В тени эмира. Шрамы на песке 1

Шрамы на сердце заживают не от времени,

А от нежности рук, которые когда-то нанесли эти раны.

Пролог

Небо с раннего утра затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, зависшими над морем черным непроницаемым полотном, не пропуская ни единого лучика солнца, щедро согревающего этот благословенный край круглый год... Мрачное и неприветливое — совсем непривычное для южных широт. Слегка накрапывал мелкий дождь. Прохладный северный ветер, дувший с моря, с силой бил беспокойные волны о берег, раскачивая десятки кораблей, стоящих на рейде в ожидании погрузки или разгрузки в грузовом порту Джидды, раскинувшемся на живописном берегу Красного моря.

Темная вода с шумом ударялась о борт небольшого грузового судна, пришвартованного на причале под британским флагом, готового с минуты на минуту к отплытию к родным берегам, накрывала капитанскую рубку и стекала по иллюминатору на палубу, оставляя на холодном стекле влажные соленые разводы.

Закрыв за собой дверь и наконец оставшись одна, девушка прошлась глазами по спартанской обстановке каюты, которую ей щедро уступил помощник капитана, перебравшись на время обратного пути в каюту для моряков. Потухший взгляд равнодушно скользнул по небольшому рабочему столу со стопкой аккуратно сложенных папок в углу, по старой газете месячной давности, на первой полосе которой король Георг V поздравлял своих подданных с наступающим 1929 годом, по железной, гладко заправленной кровати, по афише на стене с изображением девиц кордебалета во фривольных позах и остановился на иллюминаторе напротив... И чувствуя, что задыхается, не обращая внимания на мерно покачивающийся пол под ногами, небрежно сбросила с плеча мешковатую холщовую сумку и медленно, как сомнамбула, держась рукой за стену, направилась к нему глотнуть свежего воздуха.

Следом полетел длинный в пол бедуинский плащ, полностью скрывавший ее хрупкую стройную фигуру, и осталась она в мужской, долгополой, свободной рубашке, подпоясанной кожаным ремнем, с традиционной арабской саблей на боку, и в мягких ботинках из дубленой овечьей шкуры — обуви воинов-всадников в пустыне, защищающей ноги от раскаленного песка и удобной для верховой езды.

Держась одной рукой за спинку кровати, чтобы сохранить равновесие, непослушными, дрожащими пальцами коснулась запотевшего стекла иллюминатора, осторожно провела по нему ладонью, ощущая под кожей приятную, освежающую прохладу. Характерный скрип стекла вывел девушку из состояния оцепенения, взгляд остановился на каплях дождя, напоминающих слезы, падающих на холодную поверхность и неторопливо стекающих куда-то вниз, оставляя за собой влажные следы… как будто сама природа грустила вместе с ней, оплакивая ее разбитое сердце и разрушенную до основания жизнь…

Спустя мгновения мысли опять захватили ее и, вырвав из реальности, унесли назад, в самые потаенные закоулки памяти… Тяжелое дыхание… застывший взгляд, устремленный далеко за горизонт… она не замечала ничего вокруг: ни всадников, странным образом оказавшихся на берегу, ни капитана, стоявшего на палубе и о чем-то негромко переговаривающегося со своим помощником, с беспокойством поглядывая на небо, ни снующих по палубе моряков, выполняющих последние приказания боцмана перед отплытием, ни шквалистого ветра, скорость которого увеличивалась с каждой секундой… ни приближающегося шторма… шторм, бушевавший в ее душе, был гораздо сильней и разрушительней… он не прекращался ни на миг, сметал, ломал и крушил все на своем пути, оставляя внутри лишь хаос, разруху и холодную зияющую пустоту.

Перед глазами рваными обрывками проносились события последних лет и больно, словно удары тупым ножом, бередили душевные, не заживающие раны… Мысли путались в голове, не желая сосредоточиться на настоящем, и снова уносили ее в прошлое… далеко… за сотни верст от этого шумного, беспокойного города, который никогда не спал… на восток… в самый центр Аравийского полуострова, в сердце бескрайней пустыни, где на много верст вокруг только безжизненные золотые пески, с мягким шелестом перекатывающиеся с бархана на бархан, безоблачное голубое небо и безмолвное южное солнце, нещадно палящее круглый год. В край суровых, немногословных мужчин — бесстрашных воинов... и знойных, роскошных женщин… в котором она познала любовь и предательство, слезы и радость, страсть и ненависть… где встретила свою самую главную в жизни любовь и где навсегда осталось ее трепетное, любящее сердце, в величественный и гордый Хафрак.

Память услужливо восстанавливала все самое прекрасное, что было в ее недолгой жизни, и то, что она так отчаянно и безнадежно пыталась забыть… От нахлынувших воспоминаний грустная улыбка едва заметно коснулась сухих губ, и кровь ударила в бледное лицо, заставив ее на мгновение смутиться и покраснеть…

Закрыв глаза и прижавшись лицом к холодному безжизненному стеклу, девушка попыталась остудить разгоряченную кожу, все еще находясь в плену воспоминаний, как вдруг, спустя секунды, пароход истошно загудел, выпуская из трубы густые черные клубы дыма, напоминая экипажу о скором отправлении и возвращая ее в реальность. Вздрогнув, девушка в отчаянии зажала уши руками, словно надеясь отгородиться от звуков, разрывающих её душу.

Время остановилось, наконец пришло запоздалое понимание того, что больше некуда спешить, ее уже ничего не ждет впереди, а все лучшее безвозвратно осталось в прошлом… Осознание неотвратимой потери словно железными тисками сдавило горло и как будто чем-то острым пронзило грудь, терзая и без того измученное сердце и причиняя невыносимую боль…

— Мгновения… — беззвучно шептали бледные губы. — Последние мгновения, и судьба навсегда разбросает нас по разным мирам…

Рука непроизвольно сжала спинку кровати до хруста в суставах, и она, как рыба, выброшенная на берег, хватая ртом прохладный воздух, попыталась отдышаться и привести себя в чувство… но сознание, чтобы хоть как-то притупить непрекращающуюся боль, из последних сил цеплялось за обрывки дорогих сердцу воспоминаний.

— Я так отчаянно пыталась бежать от тебя и твоего, как мне казалось, дикого и жестокого мира в свой, привычный и понятный с детства, и жить своей жизнью, которой я была лишена по стечению многих обстоятельств, щедро уготованных мне судьбой… но, одержимая ненавистью к тебе, была слепа, глуха и бесчувственна и упорно не замечала, что за твоей бесстрастной брутальной внешностью скрывалось горячее любящее сердце… отказывалась признавать, что с самого начала ты был единственным, кто любил меня по-настоящему, бескорыстно, ничего не требуя взамен, прощал все мои выходки, окружил заботой и любовью, как может только любящий мужчина, и терпеливо ждал… ждал и делал все для того, чтобы заставить мое упрямое сердце дрогнуть и раскрыться навстречу чувствам. А я, как птица в клетке, задыхалась и жаждала вырваться на свободу из плена твоей безумной, всепоглощающей любви… твоих чувственных, жарких объятий… необузданной, сумасшедшей страсти, которые пугали меня, душили и лишали воли. Свобода — грустная улыбка едва коснулась губ. — Эта глупая, навязчивая идея заслонила собой все остальные мысли и желания, еще не понимая, что яд твоей любви капля за каплей уже проник в меня, течет по моим венам и неторопливо распространяется по всему телу… что я уже больна… больна тобой… и эта болезнь неизлечима…

Как же я мечтала вернуться в свой дом, на родную землю, но как же поздно я осознала, что мой дом только там, где ты, рядом с тобой, а другого мне не надо… и только с тобой я смогу быть по-настоящему счастлива, как, возможно, ни с кем и никогда уже не буду… но, к сожалению, мое счастье оказалось слишком скоротечным, и в твоей жизни, как и в твоем сердце, не оказалось места для меня… Это был только твой дом, и он так и не стал нашим.

Возможно, я сама виновата в этом… как и в том, что потеряла все. Очевидно, что другая женщина, удачливее и счастливее меня, займет это место возле тебя, руку которой ты возьмешь в свою сильную руку, назовешь своей любимой… и поведешь по жизни вместе с собой… — опять что-то больно кольнуло в груди, как будто сердце чем-то острым пронзили насквозь. — А я… Я навсегда уберусь в свою сырую, дождливую Англию, войду в свой привычный мир, снова стану светской дамой из общества, буду одеваться по европейской моде… но как вылечиться от тебя? Как вытравить тебя из сердца? Как забыть твои руки, ласки, ночи, полные любви и страсти?

Как продолжать жить и делать вид, что ничего этого не было, тщательно скрывая за бесстрастной оболочкой свою неутихающую боль… И с горечью осознавать, что все самое лучшее, что могло произойти со мной, — уже произошло, что оно неразрывно связано с тобой и навсегда осталось в прошлом?

А может, просыпаясь промозглыми, холодными ночами в полном одиночестве, буду внушать себе, что ты всего лишь мой сон, мираж, что я придумала тебя — все было слишком хорошо, чтобы быть правдой… Опять это «слишком» — грустно пронеслось в голове. — С тобой всё «слишком»… Слишком мудр и безрассуден... Слишком холоден и горяч… Слишком любила и без остатка отдалась своим чувствам… Слишком любил, но твоя любовь оказалась как смерч — бесконечно яркой, страстной и разрушительной — и оставила во мне лишь вечную боль в груди и зияющую, страшную пустоту.

Природа разбушевалась не на шутку: огромные черные волны с жутким ревом бились о берег, накрывая собой все, что встречали на своем пути. Дождь усилился и исступленно барабанил по крыше, мощный ветер, дико завывая, разгонял капли дождя и с силой трепал мокрый флаг… Несколько моряков побежали в сторону трапа, чтобы поднять его и подготовиться к отплытию. Экипаж судна занял свои позиции и был готов к выполнению поставленных задач. И только она все еще находилась в состоянии прострации и, боясь окунуться в реальность, напрасно тешила себя призрачными надеждами.

И вдруг, сотрясая воздух, пароход прогудел во второй раз.

Снова острая боль в груди… теперь это ее крест по жизни, и никуда от нее не деться... Измученное сознание вернулось в суровую реальность, сердце сжалось от осознания того, что жизнь уже никогда не будет как прежде… как прежде уже не будет ничего… Ее мир в одночасье

рухнул, и все надежды, что теплились в измученной душе, все, что было дорого сердцу, осталось там… под его обломками… в руинах... В каюте воцарилась жуткая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Кусая губы, отчаявшаяся и усталая, она сползла по стене на пол, повторяя снова и снова: «Это конец… Конец...»

Ей казалось, что все слезы уже выплаканы… их больше нет… но плечи непроизвольно содрогнулись от душивших рыданий, и горькие, соленые капли обожгли глаза и неторопливо потекли по бледному лицу. Медленно стянув с головы куфию (араб. арафатка), обмотанную чалмой в традиционной арабской манере, уткнулась в нее лицом, пытаясь заглушить рыдания. Роскошные русые волосы густым каскадом рассыпались по плечам и спине, как когда-то давно, в прошлой жизни… когда Он распускал их при каждом удобном случае, как только они оставались одни, и, неторопливо наматывая локон на палец, пожирал ее возбужденными глазами… когда, как обезумевший, заключал ее в кольцо своих крепких рук, а горячие, требовательные губы жадно накрывали поцелуями разгоряченное тело, вознося ее к вершинам наслаждения и заставляя забыть обо всем на свете…

Когда жаркими восточными ночами без остатка отдавались любви и страсти, не в силах насладиться друг другом… Когда и часа не могли прожить в разлуке, бесконечно придумывая поводы, только чтобы встретиться еще раз и незаметно для окружающих хотя бы коснуться друг друга… а потом, сгорая от нетерпения, ждать новой встречи… Как же давно это было… и как же безвозвратно ушло...

Целый месяц… одна в бескрайней пустыне… словно слепой котёнок, брошенный в раскалённое безмолвие песков… каждый шаг — как по лезвию ножа, где ошибка равна гибели. — Я знала, на что шла, знала, что будет трудно, что в любую секунду могу погибнуть, сгинув навечно в этой бездушной, проклятой пустыне, знала, чего мне это будет стоить, но все равно бежала, лишь бы только вырваться на волю... От призраков прошлого, неотступно преследовавших меня… От твоей нелюбви, горечь которой по капле отравляла мне жизнь… От своей удушающей несвободы… Но Господь услышал мои молитвы… Я добилась того, что хотела, теперь я свободна, но почему мне не стало легче? Почему? Мне удалось уйти от тебя, но как уйти от себя? Как вырваться из ада этих болезненных, безответных чувств и наконец избавиться от невыносимой, мучительной боли в груди, которую не смогли излечить ни разлука, ни время, ни расстояния.

— Самовлюбленный эгоист… Ненавижу тебя! — вдруг отчаянно крикнула она, глотая слезы и мысленно обращаясь к нему. — Ненавижу…

Но в глубине души боялась признаться в этом даже самой себе; отдала бы все на свете только за то, чтобы открылась эта чертова дверь и он вошел в эту холодную, безликую каюту… чтобы в последний раз взглянуть в его проникновенные глаза, прижавшись к крепкому телу, зарыться лицом в грудь, вдохнуть пьянящий запах его смуглой кожи, ощутить тепло рук и тела… И если бы только он позвал, то простила бы ему все и пошла за ним хоть на край света… не раздумывая… не оглядываясь… и не жалея ни о чем…

Судно тяжело качнулось и, издав последний протяжный гудок, под усиливающийся гул моторов стало медленно отчаливать от берега… Забившись в угол и уткнув лицо в колени, девушка в отчаянии зажмурила глаза и с силой зажала уши.

Глава 1

Тремя годами ранее...

— Торопитесь! — громко скомандовал молодой всадник, обращаясь к своим людям. — У нас нет времени. — И, прищурив глаза, чтобы защититься от песка, которым был заполнен раскаленный воздух, с беспокойством окинул взглядом горизонт. С юга на них надвигалась темная непроницаемая стена, грозившая в любую минуту настигнуть усталых, измотанных людей и обрушить на них тонны песка и пыли… В пустыне начиналась песчаная буря.

Молодой человек рассчитывал уже через пару дней вернуться в столицу, но беженцев из разоренных деревень приграничной зоны было слишком много: старики, женщины, дети… среди них раненые и больные… И обдуваемый знойным южным ветром самумом, свирепствующим в это время года в Аравийской пустыне и на севере Африки, караван передвигался очень медленно и растянулся на многие сотни метров...

На третий день пути, ближе к полудню, когда солнце уже почти достигло зенита, неожиданно перестал дуть ветер, стихли все звуки живой природы, и в пустыне воцарилась зловещая тишина… ни шороха, ни звука… это был дурной знак…

Сотни человеческих жизней ежегодно забирали бури, свирепствующие в этих краях по нескольку дней, и потому в целях безопасности было принято решение изменить направление маршрута и сделать крюк в сторону старого оазиса, по счастливой случайности находившегося совсем недалеко, для того чтобы разбить лагерь и с минимальными потерями переждать бурю.

Некогда цветущий спасительный оазис оказался небольшим островком жизни в центре бескрайних песков, с десятком истощенных деревьев и почти обмелевшим родником. Говорили, что когда-то здесь жили люди, разводили скот, но по неизвестной причине они покинули его. Вероятно, это было очень давно, потому что уже не осталось никаких следов их пребывания.

Работы предстояло много: соорудить палатки из подручных материалов, чтобы укрыть людей (использовали одеяла и бедуинские плащи, которые были в наличии у каждого араба, странствующего в пустыне), и привязать животных, чтобы испуганные лошади и верблюды не разбежались по всей пустыне.

Грозного вида мужчина — командир отряда хафракских воинов — притормозил коня возле него и, пытаясь перекричать адскую какофонию, в которую переплелись вой ветра, истошный крик верблюдов и дикое ржание лошадей, обратился:

— Салех… Твоя палатка готова.

— Хамид, спасай людей… Сейчас это важнее… — хрипло произнес севшим голосом Салех и, с трудом преодолевая сопротивление ветра, направил коня вдоль периметра лагеря, чтобы перед тем как укрыться самому, еще раз обойти вокруг и убедиться, что все надежно укрыты и никому не угрожает опасность.

Воздух стал непрозрачным и мутным. Несмотря на то что голова и пол-лица замотаны в арафатку, на зубах захрустел песок, а тело покрылось слоем пыли. Счет уже шел на минуты…

— Всадник… Там всадник! — услышал он за спиной зычный голос Хамида и резко потянул за вожжи. Резвый конь громко заржал и встал на дыбы.

— Это разведчик мухсинов, — нервно выпалил мужчина, поравнявшись с ним. — Видно, шел за нами следом… Сейчас это сучье отродье пожалеет, что на свет родился, — злобно выругался Хамид, собираясь пуститься в погоню.

— Стой, Хамид… не спеши... — крикнул Салех, внимательно всматриваясь в указанном направлении.

Сквозь облако пыли и редкие чахлые деревца напряженный взгляд уловил всадника, который, вероятно, вышел из-за бархана и быстро приближался к оазису с противоположной стороны от лагеря.

— Ты нужен здесь. Поторопи людей, — крикнул он на ходу. — Я сам возьму этого пса.

— Это может быть засадой… Это опасно… — пришпорил коня Хамид, но тот дал ему знак рукой «остановиться» и, не оглядываясь, ускакал, преодолевая мощное сопротивление ветра.

Как только он выскочил из-за деревьев, всадник заметил его и резко остановился, как будто растерялся, что так глупо подставился (учитывая тот факт, что, вероятно, он уже несколько дней следил за караваном, оставаясь незамеченным)… Но быстро взял себя в руки и, развернув свою лошадь, помчался в противоположном направлении. Не сбавляя скорости, Салех помчался следом за ним.

Ветер дико завывал, сметая все на своем пути и поднимая до самого неба столбы песка и пыли… горячая обжигающая субстанция проникала повсюду: в лицо, в глаза, под одежду, но это не мешало всадникам продолжать свою бешеную скачку.

Солнце окончательно скрылось за тучами песка и пыли, стало стремительно темнеть, как будто на пустыню опускался вечер. Мужчина чувствовал, что еще немного — и видимость сведется к нулю. Знал, что в любую минуту его может накрыть тонной песка и ему не избежать неминуемой смерти. Но в эти минуты это мало волновало его. Он не мог себе позволить упустить врага… заклятого врага… мухсина… воина из соседнего халифата Мухсин… которые нападали на приграничные земли, разоряли деревни, похищали людей, угоняли скот…

— Нет… я не дам тебе уйти… пусть даже нас накроет вместе, но ты не уйдешь от меня… нет...

Злость, кипевшая в груди, придавала силы и подгоняла вперед, несмотря на противостояние сил природы. Конь тяжело передвигался, беспокойно мотал головой и громко ржал, а его ноги то и дело застревали в раскаленном песке. Но мужчина не без злорадства отметил, что дистанция между ними стремительно сокращается… и с каждой секундой все быстрей и быстрей. При ближайшем рассмотрении стало очевидно, что эта кляча под седлом противника уже выдохлась и с трудом передвигает ноги.

Салех, не сбавляя скорости, зашел спереди и резко преградил им путь, заставляя противника притормозить. Лошадь с диким ржанием поднялась на дыбы… От неожиданности выпустив вожжи из рук и не удержавшись в седле, седок мешком рухнул на землю. Избавившись от груза на спине, усталое животное, мотая головой и громко фыркая ноздрями, поскакало дальше, не сбавляя ход.

На скаку спрыгнув с коня и обнажив саблю, мужчина побежал к противнику, но тот, не дожидаясь его, неуклюже поднялся на ноги и, молча пятясь назад, выставил руку перед собой, в которой сверкнуло лезвие ножа…

Щуплый, можно сказать даже хилый парень в огромном бедуинском плаще, который нелепо свисал с его узких плеч и болтался в ногах… под ним виднелась не менее свободная рубаха и штаны, которые казались как с чужого плеча… вид был довольно плачевный и вызывал только жалость… Голова и лицо его были надежно закрыты куфией, кроме глаз — покрасневших от раздражения, огромных испуганных глаз, которые, несмотря на весь ужас, царивший в воздухе, оставались широко открытыми, даже казались светлыми, и в них отражался смертельный страх…

Салех хорошо знал этот полный ужаса взгляд загнанной жертвы... чувствовал… ощущал приторный вязкий запах страха… как зверь, учуявший добычу...

— Хмм… Ну что? Страшно тебе, пес? — чертыхнулся мужчина и брезгливо сплюнул под ноги...

Но стоило ему приблизиться, как тот, пятившийся назад, вдруг резко остановился и, не говоря ни слова, шагнул к нему... обманным движением выбросив руку вперед, полоснул ножом воздух, едва не коснувшись его груди. Отскочив назад, мужчина, мгновенно взмахнув саблей, мощным ударом выбил нож из рук противника — тот отлетел далеко в сторону. Следующее мгновение… еще взмах… и вдруг сгустившийся плотный воздух разрезал отчаянный женский крик… Сверкающее лезвие, готовое полоснуть по шее противника, замерло, едва не коснувшись ее… Напряженно сжимая рукоять сабли, Салех удивленно смотрел на своего визави, не сразу поняв, что это было. Тот стоял сжавшись, спрятав лицо в дрожащих ладонях... плечи едва заметно подрагивали...

— Открой лицо, — глухо скомандовал он и, не дожидаясь, грубо дернул за руку.

Полные ужаса глаза снова смотрели на него не моргая. Они и правда были светлыми, но их цвет в этом хаосе было не разобрать. Не отводя заинтересованного взгляда, он пальцем зацепил край платка и легко потянул… Вскрикнув, она испуганно отшатнулась назад, ибо перед ним стояла юная девушка. Песок залетал ей в нос, в полуоткрытый рот; тяжело дыша, она медленно пятилась назад. Впалые щеки, узкий нос, пухлые потрескавшиеся губы, огромные глаза, белоснежная кожа… хмм… хороша… даже слишком. Спустя мгновения все покрылось слоем пыли и превратилось в серое безжизненное полотно, и только необыкновенные глаза, живые и горящие, все еще неотрывно смотрели на него.

Потрясенный увиденным, мужчина стал с неподдельным интересом ее изучать… Белая женщина в этом песчаном аду… Одна... Что она тут делает? Невооруженным глазом видно, что не арабка… Но кто? Зачем она здесь? Не похоже, что шпионка мухсинов, слишком чужеродна… слишком нереальна… как мираж… как воплощенная эротическая фантазия...

Таинственная незнакомка не сводила с него настороженных глаз, видя в нем главный источник угрозы и с ужасом оценивая степень опасности. А она была… Девушка кожей чувствовала ее: крепкий, как бронзовая статуя, сабля как продолжение руки, слишком силен… ей его не одолеть, да и уйти не получилось… три дня бежала — и все напрасно… все равно поймали, уроды… Возможно, это конец… Она не раз слышала о том, что бывает с теми женщинами, которые попадают к ним в руки… мухсины кровожадны — никаких церемоний, никакой жалости… вначале жестоко насилуют, а потом продают в рабство...

— Ты кто? — крикнул он, заглушая вой ветра, и шагнул к ней.

— Нет… Нет… Не надо… — шептала она одними губами, мотая головой, и снова попятилась назад.

— Стой! — жестко гаркнул он и рывком сорвал куфию с ее головы.

Захотелось увидеть ее волосы — почему-то казалось, что они должны быть светлыми, шелковистыми, особенными… как, впрочем, и сама она. Чем привел ее в невообразимый ужас...

— Нет! — громко взвизгнула девушка и, сорвавшись с места, побежала, но успела сделать всего несколько шагов. Сильный шквал ветра сбил ее с ног и как пушинку протащил десятки метров по склону бархана, по пути расцарапав в кровь лицо и руки. С трудом преодолевая сопротивление ветра, мужчина добежал до нее и накрыл собой. Нужно срочно прятаться, или их сейчас засыплет песком и пылью и они тупо задохнутся.

— Не трогайте меня… Отпустите! — закричала срывающимся голосом на арабском, с заметным

акцентом.

— Успокойся и послушай меня! — крикнул ей прямо в губы, но она ничего не слышала… брыкалась и отбивалась как дикая необузданная лошадь, пытаясь скинуть его с себя.

— Пожалуйста, отпустите… Умоляю, не трогайте меня! — разрыдалась в голос, мотая головой.

— Я не трону тебя… Не бойся, — попытался он успокоить ее, обхватив руками голову и заставляя поднять на себя глаза.

Вываленная в пыли, сквозь свежие царапины и ссадины, густо облепленные песком, сочилась кровь. С каждым вдохом раскаленный песок забивался ей в нос, в глаза, залетал в рот, обжигая все внутренности и забивая легкие… стало душно, больно, нечем дышать… она задыхалась и, как рыба, выброшенная на берег, широко открыв рот, пыталась вдохнуть глоток воздуха, но глотала только песок…

Стянув с головы куфию, он быстро накрыл ею ее лицо, оставив открытыми только глаза, и громко крикнул:

— Дыши… ты слышишь меня? Дыши глубже… Ну… Давай! — И сразу почувствовал, как, лишившись преграды, вся муть из воздуха с каждым дыханием проникает в него… дышать и правда было нечем…