Ее тысяча лиц

Глава четвертая

Доктор Марк Элиран Карлин почти не удивился, не обнаружив Грина в кабинете. Он вернулся после осмотра места преступления и долгого разговора со стажеркой Адой Розенберг, перспективной молодой женщиной, которая прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы получить официальный статус ученицы именитого профайлера. В голове привычно строились гипотезы, Карлин размышлял о преступлении, заинтригованный. Он работал со смертью чуть ли не со школьной скамьи, но далеко не всегда та оказывалась столь интересной. Удалили лицо. Ну надо же.

Аурелия Баррон не взяла трубку, Марк сложил отсутствие Грина и недоступность психиатра и нахмурился. Но тут же отбросил в сторону лишние мысли и усилием воли заставил себя думать о лице.

Ученица сидела напротив. Она что-то сосредоточенно писала в блокноте. Странно, но ее присутствие успокаивало. Все-таки преподавание и наставничество – это то, для чего он был рожден. Грустно, что нужно было лишиться мира и души, чтобы это осознать.

– Что означает в психологии лицо?

– Идентичность, – мгновенно отреагировала Адарель. – Личность. Образ «Я». «Я истинное» и «Я идеальное», когда с помощью лица пытаются подать себя под определенным углом.

– А когда убийца уничтожает лицо?

– Если он режет его или просто закрывает тканью или еще чем-то, то речь про обезличивание, – заученно ответила ученица. Она знала теорию. Но иногда банальная теория помогает достучаться до сути, даже если кажется, что ты ходишь по кругу. – Обезличить – все равно что убить.

– Напоминает стирание имен в Древнем Египте. Пришел новый фараон к власти – быстро подчистили имена на статуях и саркофагах по всей стране.

Ада кивнула.

– Да, напоминает. Но у нас другой случай. Лицо в идеальном состоянии, если не считать того, что кожа без крови превращается в пергамент. Но по меньшей мере она дождалась часа Х – когда ее увидит полиция.

Час Х. Карлин откровенно сомневался, что это представление рассчитано на полицию. Слишком замороченный пассаж. Масштаб размышлений, которые предшествовали удалению лица, должен быть совершенно иным. И при этом, если бы преступник хотел массовости, вероятнее всего, он бы выбрал другое место преступления. Старая половина Треверберга, где на пять гектаров четыре дома, – не то. Может, он ее фотографировал? Этого они пока не узнают. Но следов перемещения в комнате не обнаружено. Там вообще стерильно, как в музее. Удалил лицо, оставляя послание самой жертве? Или это метафора?

Во всем этом Карлин чувствовал жгучую обиду. Да-да, именно обиду. Что-то настолько пронзительно-личное, что стало понятно: искать надо в окружении жертвы. А еще надо вернуться к основам. Теория помогает думать.

– Ада, давай сначала. Что ты помнишь про значение лица в психоанализе?

Адарель прерывисто вздохнула, а потом заговорила:

– Лицо является одним из ключевых понятий в психоанализе. Оно играет важную роль в теории Зигмунда Фрейда о структуре личности. Согласно его концепции, личность состоит из трех компонентов: «оно», «я» и «сверх-я». «Оно» представляет собой бессознательные инстинктивные влечения и желания человека. Это биологическая часть личности, которая стремится к удовлетворению первичных потребностей (в пище, сне, безопасности). «Я» – это сознательная часть личности, которая занимается регуляцией поведения человека в соответствии с требованиями общества. Эта структура отвечает за самоконтроль и принятие решений. «Сверх-я» – это моральная сторона личности, которая формируется под влиянием родителей, учителей, религии и других авторитетных фигур. Она содержит нормы и ценности, которые человек считает правильными или неправильными. Лицо играет важную роль в формировании всех этих структур. В частности, оно помогает нам отличать себя от других людей и понимать свои чувства и эмоции. Кроме того, лицо может служить средством коммуникации между людьми. Например, улыбка может выражать радость или удовольствие, а хмурый взгляд – гнев или разочарование.

Взгляд Карлина вспыхнул. Он посмотрел на ученицу.

– Значит, помимо обезличивания у нас есть еще кое-что.

Ада победоносно улыбнулась.

– Без лица человек не может общаться.

Судебная психиатрическая клиника доктора Аурелии Баррон

Доктор Баррон ушла вперед, чтобы приготовить пациентку к встрече, а Грин замер в коридоре, вращая в пальцах телефон, чтобы хоть как-то избавиться от нервозности. В голове было спокойно и тихо, мысли отступили, только неясная тревога жгла висок и глаза, заставляя детектива двигаться. Короткая вибрация аппарата слегка удивила, но Аксель не сразу поднес экран к лицу, будто все, о чем он умолял небеса или ад еще час назад, теперь не имело значения.

Лорел Эмери: «Зайди вечером в „Черную дыру“, не пожалеешь».

Грин позволил себе улыбнуться и выключил телефон. За минувшие месяцы между ним и журналисткой установился холодный мир, изредка прерываемый пламенными встречами. Он спрятал аппарат во внутренний карман пиджака, расправил плечи и поднял голову как раз в тот момент, когда дверь отворилась и показалось строгое лицо Аурелии.

– Проходите, детектив, – позвала она.

Времени на сомнения не осталось, и Аксель шагнул в неизвестность.

Палата, в которой он оказался, была на удивление просторной и светлой. Атмосферу не портили даже решетки на окнах. Красный огонек, отражающийся в матовом стекле, свидетельствовал о том, что охрана включена. Окно прикрывали шторы из светлого хлопка. Мебели здесь было немного, только самое необходимое. Все обито поролоном и мягкой тканью. Кровать, стол, инвалидное кресло. За ширмой – туалет с душевой. Внутренних дверей не было, после череды самоубийств пару десятков лет назад тревербергский минздрав ввел новый стандарт, запрещающий двери в подобных палатах.

Мирдол сидела в инвалидном кресле. Аксель посмотрел на нее в последнюю очередь. Он прошел в палату, услышал, как закрылась дверь. По широкой дуге обошел стол и опустился на стул. Хотел положить ногу на ногу, но передумал. Он сидел с идеально прямой спиной, как будто был не военным, а аристократом. Сжал зубы. И наконец поднял на нее глаза.

Сердце пронзила такая острая боль, что на мгновение он потерял способность дышать. Или на вечность. Ярко-зеленые глаза увлажнились. По идеально белой щеке скатилась слеза. Чувственные губы, которые он когда-то с такой отчаянной жаждой целовал, приоткрылись в несмелой улыбке.

Аксель чувствовал присутствие Аурелии, которая заняла свое место в углу палаты, и только благодаря этому не вылетел вон. Слишком прекрасна была рыжеволосая женщина. Слишком обманчиво-невинна. Слишком псевдочиста. В своем белом костюме, обезвоженная, тонкая и хрупкая, она казалась почти прозрачной. Только огненное облако постриженных до уровня плеч волос обрамляло бледное лицо – бледное, но прекрасное, не болезненное, а изысканное.

Девушка медленно подняла руку и прикоснулась тонкими пальчиками к губам.

– Ты пришел. Видите, доктор Баррон? Я же говорила, что он придет! Я же говорила, что…

Она осеклась, так и не сказав что-то важное. Грин инстинктивно слегка наклонил голову к плечу, будто так он лучше бы услышал то, что слышать вообще нельзя. Ее голос почти не изменился. Будто стал слегка глубже, чуть ниже. Из-за травмы шеи? Что у нее было? Перелом? После комы люди долго приходят в себя. Он ожидал, что увидит живой труп. Но вместо него перед ним сидела Энн. И сейчас, глядя ей в глаза, он распадался на части.

– Ты же знаешь, – с трудом начал Грин, – работа.

Она несмело кивнула.

– Все мы носим маски, – проговорила Энн, окончательно выбивая почву из-под ног. – Ты не знал моей тайны, моей страшной тайны о потерянных часах. Я плакала, не понимала, что происходит, обнаруживала себя в таких местах, где бывать не могла. Инвентаризация, помнишь? Ты оставил меня дома. Я занялась кофейней, а знаешь, где себя обнаружила?..

– Перестань…

– Я сидела на скамейке у моста, соединяющего Старую и Новую половины, – с неожиданной силой продолжила молодая женщина. – Сидела там, видимо, давно, потому что ноги затекли. Они говорят, – она зло мотнула головой в сторону Баррон, – что я убийца. Ты можешь в это поверить? Ты знаешь меня лучше кого бы то ни было!..

– Я совсем тебя не знаю, – с прохладцей отозвался он, прерывая поток ее мыслей. – В последний раз я видел тебя знаешь когда?

Она побелела.

– Я застал тебя с ребенком, которого ты вздернула на дереве, – безжалостно продолжил Аксель. – Не волнуйся, девочка жива. Я вытащил ее из петли и запустил сердце.

Он хотел сказать еще много. Про то, что Энн повесилась, убив их ребенка. Про ее сообщения, которые он так и не решился стереть. Про рухнувший мир, про те чувства, которые уничтожили его. Про год мрака и одиночества, когда он медленно убивал себя в ночных клубах, пристрастился к запрещенным веществам, алкоголю и потерял связь с самим собой и с реальностью. Про то, как разрывали его душу любовь и ненависть. И стыд. За то, что он ничего не увидел. Чувствовал же, что с ней что-то не так, но ничего не сделал, чтобы перепроверить. Он был опьянен.

Энн заплакала.

Аурелия не вмешивалась.

А Грин вдруг почувствовал, как эти слезы – ее слезы – медленно, но неотвратимо очищают его душу от пережитого кошмара. Ему вдруг стало легче дышать. Он расслабился, откинулся на спинку стула и, кажется, улыбнулся.

– Это была не я, – сквозь слезы прошептала девушка.

Монстр. Убийца. Душитель. Эдола.

Энн. Его рыжеволосое солнце.

Его проклятие, надежда. Морок.

– Мне рассказали, – ответил он. – Ты хотела меня видеть. Зачем?

Ее глаза расширились.

– Я люблю тебя! – воскликнула она отчаянно и зло. – Как ты можешь сомневаться?

Грин прикрыл глаза, замер. Кажется, он ничего не чувствовал. Буря внутри улеглась.

– Я не смогу быть с тобой. Нас разделяет судебная система, мораль и прошлое, о котором лучше не вспоминать.

– Я знаю, – неожиданно сказала она. – И ничего не прошу. Просто хочу, чтобы ты знал. Я теряла саму себя по капле всю жизнь. Знаешь, когда впервые надолго выпала из реальности? В больнице. Когда моя Ангела умерла. Тогда у меня пропало почти полгода. Я не знаю, что делала, но врачи говорили – психоз: бросалась на стены, плакала, грозила отомстить. Я не знаю, о чем она говорила с Александром, не знаю, на что настраивала. Мне сказали, он покончил с собой в попытке меня защитить. Это правда?

– Он покончил с собой, потому что его застали над трупом маленького ребенка, из которого он делал инсталляцию.

Она отвернулась.

– Это жестоко, – сообщила она. – Жестоко раз за разом напоминать мне о том, что…

– Жестоко? – не выдержал Грин, снова резко выпрямившись. – Ты хотя бы понимаешь значение этого слова? Жестоко – вешать детей. Жестоко – рисовать детской кровью. Жестоко – срезать лица с жертв и швырять их в лицо полиции, втягивая в игру. Все это делают особые люди, страшные люди, люди, которых вообще не должно существовать. Но вы – существуете. А я создан для того, чтобы вас вычислять и ловить.

– Я не убийца, – чуть слышно, но твердо возразила Энн.

– Даже если так, ты часть убийцы. Доктор Баррон говорит, что Эдола – это твоя вторая личность. И что она якобы умерла. Знаешь что? Я в это не верю. Умерла та женщина, которую я по глупости полюбил.

Не дожидаясь ответа, Грин встал, посмотрел на Аурелию яростным взором, ничего не сказал и вышел вон. Его колотило. Радовало только одно: не было боли, сожалений и сомнений. Его сердце билось ровно, хоть и быстро. Он злился. Страшно злился на то, что его заставили пройти через этот глупый фарс. Что доктор Баррон установила? Лишь то, что монстр – прекрасная актриса. Или то, что монстр перевоплотился в Энн. Или то, что он, Грин, не всегда держит лицо.

Выскочив в коридор, он хлопнул дверью, которая вопреки импульсу встала на свое место мягко и бесшумно. Отдалившись от палаты на десяток шагов, детектив прижался лбом к стене и тупо ударил кулаком рядом с головой. Он почти не удивился, когда рядом появилась доктор Баррон. Положив руку ему на плечо, она сжала пальцы, заставляя Грина выпрямиться и посмотреть на нее. Он был выше почти на голову, но сейчас рядом с невозмутимой блондинкой чувствовал себя подростком. Она неуловимо напомнила ему ту, другую. Аксель покачал головой, прогоняя наваждение. Аурелия совсем на нее не похожа.

Доктор Баррон увлекла детектива в свой кабинет. Путь до него Грин не запомнил. Он просто шел, повинуясь ее безмолвному приказу, опустошенный и злой.

– Вы действительно верите в то, что сказали пациентке? – без обиняков спросила Баррон, как только дверь в коридор закрылась и они остались вдвоем.

Она присела на край стола, а Грин рухнул в кресло и поднял на нее мутный взгляд. Ее лицо оставалось прекрасным и спокойным, как море в солнечный день. Она помогла в прошлом деле, вытащив из памяти Луи Берне[3] критичную для следствия информацию, воспоминания, которые расставили все точки над «i». И тогда она не задала детективу ни одного лишнего вопроса. В том числе не стала размышлять на тему этичности подобной просьбы. А просто взялась за работу, нашла дорожку к сердцу и разуму Берне и добилась результата.

И сейчас Аксель понимал, на что обрек адвоката. Понимал, что перед Аурелией он беззащитен. Он может строить из себя кого угодно, но она видит то, на что он сам не в состоянии посмотреть.

– Я не верю ей.

– Вы себе не верите, детектив.

– Я не просил о сессии.

– А это и не сессия. Мы просто разговариваем.

Молчание разделило их, а потом объединило, но ледяная глыба в груди никуда не делась. Аксель машинально сжал руки, сплел пальцы, замыкаясь от всего мира. Ему было сложно проанализировать то, что только что произошло. Но безмятежный покой, который окутывал доктора Баррон, наконец начал действовать. И кажется, Грин снова научился дышать.

– Вас притянула ее бездна, детектив. Именно бездна. Загадка, излом. Такой ли должна быть любовь, о которой вы говорили? «Влюбился»?

По спине пробежала волна липких мурашек. Грин поежился.

– Вы не знаете, через что я прошел.

– Нет, детектив, – строго покачала головой Аурелия. – Вы не знаете, через что проходит она. Представьте – хотя бы на минуточку – вы просыпаетесь в больнице. И вам говорят, что вы убийца. Серийный убийца, маньяк-психопат. Вам показывают доказательства. Фото, отпечатки, анализ ДНК. Всю эту мишуру, которую вы в полиции так любите. Все улики указывают на вас. Но вы точно знаете, что никого не убивали. И ваша единственная надежда – что кто-то из ваших коллег (а в ее случае единственный любимый человек) поверит, что вы не могли это сделать, что вы не способны на такое зверство. И вот этот человек приходит, вы говорите ему, что невиновны. А он вам – «я тебе не верю». Как вы думаете, это достаточное наказание за болезнь?

Аксель задохнулся. От возмущения, боли, гнева. Он сжал руки так сильно, что, кажется, распорол ногтями ладони. Но выдержать все такой же спокойный взгляд психотерапевта не смог. Опустил голову.

– Почему вы ей верите?

– Я профессионал и с этим диагнозом уже сталкивалась. Мне повезло, страшно повезло видеть подобное наяву, а не только слушать о чужом опыте на профильных конференциях. Энн не врет, и Эдолы действительно нет. За восемь месяцев она не появилась ни разу.

– Еще объявится.

– К сожалению, вы правы. Вернее, всем будет лучше, если вы окажетесь правым. Потому что единственный путь к выздоровлению – это объединение всех личностей. Но для начала их надо установить, познакомиться с ними, наладить контакт. Я даже не уверена, что Энн – это корневая личность этой девочки. Возможно, одна из субличностей, которая вышла вперед, потому что остальные не справились с потрясением.

Аксель поднял на нее прозрачные сейчас глаза:

– И это лишь доказывает мои слова. Мы не знаем, кто она на самом деле. И даже если вы правы и эта личность – Энн – ничего не помнит, это не значит, что она невиновна. И тем более не значит, что невиновен я. Я любил расколотое сознание. Любовь ли это вообще?

– «Любовь», как и «норма», и «справедливость», – понятие исключительно индивидуальное. Станет ли вам легче, если мы переименуем вашу любовь в зависимость? Думаю, что нет.

Грин понимающе кивнул и медленно встал.

– Я буду здесь, – мягче сказала Аурелия, – и она тоже. Вы пока не осознаете, детектив, но, помогая Энн, вы помогаете в первую очередь самому себе.

31 мая 1987 года, воскресенье

Не знаю, с чего начать. Обычно у меня нет проблем с тем, чтобы выражать свои мысли, но сейчас кажется, как будто в моем теле поселился кто-то другой. И этот другой навязывает свои чувства и эмоции. Как будто я не управляю собой. И вообще, где тут я?

Я сижу за столом в своей комнате. Почти полночь. Вся база уже спит, только ребята на посту переговариваются между собой. Одна из башен охраны недалеко, я слышу их шепот. У меня вообще хороший слух. Слышу, но не понимаю, потому что мысли заняты совсем другим.

Сегодня случилось непоправимое. Та отсечка, после которой нет пути назад, после которой ты отчаянно рвешься вперед – всем сердцем, всем нутром. Когда тело тебя предает. Когда мысли тебя предают. До этой отсечки у тебя еще был шанс не наломать дров, сделать вид, что все эти милые прогулки, все это – просто игра. Ты не можешь влюбиться в юношу, который младше тебя на десять лет. Не можешь влюбиться в солдата, который в любой момент может погибнуть. Не можешь отдать свое сердце тому, кто вечно будет вынужден скрывать правду о том, где он и с кем он, потому что секретность – основа его безопасности и будущего. Ты не можешь ничего чувствовать, потому что ты приехала сюда всего на год. Работать, получать опыт. Ты поехала сюда, чтобы отрешиться от собственных проблем, забыть про череду неудачных отношений, сосредоточиться на работе.

Приехала – и сразу же вляпалась.

Сколько бы лет терапии ни было за спиной, ты все равно женщина, Анна Перо. Да какая женщина. Ты долбаная девчонка, которая не может справиться с гормонами.

Или он – не человек.

Потому что не может парень в девятнадцать быть таким. Я вспоминаю однокурсников, пациентов, друзей. В девятнадцать они совсем другие! В них нет никакой серьезности, они все как один ищут себя, думают про будущее, развлекаются. Никто из них не понимает, что такое ответственность. Никто из них не понимает, что такое рисковать жизнью. Никто из них не пошел в армию в шестнадцать, чтобы взять на себя все материальные проблемы приемной матери.

Пишу, и по щекам катятся слезы. Слезы счастья? Или это печаль?

Он меня поцеловал. Или я сама набросилась на него?

Он встретил меня после рабочего дня с букетиком цветов. Я понятия не имею, откуда он их взял здесь. Это невозможно. Я так растерялась, что не сразу сообразила принять драгоценный подарок. Маленький аккуратный букетик, никакого веника. Взяла его под руку, позволила себя увести в дальний конец базы. Там тоже стоит несколько скамеек, днем здесь курят, пьют кофе, отдыхают между занятиями и в обед. Вечерами обычно малолюдно. Это не то место, где люди устраивают личную жизнь. Ради встреч со мной Аксель жертвовал личным временем, отказывался от сна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Может развиться у людей, переживших шоковое, стрессовое, травматичное состояние: теракт, военные действия, насилие и другое.

2

Об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Я рисую ангелов».

3

Подробнее об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Ядовитый воздух свободы».