Я хочу, чтобы меня казнили

Положив трубку, Геннадий Илларионович поскреб подбородок.

– Думаешь, все так просто? Семенов говорит, что осматривали все и я не вижу причин ему не верить. Все равно бред какой-то. Ну сбежал ты – так сделай все возможное, чтобы на поверхность выбраться и свалить. Не подкоп же этот мудак роет?

– Когда я шел по первому блоку, даже мысли не появилось заглянуть за аквариумы. Они всегда задней стенкой непрозрачно подсвечены. Вопрос профессиональной…

Замолчал. До меня стало доходить, что происходит не только со мной, но и со всеми в “Белой Ночи”.

– Деградации? – продолжил Геннадий Илларионович. Видимо, его тоже осенило.

– Именно.

Ожидание проверки тянулось слишком мучительно. Я не знал, что сказать еще, Геннадий Илларионович нервно всматривался в телефонную трубку, как будто от этого зависел результат поиска. Ковалев сидел с каменным лицом и словно не дышал. Через пять минут зазвонил телефон.

– Ну. Сукин сын. На второй блок его. В смысле? Как это? Ты мне голову не морочь, я же сейчас камеры включу! Семенов, ты у меня дошутишься! Включаю.

Геннадий Илларионович раздраженно переключил картинку на мониторе. Кажется, больше всех удивился именно начальник тюрьмы, потому что на экране охрана вела Калинина в согнутом положении и руками за спиной по третьему, самому нижнему блоку.

– Невозможно.

– Геннадий, может, Калинина прямо сюда? – Ковалев тоже не мог поверить своим глазам, но держался стойко, никак не демонстрируя растерянность.

Я ни разу не был на третьем блоке, поэтому увидеть камеры, которые абсолютно никак не должны быть одобрены ни одним регулирующим органом, стало культурным шоком. Простейшим сравнением было назвать эти аквариумы вертикальными гробами. Не знаю, согласился бы я работать здесь, покажи этот блок Геннадий Илларионович тогда, на первом собеседовании. Камеры медленных пыток – лучше бы третий блок назвали именно так.

– Семенов, Калинина в камеру двадцать шесть на втором блоке. Мы выдвигаемся.

Геннадий Илларионович положил трубку и выключил монитор.

– Еще я не тащил этого мудака к себе в кабинет. Сбежать из камеры, чтобы спуститься в карцер? Он совсем поехавший. Или думал, что там выход? В ад ему там выход, чуток поглубже, мать его.

– Я вам еще буду нужен, Геннадий Илларионович? – уже зная ответ, спросил я. Впрочем, ответом послужил красноречивый взгляд, в котором читалось сожаление о том, что глазами нельзя убить.

Второй блок отличался от первого только наличием спецтехники для ограничения режима пребывания заключенных. Слишком долго спит? Подъем по сирене. Присел на кровать вне обозначенного срока? Внеплановый обыск. Попытка нарушения суточного графика? Пожалуй, даже знать не хочу.

Вокруг двадцать шестой камеры столпились охранники, оставляя в зоне обзора заключенного только двух человек. Остальные окружили аквариум с односторонне затененными стенами. Майор Ковалев остановился в десяти метрах от камеры.

– Смотрите, – майор обратил на что-то внимание, но объяснять не торопился. Геннадий Илларионович раздраженно махнул рукой и пошел дальше, а я решил попытаться посмотреть глазами Ковалева.

Что-то и правда было не так. Оливер все так же улыбался, так же был приветлив со всеми, однако нечто неуловимо напрягало периферию мозга. Так бывает, когда начинаешь осознанно пытаться увидеть свой нос, если годами не обращал на него внимания. Вроде бы и получается, но сразу не удастся сфокусироваться.

Геннадий Илларионович стал подсказкой, когда подошел к аквариуму. В поле зрения Оливера он не мог быть, потому что заходил с затененной стороны, однако Калинин повернул голову на начальника тюрьмы и улыбнулся чуть шире.

– Он видит через стекло? – именно этого вопроса и ждал майор. Ждал, чтобы скрипнуть зубами и чуть слышно выругаться.

– Значит, не показалось. Идем.

Оливер не производил впечатление застигнутого врасплох. Равно как и не казалось, что он реально собирался бежать из тюрьмы.

– Добрый день, Оливер, – майор жестом показал охранникам разойтись: – По свободе заскучали?

– Добрый день, Владимир Валерьевич, – кивнул Оливер и прищурился. Вряд ли Ковалев знал эту особенность, но я понял, что инициативу на себя взяла Алиса.

– Так, значит, – ответил Ковалев и нахмурился: – Мы знакомы?

– Пока нет. И не хотелось бы знакомиться, если честно.

– Почему?

– Вряд ли в моем положении знакомство с майором ФСБ светит чем-то хорошим. А плохого и без вас хватает.

Из-за непрозрачной части аквариума вышел Геннадий Илларионович.

– Как ты оказался на третьем блоке?

– Я не помню, – Оливер перестал щуриться.

– О как, – кашлянул начальник тюрьмы: – Понятно. Хорошо. Молодец. Умница, сука. Калинин, я тебя до смерти задрочу, но ты все расскажешь. Понял?

– Понял, – не убирая блаженной улыбки ответил Оливер.

– Закрыть его нахрен. Проверка каждые пятнадцать минут. Попытка дернуться – пускайте ток. Антон, за мной.

Геннадий Илларионович быстрым шагом пошел к лифту, Ковалев не отставал, а мне пришлось перейти на легкий бег. Уже у дверей лифта я услышал окончание фразы майора:

– …другого слова я для тебя и твоей шараги не подберу.

– Ты давай мне тут не рассказывай, как работать, а я не скажу, чем тебе заниматься. Если хочешь – сам садись, да проверяй.

– А как ты еще объяснишь? – яростно шипел сквозь зубы майор ФСБ: – У него глаза, как у собаки? В другом спектре видят?