще стоят слезы.

– Все будет хорошо, – твердо говорю я и целую ее в лоб.

– Фиби, пожалуйста, останься с Мишель и заглядывай к Чарльзу. Он спит, но может проснуться.

Девушка подмигивает, хоть я знаю, что с ней что-то произошло, раз лицо в таком состоянии. Но она друзей не бросит в беде. Это я понял, когда сегодня она согласилась пойти вместе на концерт, когда я днем зашел к ней спросить об этом, хоть и знал, что Мишель будет зла. Даже посоветовала купить ее любимые пионы. Мишель позже сказала, что ей они не нравятся, но мне кажется, что это от злости.

Завожу мотор, выезжаю, поглядывая в боковое зеркало, в котором вижу двух обнимающихся подруг в неярком свете задних фар.

АДАМ

Спустя два часа я наконец паркуюсь у здания и замечаю Фиби, курящую у входа. Она стоит, вдыхая дым, будто не она два часа назад помогала прятать труп в ковер.

– Наконец-то. Куда ты его дел? – начинает она, когда я подхожу к ней.

– Его никто не найдет. Он на дне.