- -
- 100%
- +
В 14.27 Хомер Ганс, банковский кассир, вошел в кабинет своего босса, президента Первого национального банка.
– Хочу вам кое-что сказать, – пробормотал он в некотором замешательстве. – Это касается резервного фонда. Я украл из него 40000 долларов.
– Вы – что сделали?!
– Я растратил сорок тысяч долларов из резервного фонда, – уже более уверенно повторил Хомер. – Между прочим, я несколько лет этим занимаюсь, и никто ничего даже не заподозрил. Около трети денег я проиграл на бегах, а остальная часть пошла на оплату одной уютной квартирки. Глядя на меня, никак ведь не подумаешь, что я содержу блондинку на стороне, верно? Хотя, может быть, вы бы и подумали, если б знали, каково бывает дома.
Президент нахмурился:
– Ну, мне ли не знать, каково может быть дома… – И сделав глубокий вдох, он выпалил: – Я ведь тоже, между нами говоря, содержу блондинку. Правда, она у меня крашеная.
Хомер помолчал, потом, вздохнув, грустно признался:
– Если уж начистоту, то моя – тоже крашеная.
Между 14.28 и 14.43 произошло довольно много интересных событий. Образцовый племянник заявил своему богатому пожилому дяде, что тот может катиться к черту и больше не портить ему жизнь. Не менее образцовый муж сообщил своей жене, что давно ненавидит и ее, и детей и искренне желает всем им скорой смерти. Продавец-виртуоз в обувном магазине посоветовал покупательнице не тратить время на примерку туфель малых размеров, а пойти и купить себе пару солдатских сапог. В одном из консульств иностранный дипломат запнулся в середине цветистого тоста и молча вылил содержимое своего бокала на лысину американского представителя.
И…
– Господи, боже мой! – воскликнул Уолли Тиббетс, главный редактор «Дейли экспресс». – Неужели все с ума посходили?
Репортер Джо Сэттерли молча пожал плечами. |
– За девять лет работы в этой газетенке мне еще ни разу не приходилось останавливать пресс. А сейчас хоть выкидывай полтиража и начинай печатать заново. Но нам придется сидеть и ждать, пока наконец не выяснится, что к чему. У меня сейчас великолепного материала на двадцать первых страниц – и я ничего не могу пустить в номер: слишком невероятно.
– Что, например? – невозмутимо спросил Сэттерли.
– Да что угодно. Вот, пожалуйста: наш сенатор только что сделал заявление о своей отставке – утверждает, что не соответствует должности. Профсоюзный деятель, недавно построивший для своего союза новое огромное здание, взял и застрелился. Полицейские участки не справляются с потоком людей, которые желают срочно сознаться во всевозможных преступлениях – до убийства включительно. И это еще не самое поразительное – вы пойдите, послушайте, что творится в отделе рекламы. Никто уже не хочет помещать объявления, наша рекламная полоса пустует. Три крупнейших в городе торговца подержанными машинами только что расторгли с нами договор.
– Так что же все-таки происходит? – довольно равнодушно поинтересовался Джо Сэттерли.
– Вот это я и хочу узнать. И как можно быстрее. – Уолли Тиббетс поднялся. – Найдите кого-нибудь, кто может все объяснить. Например, в университете. Лучше всего начать с факультета естественных наук.
Сэттерли молча кивнул и вышел.
По всему городу машин на улицах почти не было, а с пешеходами творилось что-то непонятное. Многие бежали куда-то, не разбирая дороги, другие двигались медленно, механически или просто стояли, глядя в пустоту. Лица утратили привычную невозмутимость. Кто смеялся, кто плакал. На траве университетских газонов лежали обнявшиеся пары, а в двух шагах от них другие пары яростно дрались. Сэттерли равнодушно смотрел на них и ехал не останавливаясь.
В 15.02 он затормозил у административного корпуса. На краю тротуара пританцовывал от нетерпения дородный мужчина. Похоже было, что ему нужно или такси, или в туалет, причем срочно!
– Извините, пожалуйста, – обратился к нему Сэттерли.
– Декана Хэнсона я смогу найти в этом здании?
– Я – Хэнсон, – буркнул тот.
– Меня зовут Сэттерли. Я из «Дэйли экспресс»…
– Боже милостивый, там уже знают?!
– Что знают?
– Да нет, ничего, это я так… – Хэнсон покачал головой. – Сейчас я с вами никак не могу поговорить. Мне необходимо найти такси, иначе я никогда не попаду в этот аэропорт.
– Вы покидаете город?
– Нет. Я должен добраться до доктора Ловенквиста… Это он всему причиной…
Сэттерли открыл дверцу:
– Садитесь. Я довезу вас до аэропорта. А по дороге поговорим.
С запада подул холодный ветер, и солнце испуганно спряталось за облаком.
– Гроза будет, – встревоженно пробормотал Хэнсон. – Хоть бы этот дурак проклятый успел приземлиться…
– Ловенквист – он ведь возглавляет стоматологическое отделение? – спросил Сэттерли.
– Да, это так, – вздохнул Хэнсон. – Хватает и того, что постоянно пишут всякую чепуху о сумасшедших ученых, – теперь еще сумасшедший дантист!
– А что он натворил?
– Взял напрокат самолет, поднялся в воздух и выпускает сейчас из баллонов свой газ. – Хэнсон опять вздохнул: – Я заурядный декан, научных исследований не веду, занимаюсь исключительно выпрашиванием денег у наших богатых выпускников. Но даже до меня дошли слухи, что Ловенквист создал новый обезболивающий препарат – вроде пентотала или амитала натрия, однако значительно более мощный.
– Эти препараты используются в психотерапии для наркогипноза, верно? – спросил Сэттерли. – Их еще называют «сывороткой правды»?
– Только у него-то не сыворотка, а газ.
– Ну да, – кивнул Сэттерли. – Так он, значит, дождался ясного безветренного дня и осчастливил наш город с самолета «газом правды»? Я правильно понял?
– Вот именно, – ответил Хэнсон. – Я вынужден это признать – лгать-то я не могу. Никто больше не способен лгать. Очевидно, газ настолько сильный, что достаточно одного вдоха. На кафедре психиатрии мне наговорили массу всякой ерунды: исчезновение внутреннего торможения, действия в обход сознания, негативизм… Но все это сводится к тому, что газ действует. Все, кто был на улицах, в комнатах с открытыми окнами или помещениях с кондиционером, получили какую-то дозу. Иными словами, почти весь город. И никто теперь не в состоянии произнести ложь. Никто даже не хочет лгать.
– Но это же очень хорошо! – воскликнул Сэттерли и посмотрел на сгущающиеся тучи.
– Хорошо? Я не уверен. Когда эта история получит широкую огласку – газеты, радио, – у всего факультета будет плохая репутация. Я бы и вам не должен был этого рассказывать, но – сами понимаете – ничего не могу с собой поделать. Чувствую, знаете ли, неодолимую потребность быть откровенным. Об откровенности я и говорил сегодня своей секретарше, когда она закатила мне пощечину…
Сэттерли свернул к аэропорту.
– Это и есть ваш герой? – спросил он, показывая на появившийся из-за туч самолет.
Тот, казалось, едва выдерживал удары внезапно налетевшего ветра…
– Да! – крикнул Хэнсон. – Он пытается приземлиться. Но ветер слишком сильный…
Небо расщепила длинная ветвистая молния. Самолет на мгновение повис неподвижно, потом вошел в штопор.
Сэттерли резко нажал на акселератор, мотор взревел, и машина понеслась по зеленой траве аэродрома. В отдалении завывала сирена, а сквозь хлынувший дождь виден был стремительно падающий самолет…
* * *Уолли Тиббетс откинулся на спинку кресла и потянулся за сигаретой.
– Вот так все и кончилось, – завершил свой рассказ Сэттерли. – Когда беднягу вытащили из-под обломков, он был уже мертв. Однако баллоны с газом и прочее снаряжение почти не пострадали. Бумаги, обнаруженные на трупе, Хэнсон отдал мне. Он был в таком трансе, что и не пытался возражать. Так что теперь мы можем написать всю историю, имея веские доказательства. Формулу газа я для себя переписал. Я вот думаю – не поделиться ли нам этим материалом с радио?
Тиббетс покачал головой:
– Нет. Более того, на все вопросы, касающиеся последних событий, я буду отвечать категорическим отрицанием.
– Но сообщение…
– Не будет никакого сообщения. По крайней мере, в вашей газете. Да ведь все равно все уже кончилось. Вы заметили, как люди переменились после грозы? Очевидно, ветер быстро унес остатки газа. Все опять стали нормальными. И большинство людей убедили себя, что ничего не произошло.
– Но мы-то знаем, что это было! А как же теперь с тем сенсационным материалом, о котором вы говорили?
– Он уже не существует. После грозы – опровержение за опровержением. Оказывается, сенатор вовсе не подает в отставку – он баллотируется в губернаторы. Профсоюзный деятель застрелился совершенно случайно. Полиция не может никого заставить подписать свои признания. Наши клиенты опять желают помещать у нас свою рекламу. Помяните мое слово – к завтрашнему утру город обо всем забудет, да они просто заставят себя забыть. Никто не может взглянуть в лицо правде и сохранить рассудок.
– Я совершенно не согласен, – заявил Сэттерли. – Доктор Ловенквист был великим человеком. Он знал, что его открытие все перевернет – и не только здесь, а где угодно. После первого опытного полета он собирался пролететь над всеми столицами мира. Этот газ способен изменить мир. Разве вы не понимаете?
– Конечно, понимаю. Но мир не следует менять.
– Почему? – Сэттерли решительно расправил плечи. – Послушайте, я все обдумал. Формула газа у меня есть. Я могу продолжить дело Ловенквиста. Мне удалось скопить немного денег. Я найму несколько самолетов с пилотами. Неужели вы сами не видите, что миру необходима правда?
– Нет. Я насмотрелся на то, что произошло здесь, в «опытных масштабах», так сказать.
– Ну и? Преступники сознались в своих преступлениях, люди перестали лгать друг другу. Разве это так плохо?
– Что касается преступников – нет. Но для обычных людей это может оказаться катастрофой. Представьте себе: врач говорит больному, что тот умирает от рака, жена сообщает мужу, что он не отец ее ребенка, – примеров сколько угодно. У всех есть тайны или почти у всех. И лучше не знать полной правды – как о других, так и о себе.
– Но вы посмотрите, что сейчас происходит в мире.
– А я смотрю. Моя работа в том и состоит – сидеть за этим столом и смотреть, как мир вертится. Иногда от этого верчения голова кругом вдет – но, по крайней мере, мир не рушится. Потому что держатся люди. А чтобы люди не упали, им нужна красивая ложь. Ложь об абстрактной справедливости не умирающей романтической любви. Им необходима вера в то, что добро всегда побеждает. Даже наше представление о демократии может быть ложным. Но мы бережем эту ложь, как и все остальные виды лжи, и стараемся жить так, как будто все это правда.
– Может быть, вы и правы, – согласился Сэттерли. – Все же стоит подумать о перспективах, которые перед нами открываются. Ведь я мог бы устранить самую возможность войн…
– Допустим. Военные и политические лидеры увидят свои побуждения в истинном свете – и переменятся. На время. – Но мы будем продолжать применение газа! – воскликнул Сэттерли, – Есть и другие честные люди. Мы соберем средства, поставим это предприятие на широкую ногу. И кто знает – может быть, после многократного вдыхания газа люди вообще потеряют способность лгать. Вы понимаете? Мы навсегда избавимся от самого страшного последствия лжи – войн!
– Я понимаю, – кивнул Тиббетс. – Прекратятся войны между государствами. И начнутся сотни миллионов индивидуальных войн. Войны в умах и сердцах людей. Прокатится волна сумасшествий, убийств, самоубийств. И в этой волне, вызванной обрушенным на людское море избытком правды, утонут дом, семья – да что там, погибнет вся социальная структура общества.
– Я не закрываю глаза на известный риск. Но подумайте о том, что мы можем выиграть.
Тиббетс отеческим жестом положил ему руки на плечи.
– Я хочу, чтобы вы обо всем этом забыли, – сердечно сказал он. – Не стройте планов относительно производства «газа правды» и обработки им правительственных учреждений. Не нужно, иначе мы все погибнем.
Сэттерли молча смотрел в окно. Издалека доносился гул реактивного самолета.
– Вы – честный человек, – снова заговорил Тиббетс. – Один из немногих. Я это давно понял и, пожалуй, восхищаюсь вами. Но будьте же реалистом, посмотрите на вещи с моей точки зрения. Мне от вас многого не нужно – скажите только, что не затеете ничего неразумного. Оставьте мир таким, как он есть. – Он помолчал. – Дайте мне честное слово.
Сэттерли колебался. Он действительно был честным человеком, поэтому долго не мог заставить себя ответить. Потом все-таки ответил:
– Даю честное слово, что не стану ничего делать…
И это была ложь…