Голодный дом

Миссис Хэкер внезапно села на кровати и заговорила, обращаясь к своему мужу, к хозяевам.

– Я видела ее, – сказала она. – Нет, я не сумасшедшая. Я ее видела! Она стояла на цыпочках позади меня и глядела прямо в зеркало. У нее в волосах была голубая лента, та, которую она надела в день, когда…

– Прошу тебя, дорогая, – сказал мистер Хэкер.

Но она пропустила его просьбу мимо ушей.

– Я видела ее. Мэри Лу! Она корчила мне рожи в зеркале, а ведь она мертва. Вам, наверное, известно, что она умерла, исчезла три года назад, и ее тело таки не нашли.

– Мэри Лу Дэмпстер, – уточнил Хэкер. Он был весьма дородным мужчиной с двойным подбородком. И теперь оба подбородка заколыхались.

– Она творила здесь всякие безобразия, как вам известно, и Вильма Дэмпстер велела ей не высовываться. И про этот дом ей все было известно, но Мэри Лу никуда не ушла. И вот теперь ее лицо…

Твен снова зарыдала. Хэкер погладил ее по плечу. Сам он выглядел так, будто не меньше нее нуждался в успокоительном поглаживании. Но никто его не погладил. Хозяин и хозяйка продолжали ждать. Ждали, что все вот-вот продолжится.

– Расскажи им, – попросила миссис Хэкер. – Скажи им правду.

– Хорошо, но мне все-таки хотелось бы отвезти тебя домой.

– Я подожду. Я хочу, чтобы ты им все рассказал. Ты должен это сделать. Прямо сейчас.

Хэкер тяжело опустился на край кровати. Гвен прислонилась к его плечу. Хозяева прождали еще несколько мгновений. Затем последовал рассказ.

– Не знаю, с чего начать, как все объяснить, – пробормотал мистер Хэкер. – Возможно, это моя вина, но я не знал, что так будет. Вся эта болтовня о домах с привидениями – в такие вещи больше никто не верит, однако из-за этих баек стоимость жилья быстро падает, поэтому я ничего сразу и не сказал. Вы, должно быть, считаете меня виноватым?

– Я видела ее лицо, – прошептала миссис Хэкер. – Да, я должен был вам сразу все рассказать. Об этом доме. О том, почему его никто не брал в аренду целых двадцать лет. О том, что давно всем известно и что вы все равно рано или поздно узнали бы.

– Расскажи им, – сказала миссис Хэкер. К ней вдруг словно вернулись силы, а муж с трясущимся двойным подбородком, наоборот, выглядел слабым.

Хозяин и хозяйка стояли перед ними, хрупкие, словно стеклянные бокалы, и слова Хэкера наполняли их, переливаясь через край. Он и она смотрели на него и слушали, преисполняясь осознанием того, чего они боялись и ждали.

Дом, в котором они поселились, был построен в шестидесятые годы прошлого века Джобом Беллманом незадолго до женитьбы, в этом доме его молодая жена родила дочь Лору, а сама умерла при родах. Джоб Беллман трудился не покладая рук на протяжении семидесятых, пока росла его дочь, и с чистой совестью отошел от дел в восьмидесятые годы, когда Лора Беллман расцвела во всем своем великолепии и стала первой красавицей округа; некоторые даже утверждали, что ей не было равных во всем штате. Впрочем, в те дни мужчины не скупились на комплименты.

В то десятилетие у нее не было недостатка в поклонниках, мужчины появлялись и исчезали, один за другим они проходили через зал в начищенных до блеска туфлях, расшаркивались перед хозяйкой дома, покручивая напомаженные усы, чопорно улыбались старому Джобу, перемигивались со служанками и с безумным восхищением взирали на Лору.

Лора воспринимала все это как должное, но, боже упаси, она даже не помышляла о браке, пока был жив папа, и к тому же считала себя слишком юной для замужества, да и зачем ей это – она ничего не знала о браке и знать не желала, полагая, что гораздо приятнее оставаться просто друзьями…

Прогулки при лунном свете, танцевальные вечера, балы, пикники, катание на санях, катание на велосипеде, игра на мандолине, конфеты, пунш, цветы, подарки, сувениры, веера, салоны красоты, портнихи, парикмахеры – все это заполняло быстро летящие годы. Но вот однажды старый Джоб скончался на своей кровати с балдахином в комнате наверху, где незадолго до того побывали доктор и священник. Затем появился адвокат и, перемежая слова сухим ритмичным покашливанием, завел речь о наследстве, имуществе и годовом доходе.

Лора осталась одна в доме, полном слуг и зеркал. Лора и зеркала. Зеркала по утрам: с тщательного осмотра лица начинался каждый день. Зеркала по вечерам: в них надо было успеть заглянуть перед прибытием очередного гостя, до того, как к дому подъедет экипаж, перед тем, как она в очередной раз, помахивая веером, торжественно спустится в зал по витой лестнице. Зеркала на рассвете, вбирающие улыбки, выслушивающие новые секреты и рассказы о вечернем триумфе.

, «Свет мой зеркальце, скажи да всю правду доложи. Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?»

Зеркала говорили ей правду, зеркала не лгали; они не приставали к ней, не шептали пошлые комплименты и ничего не требовали взамен – лишь признавали ее красоту.

Проходили годы, но зеркала не старели и не менялись. И точно так же не старела Лора. Визитеров становилось все меньше, и некоторые из них как-то странно изменились. Они казались гораздо старше, чем прежде. Как это могло произойти? Ведь Лора Беллман была все так же молода. Об этом говорили зеркала, а они никогда не лгали. Лора стала еще больше времени проводить с зеркалами. Она пудрилась, выискивала морщины на лице, окрашивала и завивала свои длинные волосы. Улыбалась, хлопала ресницами, делала премилые недовольные гримасы. Изящно изгибалась и поворачивалась, принимая изысканные лозы, любуясь своим отражением.

Порой, когда кто-нибудь наносил ей визит, она просила слуг указать гостю, что ее нет дома. Не стоило ради него расставаться с зеркалами. Спустя какое-то время в этом уже не было необходимости, так как в гости почти никто не ездил. Слуги периодически менялись, некоторые из них умирали, но на их место всегда приходили новые. Неизменными оставались лишь зеркала и Лора. Она поистине весело жила в девяностые, хотя людям не дано было это понять. О, как Лора хохотала, перекатываясь на кровати и делясь своими веселыми секретами с зеркалом!

Годы летели, а Лора все смеялась. Она хихикала, не в силах удержаться от смеха, когда слуги обращались к ней, и теперь они оставляли ей еду на подносе, который она забирала в свою комнату. Что-то странное произошло со всеми слугами и с доктором Тэрвером, который продолжал навещать ее и всякий раз заводил нудный разговор о том, что собирается отправиться на покой в прекрасную обитель.

Все думали, что она стареет, но она оставалась молодой – зеркала не лгали. Она вставляла зубной протез и надевала парик, чтобы угодить посторонним, нона самом деле не нуждалась ни в том, ни в другом. Зеркала подтверждали, что она нисколько не изменилась. Они, зеркала, говорили с ней, а она молчала. Просто сидела и кивала, раскачиваясь перед ними в комнате, Пропахшей пудрой и пачулями, поглаживала шею и слушала, как зеркала говорят о ее красоте, утверждая, что она считалась бы первой красавицей, если бы появилась в свете. Но она не желала покидать дом и ни за что не хотела расставаться со своими зеркалами.

Но наступил день, когда ее решили увезти из дома и даже попытались схватить; ее, Лору Беллманн самую утонченную и прекрасную женщину! Неудивительно, что она вопила, отбивалась, царапалась, кусалась, размахивала руками и ногами так, что один из слуг отлетел в сторону, ударился и разбил своей бестолковой головой прелестное зеркало, забрызгав кровью ее совершенный образ.

Разумеется, это решение было неразумным и неправильным, ведь она ни в чем не виновата. Доктор Тэрнер так и сказал членам магистрата. Он сообщил об этом Лоре, когда навестил ее в последний раз. Ей больше не придется принимать его и не нужно будет покидать дом. Только теперь ее запрут в комнате и заберут все зеркала.

У нее забрали все зеркала!

Ее оставили в покое, взаперти, костлявую и морщинистую, утратившую свое отражение. Лишившись зеркал, она превратилась в безобразную испуганную старуху.

В ту ночь, когда это произошло, она кричала и плакала. Металась по комнате, спотыкалась и падала, ничего не видя в истерическом кружении пустоты.

Именно тогда Лора поняла, что все-таки состарилась и ничто ее не спасет. Она осознала это, когда подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Позади нее мелькнул отблеск света, и, отпрянув от окна, она увидела свое отражение в оконном стекле.

Оно тоже было зеркалом! Она долго, любовно и пристально смотрелась в него, разглядывая свое лицо со следами слез на толстом слое румян, и видела лицо старой карги, приуготовленной к могиле безумным агентом похоронного бюро.

Все перевернулось. Это был ее дом, в котором она жила с самого рождения и знала здесь каждый уголок, дом, который стал как бы продолжением ее самой. Это была ее комната, она жила в ней долгие годы. Но безобразная и непристойная личина никак не могла быть ее лицом. Только зеркало могло показать ее подлинный облик, но у нее больше нет и никогда не будет зеркала. На мгновение она задержала взгляд на своем истинном отражении, и, будто из сострадания, оконное стекло сверкнуло как-то иначе, и она вновь увидела в нем гордую красавицу Лору Беллман. Она выпрямилась, сделала шаг назад и закружилась в танце. И с жеманной улыбкой на губах, танцуя, бросилась вперед, в окно, и острые края разбитого стекла пронзили ее тощую шею.

Так нашла она свою смерть, и такой ее обнаружили на следующее утро. Пришел доктор, которого позвали слуги, потом юрист, и они сделали все, что полагается. Дом был продан и перепродан. Его приобрело агентство недвижимости. Он сдавался в аренду, но жильцу в нем надолго не задерживались. У них возникали проблемы с зеркалами.

Один мужчина умер – по слухам, от сердечного приступа, – когда однажды вечером завязывал галстук перед зеркалом. Нелепая смерть, однако, до того он жаловался знакомым на странные явления, а его жена болтала об этом с каждым встречным.

Школьный учитель, арендовавший дом в двадцатые годы, «ушел из жизни» при обстоятельствах, о которых доктор Тэрнер не желал рассказывать. Он даже пошел в агентство недвижимости и попросил больше не сдавать дом в аренду, в чем, впрочем, не было особой необходимости, поскольку к тому времени дом Беллмана уже приобрел дурную репутацию.

Неизвестно, действительно ли Мэри Лу Дэмпстер исчезла где-то в недрах этого дома. Но в последний раз девочку видели год назад на дороге, ведущей к дому; и хотя тщательные поиски не дали никаких результатов, об этом случае много тогда говорили.

Затем объявились новые наследники, которые хотели все устроить немедленно и не желали никого слушать, грубо отвергая любые советы. Дом привели в порядок, чтобы снова сдавать в аренду…..

И теперь в нем – или с ним – жили, он и она. Вот, в сущности, и вся история.

Мистер Хэкер обнял Гвен одной рукой и помог ей подняться. Он говорил почтительным, извиняющимся тоном, стыдливо опустив глаза и избегая взглядов своих клиентов.

– Мы уедем отсюда прямо сейчас, – сказал муж, преградив Хэкеру дорогу к двери. – И плевать на аренду.

– Все можно устроить. Но я не смогу сразу подыскать вам другое жилье. К тому же завтра воскресенье…

– Мы упакуем вещи и съедем завтра, – предложила жена. – Поживем пока в гостинице, где угодно. Но в любом случае здесь мы не останемся.

– Я позвоню вам завтра утром, – сказал Хэкер. – Уверяю вас, все будет в порядке. В конце концов, вы прожили здесь неделю, и ничего. В том смысле, что никто…

Он замолчал на полуслове. Всем и так все было ясно. Хэкеры ушли, и муж с женой остались одни, вдвоем.

Вернее – втроем.

Впрочем, в данный момент они – он и она – слишком устали, чтобы думать об этом. Наступила вполне естественная апатия – результат чрезмерного напряжения и возбуждения.

Они молчали, да и говорить было не о чем. И не слышали ни звука, ибо дом и оно хранили мрачное молчание.

Жена пошла в спальню, разделась и легла, а муж решил обойти дом. Сначала он зашел на кухню и достал молоток из шкафчика возле раковины. Затем разбил единственное висевшее на кухне зеркало.

Еще один удар и звон стекла. Разбито зеркало в прихожей. Потом он поднялся наверх, вошел в ванную. Удар – и с громким звоном разлетелись осколки зеркального шкафчика. Затем он разнес зеркальное панно в своей комнате. Прошел в спальню и расколошматил вдребезги зеркало на туалетном столике.

Он не испытывал ни возбуждения, ни злости. И даже не порезался. С зеркалами было покончено. Теперь все до одного были уничтожены.

На секунду его глаза встретились с глазами жены. Затем он выключил свет и лег рядом с ней. Попытался уснуть.

Ночь миновала.

При свете дня все выглядело довольно глупо. Жена еще раз внимательно посмотрела на него, и он пошел в свою комнату за чемоданами. Пока она готовила завтрак, он успел разложить одежду на кровати. Позавтракав, она достала вещи из комода и шкафов. Ему осталось только подняться на чердак и принести сумки для одежды. О перевозке вещей можно договориться завтра, когда они решат, куда ехать.

Дом затих. Если он и догадывался об их планах, то пока ничего не предпринимал. День выдался пасмурным, но они, не сговариваясь, не зажигали свет, так как не могли выбросить из головы историю с отражением в оконном стекле. Конечно, можно было бы разбить все стекла, но это выглядело бы совсем по-идиотски. Все равно они скоро покинут этот дом.

Затем раздался звук. Словно журчание тонкой струйки. Плеск воды. Откуда-то снизу. У нее перехватило дыхание.

– Это труба в подвале, – сказал он, улыбаясь и обнимая жену за плечи.

– Надо пойти посмотреть. – Она направилась к лестнице.

– Тебе-то зачем идти? Я сам этим займусь.

Но она покачала головой и открыла дверь. Сама на себя наложила епитимью за свой испуг. Хотела доказать, что не боится. Доказать мужу и ему – чтобы оно увидело.

– Подожди минуту, – попросил муж. – Я возьму разводной ключ; Он в багажнике.

Он вышел во двор. Она какое-то время стояла в нерешительности, затем начала спускаться в подвал. Плеск становился все громче. Вода из лопнувшей трубы заливала подвал. Звук был забавным, веселым, как смех.

Подходя к машине, он тоже слышал этот звук. Со старыми домами вечно что-то не так. Этого следовало ожидать. Лопнувшие трубы…

Вот. Он нашел ключ. Вернулся в дом, прислушиваясь к журчанию воды, и вдруг услышал пронзительный крик жены.

Она кричала. Кричала там, в подвале, в темноте.

Он домчался вниз, размахивая тяжелым ключом. Протопал по ступенькам вниз, в темноту. Крики жены рвали сердце на части. Оно схватило ее, она отбивалась, но оно было гораздо сильнее. Свет сверху упал на лужу под лопнувшей трубой; и, взглянув на отражение, он увидел лицо жены и окружавшие его темные пятна других лиц.

Он занес гаечный ключ и ударил в это черное месиво, затем еще раз и еще, пока крик не затих. Только тогда он остановился и посмотрел на нее. Темные пятна исчезли и на поверхности воды осталось только отражение его жены. Она была на месте, она не двигалась, застыла – навсегда. Лишь возле ее головы красная струйка окрашивала воду.

Он хотел было сказать ей об этом, но вдруг осознал, что она мертва. Теперь они остались вдвоем. Он и оно.

Он пошел наверх. Поднялся по лестнице, сжимая в руке гаечный ключ. Надо позвонить в полицию и все объяснить.

Он сел перед телефоном, обдумывая, что скажет, как объяснит… Это будет не просто. Он расскажет, что в этом доме прежде жила сумасшедшая, которая все время смотрелась в зеркала, пока в ее отражении не стало больше жизни, чем в ее собственном теле. Поэтому, когда она покончила с собой, какая-то часть ее продолжала жить как отражение в зеркалах, в стекле, в любой зеркальной поверхности. Она убивала тех, кто потом жил в этом доме, или доводила, их до самоубийства, а их отражения присоединялись к ее отражению, и оно становилось все сильнее и сильнее, питаясь чужими жизнями для удовлетворения собственной гордыни, которая продолжала жить после смерти. Женщина, тщеславие – вот суть твоя! Вот почему, джентльмены, я убил свою жену.

Да, отличное объяснение, но удовлетворит ли оно полицейских? Это вилами по воде писано. Вода – лужа в подвале, из-за которой все и произошло. Этого не случилось бы, если бы он не думал только об отражении. Отражение. Иметь отражение – значит существовать. Он существует сейчас, потому что отражается в оконном стекле.

Он посмотрел в окно и увидел, как из тени позади него появляется оно. Увидел лицо мужчины с бородой, увидел широко открытые от ужаса, пустые глаза маленькой девочки. У него за спиной никого не было, они существовали, жили только как отражения. Он встал и сжал в руке гаечный ключ. Оно было не на стекле, но он нанес удар, атаковал его, вступил с ним в бой.

Затем обернулся, попятился назад, кольцо лиц-теней сжималось все плотнее. Вновь занес ключ для удара. И в этот момент различил среди прочих лиц ее лицо. Да, это было ее лицо с осколками стекол вместо глаз. И он не мог его сокрушить, не мог ударить ее еще раз.

Оно наступало на него. Он отступил. Его рука вышла с другой стороны. Послышался звон разбитого стекла, и он смутно вспомнил, что именно так умерла старуха. Точно так же умирал теперь и он – вываливаясь, в окно, изранив горло острыми краями стекла, которые жгучей болью пронзили его, проникнув почти до самого мозга. И тело, истекая кровью, рухнуло на остроконечные стеклянные зубцы.

Он испустил дух.

Тело безжизненно повисло, дух покинул его.

Лужа на полу увеличивалась в размере. Снаружи на нее падал свет, и в ней появилось отражение.

Из теней явилось нечто вроде пятна, оно возникло и заплясало в темноте.

В танцующем пятне можно было различить лицо старухи, лицо ребенка, лицо бородатого мужчины, его лицо и ее лицо. Они таяли и сливались воедино.

Пятно плясало и прыгало, затем замерло на месте и затаилось в пустом доме, словно кого-то поджидая. Оставалось только ждать, когда в доме снова появятся люди. А пока оно могло без конца любоваться своим отражением в растущей красной луже на полу…