Уходя, не возвращайся 2

Глава 3

Запах перегара, въевшийся в дорогую обивку салона Олега, заполнил прихожую прежде, чем он успел разуться. Он вернулся под утро. Навеселе, с развязанным галстуком и липким от пота лицом — триумфатор, отгулявший рождение чужого сына как свою главную победу.

Ева стояла у детской кроватки, баюкая на руках хрупкий, едва весомый сверток. Спина затекла, швы после родов тянуло тупой, изматывающей болью, но внутри нее все сковал ледяной страх.

Олег ввалился в спальню, даже не прикрыв за собой дверь. С трудом удерживая равновесие, он подошел к ней, наклонился над спящим младенцем и криво, сыто усмехнулся.

— Ну что, пацан… будем знакомы. Бери пять. Расти большой, не будь лапшой. Главное — мамкину породу перейми, у нее-то «принимающее устройство» на загляденье, раз на него даже шейхи ведутся…

Он пьяно, сально хохотнул и протянул подрагивающую пятерню к личику младенца, пытаясь потрепать его за щеку.

Ева резко качнулась вперед, буквально грудью заслоняя ребенка, и перехватила его руку. Внутри все перевернулось от омерзения.

— Олег, тише! Что за пошлости?! Как ты выражаешься при ребенке?

Они не виделись неделю. Семь бесконечных дней в роддоме, где он ни разу ее не посетил, а сегодня, едва привезя её домой, он сразу же уехал «обмывать» наследника с

компанией, оставив её одну. И вернулся вот таким.

— А что такого? — Олег бесцеремонно вырвал свою руку и шмыгнул носом, криво оскалившись. — Он все равно ни хрена не понимает. В конце концов, отец — не тот, кто кайф словил, а тот, кто вырастил. Имею право.

— Зато я все прекрасно понимаю, — выдохнула Ева. Голос сорвался на шепот, полный гневного бессилия.

— А чем ты недовольна, Евочка? Что тебе опять не нравится? — он вальяжно развел руками, проходя вглубь комнаты. — Да, давай называть вещи своими именами. Кто-то словил кайф на шелковых простынях, а мне теперь всю жизнь расплачиваться? За чужие грехи, между прочим.

В его голосе зазвенели те самые, до боли знакомые нотки псевдожертвенности. Олег искренне считал себя пострадавшей, великодушной стороной, святым мучеником, который снизошел до падшей женщины.

— Это было твоим решением, — Ева аккуратно переложила спящего сына в кроватку и повернулась к мужу, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Сойтись и жить вместе. Я ни на чем не настаивала, Олег. Ты сам умолял меня вернуться, если помнишь.

Ее не было дома неделю, но вместо покоя и запаха детской присыпки в этот дом снова возвращался липкий, душный скандал.

— А может, я любил тебя? — Олег вдруг резко посерьезнел, лицо его поплыло, глаза заблестели обидой. Он сделал шаг к ней, обдав волной алкогольного тепла. — Любил, понимаешь? А теперь как представлю, как этот холеный арабский мужлан трахал тебя… как ломал под себя… Еще и выродка этого заделал. Да у меня перед глазами эта картина стоит! Видеть тебя после этого не могу, тошнит…

Он состроил брезгливую гримасу, словно его насильно заставляли прикоснуться к чему-то грязному.

— С первого дня… — Ева зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — С самого первого дня между нами незримо присутствует Салман. Он как третий в этой комнате. Олег, почему мы не можем просто забыть о нем? Закрыть эту тему навсегда и начать жить нормально? Ради ребенка?

— Надо же, — Олег театрально вскинул брови, замерев посреди комнаты. — Видишь, ты даже имя его помнишь, от зубов отскакивает. Значит, не стерлось из памяти? Помнишь еще мучителя своего темпераментного? Тоскуешь по восточным сказкам?

— Да ты же сам не даешь мне его забыть! — в отчаянии выкрикнула она, тут же испуганно взглянув на люльку. Ребенок зашевелился. Ева прижала ладонь к груди, сдерживая рвущиеся наружу слезы. — Каждый день, каждое утро ты тычешь мне этим в лицо!

— А может, ты и ласки его грубые помнишь? — Олег подошел ближе, вкрадчиво, почти шепотом, но в этом шепоте сквозила ядовитая судорога. — Как такое забудешь, да? Дикарь из пустыни… Небось, до сих пор по ночам подушку кусаешь, вспоминаешь, как он тебя брал?

— Прекрати нести эту чушь! Сколько можно… хватит, умоляю, хватит!

— Что хватит? — его смех, сухой и дребезжащий, разрезал полумрак спальни. — Может, тебе именно это и нужно было? Когда ломают через колено, втаптывают в грязь? Вас, баб, ничего другого не заводит… Чистое садо-мазо с горой восточных мышц. Привыкла к плети?

Ева вздрогнула, словно её ударили наотмашь. Мерзкий, торжествующий смех Олега эхом отдавался в ушах.

— Что ты несешь… — прошептала она с глубочайшей, граничащей с омерзением неприязнью.

Она смотрела на мужчину, который когда-то казался ей спасением, а сейчас ходил по комнате, раздуваясь от собственной значимости и жестокости.

— А что ты кипятишься? — Олег самодовольно ухмыльнулся, расчесывая пятерней растрепанные волосы. — Так бывает, дорогая моя. Когда жертва без памяти влюбляется в своего палача, в насильника… В психологии даже термин под это дело есть. Как же он там… вылетело из головы…

— Стокгольмский синдром? — Ева хлестко, ледяным тоном оборвала его паясничество. — Так вот, это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого.

— Ну вот видишь! — он торжествующе ткнул в нее пальцем, почти коснувшись ее носа. — Я был прав! Ты сама об этом сказала, у тебя это на подкорке записано! Значит, думаешь об этом? Каждую минуту думаешь… Сознайся, Ева. Ведь думаешь о нем, когда я к тебе прикасаюсь?

Олег придвинулся вплотную, лишая воздуха, заставляя вжиматься спиной в стену.

— Да… — Ева подняла на него абсолютно сухие, полные выгоревшего дотла разочарования глаза. — Думаю. Я думаю о том, что зря мы все это затеяли. Семьи у нас не получится, Олег. С самого начала было ясно, что ты никогда этого не забудешь. И мне… мне не дашь начать заново.

Лицо Олега мгновенно налилось багровой кровью. Вены на шее вздулись, а глаза бешено, дико округлились. Обида пьяного человека переросла в неконтролируемую ярость.

— Ева, очнись! — заорал он, брызжа слюной. — Он же издевался над тобой, как хотел! К ногам своим швырял! А ты, как похотливая самка, все никак его из головы не выкинешь! Грезишь им… Ты же женщина, черт тебя дери! Где твоя гордость? Где твоя чистота?!

— Олег, иди проспись… Ты выпил лишнее, — Ева почувствовала, как внутри умирает последнее чувство жалости к нему. Осталась только глухая, свинцовая усталость. — Одно и то же. Изо дня в день. Сколько можно…

Не в силах больше выслушивать этот поток надуманной грязи, она тяжело вздохнула и развернулась, направляясь к выходу из спальни… чтобы не слышать, уйти, спрятаться.

Но дойти до двери она не успела.

Олег коршуном метнулся наперерез. Его пальцы стальными тисками впились в ее тонкое запястье. Рывок был такой силы, что Еву крутануло, и она со стоном ударилась плечом о дверной косяк.

— Ты думаешь, он НАС тогда убить хотел?! — выплюнул он ей прямо в лицо, его дыхание обжигало кожу. — Нет, дорогая моя! Не-е-ет! Он только от меня хотел избавиться, как от мусора! А тебя — тебя он хотел заполучить обратно, как ценный трофей! Как сучку свою породистую! А я не дал…Я жизнью рисковал, но не дал… А теперь думаю: надо было отдать. Надо было швырнуть тебя ему под ноги! Вы же стоите друг друга, два сапога пара! — сорвался он на истошный хрип.

— Не кричи! Ребенка разбудишь! — Ева попыталась вырвать руку, но он держал намертво, оставляя на коже багровые следы.

— Да плевать мне! — Олег безумно зыркнул в сторону люльки. — Еще и ублюдка своего мне подкинул, козел восточный… Сделал меня шутом на весь город! А я, по-твоему, молчать должен?!

Пробуждение было тяжелым. Алкоголь уходил медленно, оставляя после себя глухую боль в затылке и мерзкий сухой привкус во рту. Олег пошевелился, поморщился от бьющего в окна яркого утреннего солнца и по привычке повел рукой вправо. Постель была холодной.

Олег не удивился. Ева всегда вставала рано — сказывались годы спортивной закалки, когда режим дня был железным законом. Он полежал еще минут пять, тупо глядя в

потолок, перевернулся на бок, и его мутный взгляд наткнулся на пустую детскую кроватку.

И тут до него дошло. В доме стояла странная, противоестественная тишина.

Вроде бы в квартире появился младенец, который должен был ворочаться, кряхтеть, плакать, в конце концов. Но не было слышно ни звука.. Даже щенок, который неожиданно появился в доме — этот неуклюжий, лопоухий подарок от поклонников, — не скулил и не шуршал лапами по паркету. Ни шагов, ни звона посуды на кухне, ни мягкого, дурманящего запаха свежесваренного кофе. Ни-че-го. Квартира казалась вымершей, словно из нее выкачали весь воздух.

В груди неприятно, предчувствуя беду, кольнул холод.

Олег вскочил. Забыв про головную боль, он в два прыжка преодолел расстояние до детской люльки. Пусто. Простынка аккуратно разглажена, ни одной складочки.

— Ева?.. — хрипло, со сна позвал он, и собственный голос показался ему чужим в этой пустоте.

Он рванул на кухню. На плите — холодный чайник. Никаких следов завтрака. Сердце Олега застучало быстрее, глухими ударами отдавая в виски. Он заметался по комнатам, распахивая двери: гостиная, ванная, коридор… Никого.

«Может, вышла погулять? На свежий воздух с коляской?» — уцепился он за спасительную мысль, хотя внутри уже все горело от паники.

Олег бросился к гардеробной и с силой рванул на себя зеркальную дверцу шкафа. Вешалки с тихим, позорным звоном качнулись в пустоте. Половины вещей Евы не было. Но по-настоящему его добила нижняя полка, где еще вчера лежали аккуратные стопки крошечных детских бодиков и чепчиков. Там было стерильно чисто.

Она ушла. Забрала ребенка, собаку и ушла.

Олег обессиленно опустился на край кровати, запустив пальцы в волосы. Ева и раньше порывалась уйти. После каждой их крупной ссоры, после его пьяных упреков она собирала сумку, но каждый раз ему удавалось ее перехватить. Он умел быть убедительным: падал на колени, клялся в любви, вымаливал прощение, играл на ее чувстве вины и долга. И она оставалась. Глотала обиду и возвращалась на свою орбиту.

Но в этот раз внутри у Олега все похолодело. Собрать вещи ночью, втайне, пока он спал мертвецким сном после попойки, и уйти без единого звука, без записок и выяснения отношений… Такого никогда не было. Это не было импульсивным бунтом. Это был побег. Взвешенный, холодный и окончательный.

Внутри Олега закипел ядовитый коктейль из чувств. Он любил ее и одновременно ненавидел — так сильно, что порой сам пугался этой черноты. Ненавидел за то, что в ее глазах навсегда остался этот проклятый Салман. Ненавидел за то, что чужой ребенок теперь будет орать в его доме. Но и отпустить ее он не мог.

Быть мужем Евы — блистательной, знаменитой фигуристки, красавицы, от одного взгляда которой мужчины ломали шеи и сходили с ума, — это был его главный жизненный триумф. Статус. Знак его личного превосходства над всеми остальными. Мужчины смотрели на нее с вожделением, а на него — с завистью. И потерять этот статус, стать в глазах окружения брошенным мужем, над которым втихомолку будут посмеиваться, Олег не собирался.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Обида, уязвленная гордость и злость вытеснили остатки хмеля. Он найдет ее. Чего бы ему это ни стоило. Найдет, и вернет.

Две недели после ранения Олег пролежал в больнице, и после выписки в их доме не было и дня без упреков, битья посуды или тяжелого, удушливого молчания. Ева долго терпела. Надеялась, прятала обиду глубоко внутрь, списывая всё на страшный стресс, который он пережил в Самарре. Она уверяла себя, что рана затянется, кошмар сотрется из памяти, Олег успокоится, и всё у них станет как прежде.

Шли месяцы. Ничего не менялось. Но сегодня… назвать ее сыночка, ее беззащитную кровиночку «ублюдком» — это стало последней каплей. Ее безграничному терпению пришел конец. Забрав ребенка и щенка, к которому уже успела привязаться всем сердцем, она ушла. Навсегда, без единого сожаления оставив позади роскошную квартиру, ставшую для нее филиалом ада.

Была глубокая, глухая ночь, когда Ева, содрогаясь от безмолвных слез за рулем, набрала номер матери: «Мама, я еду к тебе».

Уложив маленького Даньку в спальне на широкую кровать, Ева и мама устроились на кухне. Лопоухий щенок овчарки, смешно перебирая толстыми лапами, недолго побродил по незнакомой квартире, обнюхал углы и вскоре, свернувшись калачиком под столом, сладко засопел.

Они не говорили по-настоящему, по душам, уже очень давно. Из Самарры Ева вернулась совсем другим человеком. Какая-то пугающе взрослая, закрытая, с неженской серьезностью в померкших глазах, она никогда ни о чем не рассказывала, словно отгородившись от мира невидимой стеной. Мать просто не узнавала свою всегда открытую, улыбчивую дочь.

— Что же такое могло случиться, чтобы ты ушла от мужа, доченька? — тихо спросила

мать, всматриваясь в ее бледное лицо. — Вы же раньше… вы же даже ни разу не

поссорились на моих глазах.

— Мама, можно я не буду говорить? — Ева обхватила ладонями кружку, пытаясь согреть пальцы. Голос звучал глухо. — Все так сразу навалилось. Мне нужно просто побыть в тишине. Самой во всем разобраться.

— Но вы же так любили друг друга… — растерянно прошептала женщина, качая головой. — В первый раз крупно поругались — и сразу уходить? Ну что ты, Евочка? Утром проснешься, посмотришь на всё другими глазами и забудешь. Не бывает в семье совсем без разборок, надо перетерпеть.

— Нет, мама. Это конец, — жестко, свинцово отрезала Ева. — Сил моих больше нет.

— Ну как же так… — мать всплеснула руками. — Только сегодня по телевизору сюжет показывали, вы перед самым роддомом такое счастливое интервью давали! В спортивном мире вас считают одной из самых красивых, самых идеальных пар…

— Это все бесконечная, фальшивая игра на публику, — Ева горько усмехнулась, глядя на темную воду в чашке. — И комплексы Олега. Ему жизненно необходимо, чтобы все вокруг думали, будто у него идеальная, глянцевая жизнь. А внутри все давно сгнило, мама. Все было плохо. Очень плохо.

— Ты никогда мне ничего не рассказывала… — повторила мать, и в ее голосе звенящей нотой отозвалась обида напополам с тревогой. — Ты приехала из этой Самарры чужой.

— А что я должна была рассказать? — Ева подняла на нее глаза, полные выгоревшего отчаяния. — Что Олег увлекся азартными играми? Что он ночами пропадает в подпольных казино, спускает деньги, днем отсыпается с перегаром, а по вечерам срывает на мне злость и устраивает скандалы?

— А как же спорт?.. — Мама, которая строила свою жизнь вокруг спортивных побед дочери и зятя, была искренне шокирована. Ее идеальный мир рушился на глазах.

— Он ушел из спорта, мама. Ранение оказалось не таким уж серьезным, но ему немало — за тридцать. Возраст. А делать что-то еще, трудиться он просто не хочет. Ему предлагали тренерскую работу, хорошую, престижную, его звали неоднократно! Но он от всего отказался. Проще пить, играть и обвинять меня во всех своих неудачах. С меня хватит. Мне плевать, что теперь про меня напишут в газетах и что подумают люди.

Матери было невыносимо тяжело слышать такое от своего единственного, зацелованного ребенка. Чтобы хоть как-то переварить, осмыслить этот поток страшных откровений, ей нужно было занять руки. Спастись бытовыми мелочами.

Она тяжело поднялась, бесцельно прошлась по кухне, включила чайник. Заметив остывший заварник, вылила его в раковину и начала насыпать свежий чай. Обернувшись, она грустно, с затаенной болью прошептала:

— А как же ребеночек? Он-то в чем виноват? Маленький совсем… Сын ведь без отца останется, Ева.

— Это не его сын, — хлестко, как выстрел в тишине кухни, выдохнула Ева.

Мать замерла с чайником в руках. Обернулась, заметно оживившись, в глазах мелькнуло искреннее потрясение:

— Как… как не его? А чей же?

— Не важно, мама, — Ева сделала быстрый глоток уже остывшего чая, словно пытаясь смыть горький вкус собственных слов.

— Как это не важно?! А Олег… Олег знает об этом? — женщина с нарастающим удивлением и страхом смотрела на дочь.

— Знает.

— А кто же все-таки отец? Он хотя бы знает, что у него родился сын?

— Знает, мама. Мы вчера виделись.

— Как вчера?.. — мать едва не выронила полотенце. — В роддоме?

— Да, — Ева устало прикрыла глаза, чувствуя, как под веками горит от недосыпа.

— Господи, Ну почему я должна вытягивать из тебя по слову?! — не выдержала мать, присаживаясь обратно за стол. — Ева, что в конце концов происходит? Ты можешь мне толком, по-человечески всё объяснить?

Ева глубоко вздохнула, собираясь с силами. Скрывать это дальше не было смысла.

— Так получилось… Отец ребенка — мой первый мужчина. И это не Олег. Это араб. Мы познакомились там, в Самарре.

На мгновение на кухне повисла тишина, нарушаемая только сопением щенка. И вдруг лицо матери просветлело. В ее простых, житейских представлениях забрезжил луч понятной, красивой сказки.

— И он… он приехал за тобой в Россию? Господи, как романтично! Так ты поэтому ушла от Олега? Ну что же ты молчала, глупенькая! Вы будете жить вместе? Да?

— Нет, мама… — Ева покачала горько головой, и этот жест разрушил хрупкую иллюзию. — Ничего романтичного там нет. Просто так случилось. А вместе мы не будем. Никогда. Это абсолютно невозможно. Между нами слишком много противоречий. Слишком огромная пропасть.

— Подумай хорошенько, доченька, — мягко, умоляюще перебила её мать, накрывая своими теплыми, сухими ладонями ее дрожащие пальцы. — Сыну нужен отец. Нет таких противоречий, которые нельзя преодолеть, если есть любовь. Просто нужно разговаривать, как бы сложно это ни было. Находить компромиссы. Это самое главное в семейной жизни, запомни мои слова.

— Мне бы в начале в себе разобраться, — тихо, но упрямо ответила Ева. — Без давления извне. Без советов. Для меня сейчас это самое главное — спрятаться и поселиться там, где никто и никогда меня не найдет.

— А как же этот араб? — с неугасающей надеждой спросила женщина. — Вы поговорили с ним? Он не будет тебя искать? Надеюсь, у него хотя бы есть твой номер?

— Больше нет, мама.

Ева решительным, резким движением достала из кармана телефон, ловко извлекла из него крошечный пластиковый квадрат сим-карты. Пальцы подрагивали, но взгляд был твердым. Надавив ногтями, она с сухим щелчком согнула симку напополам и, рванув на себя створку форточки, швырнула обломки в глухую, сырую ночную темноту.

— Завтра куплю новую. И начну совсем другую жизнь.

Мать молча смотрела на закрывшуюся форточку. В ее глазах испуг сменился глубоким, чистым материнским принятием. Она поняла: ее девочке по-настоящему пришлось пройти через ад.

— Ты знаешь, что делаешь, — уверенно, без тени сомнения произнесла она. — Я всегда тебя поддержу, что бы ты ни решила. А Даньку… ну что мы, его не вырастим? Я тебя одна поднимала в тяжелые годы, и его смогу. На ноги поставим.

— Спасибо тебе, мама…

Ева впервые за долгие, мучительные месяцы потянулась к матери. Она обняла ее, крепко, отчаянно прижалась к родному плечу, совсем как в глубоком детстве, когда разбивала коленки. На душе впервые за ночь разлилось спасительное тепло. Она чувствовала вселенскую, абсолютную защиту в этих хрупких, уставших маминых руках. Только сейчас Ева до конца осознала: мама — единственная на всем белом свете, кто любит ее не за медали, не за красивое тело, не за престиж или статус. А просто так. Потому что она — ее дочь.

— За место проживания даже не думай, у меня все под контролем, — ласково погладила ее по волосам мать, утирая незаметную слезу. — У Наташки Костровой дача пустует, крепкий дом, тишина, места глухие. Можешь пожить там, я завтра же с ней обо всем договорюсь. И главное — не переживай, слышишь? А то молоко пропадет. Все у тебя будет хорошо, доченька. Все обязательно будет хорошо.

Абонент находится вне зоны действия сети.

Механический, равнодушный голос автоответчика в сотый раз бил по ушам Олега, заставляя его зубы скрежетать от ярости. Ева была недоступна. Телефон тещи длинно, издевательски гудел, но трубку никто не брал. Олег швырнул мобильный на пассажирское сиденье и с силой ударил ладонями по рулю. Черта с два он это так оставит.

Поездка к теще, на которую он возлагал последние надежды, превратилась в сокрушительный провал. Олег стоял на лестничной клетке перед обшарпанной дверью, изо всей силы вдавливая палец в кнопку звонка. За дверью противно, надрывно трезвонило. Он заколотил в деревянное полотно кулаками, наплевав на соседей.

— Ева! Открой! Я знаю, что ты там! Ева!

Ни звука в ответ. Олег прижался ухом к прохладной обивке двери, затаив дыхание. По ту сторону царила мертвая, звенящая пустота. Ни шагов, ни шороха, ни приглушенного телевизора. По этому абсолютному, глухому отсутствию каких-либо шумов он с леденящей ясностью понял: в квартире никого нет. Они уехали. Обе.

Олег медленно спустился во двор и запрыгнул в машину, тяжело дыша. На лбу выступил холодный пот, смешавшийся с утренним похмельем.

Куда она могла податься? Где ее искать? В его голове не было ни единой зацепки. Спортивные подруги? Из-за его бесконечной ревности Ева давно перестала с кем-либо близко общаться. Подруги тещи? Он их знать не знал.

Ева просчитала всё. Она вырвала его из своей жизни с корнем, не оставив даже захудалого следа. И это осознание собственного бессилия, невозможности контролировать ситуацию обжигало Олега изнутри сильнее, чем вчерашний алкоголь. Он сидел в запертом салоне автомобиля, глядя на окна пустой квартиры, и впервые в жизни чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

Проводив взглядом такси, увозившее маму обратно в город, Ева еще несколько минут стояла у калитки. Она закинула голову, подставив лицо крупным, невесомым снежинкам, и глубоко, до головокружения вдыхала хрустальную свежесть январского утра.

Рядом, поднимая тучи пушистой снежной пыли, бесшабашно носился Феликс. Лопоухий щенок овчарки то и дело оглашал морозный воздух звонким, еще по-детски прерывистым лаем, пытаясь поймать зубами падающие хлопья.

Зима за городом оказалась сказочно, пронзительно красивой — ожившая новогодняя открытка. Все кругом утопало в безмолвных, чистых сугробах, а небольшой, ладно скроенный деревянный домик в дачном поселке казался уютным убежищем, спрятанным от всего остального мира. Поежившись от забравшегося под куртку холода, Ева в последний раз обвела взглядом пустую дорогу и медленно пошла к дому.