В постели с монстром

Герман… она помнила этого человека, хотя он ее, конечно же, не узнал. Такие люди, как он, не запоминали в лицо случайных знакомых, которым было до них также далеко, как простым смертным – до небожителей. И единственная встреча с ним была тем редким случаем, когда Нино остро жалела о том, что у нее нет ничего – ни положения, ни денег, ни гламурной внешности – для того, чтобы заинтересовать собой этого мужчину.

Это случилось в те времена, когда она ещё была девчонкой, верившей, что силой собственного желания и веры в свои силы можно свернуть горы и добиться всего, чего хочешь. Она была тогда – кажется, целую вечность тому назад – беззаботной и оптимистичной, хотя жизнь и в то время не слишком ее баловала. И у нее были друзья, во всяком случае, она считала этих людей для себя таковыми. Ошиблась, как то показала позже жизнь, но в тот период ещё верила в незыблемость этих отношений.

А ещё – тогда она могла себе позволить потратить целый вечер ради собственного удовольствия. И когда одна из подружек рассказала, что договорилась о посещении какого-то любительского хоккейного матча с последующей афтепати – охотно согласилась пойти за компанию.

Герман Ильинский был в тот вечер нереально хорош. Во всем – в том, как уверенно и мужественно двигался на льду, как смеялся, забив шайбу, как махал рукой трибунам, точно настоящая звезда… И ещё более притягателен оказался в неформальной обстановке после матча, хотя она весь вечер могла разве что наблюдать за ним со стороны. Ровно до тех пор, пока он, не напившись, едва не упал на неё, а затем, слово за слово, не попросил подвезти его до дома.

Смешно было вспоминать сейчас, как они добирались до его квартиры в центре города общественным транспортом. И неловко – то, как он попытался ее обнять, едва они вошли в прихожую. И хотя она могла, наверное, поддаться ему, потому что, совершенно определенно, он притягивал ее так, как никто прежде, Нино все же совершенно не желала оказаться для него наутро лишь безликим воспоминанием. Как бы ни хотелось прикоснуться к тому, кто при других обстоятельствах даже не посмотрел бы в ее сторону дважды.

Между ними, по большому счёту, не было абсолютно ничего. Ничего, кроме ее молчаливых сожалений о том, что никогда не могло сбыться.

С тех прошли годы и жизнь, очевидно, не пощадила не только ее, но и его. Устроившись в такси, Нино вспомнила страшные шрамы, уродовавшие теперь когда-то привлекательное лицо Германа. Слава Господу, что он почти сразу же после своего появления вышел из кабинета вместе с Ириной, давая тем самым Нино возможность свыкнуться с увиденным.

Нет, эти увечья не вызывали в ней такого уж отторжения. Смотреть на его обезображенное лицо было скорее… больно. И жутко – от понимания, как чувствует себя с такими шрамами он сам.

Но ее, впрочем, все это ничуть не касалось. Ему, конечно же, не нужно было ничьё сочувствие и все, что она должна была делать – это просто хорошо смотреть за его дочерью.

Но именно это и было самым трудным во всей ее ситуации.

Вопрос с поиском помощи для мамы решился в итоге неожиданно быстро. Свои услуги предложила им соседка из квартиры напротив – бывшая медсестра, которая услышала случайно, как Нино звонила по объявлению насчёт сиделки.

Не сказать, что они с этой Любовью Павловной имели теплые добрососедские отношения, но все же оставлять маму на кого-то знакомого казалось куда более надёжным, чем просто на человека со стороны. Хотя Нино знала, что беспокойство от того, что самолично не будет рядом с мамой, все равно не покинет ее ни на минуту. Но делать было нечего – в данных условиях приходилось чем-то жертвовать, и маме не было бы никакого толку, если бы Нино сидела с ней дома вместо того, чтобы работать и зарабатывать на необходимые лекарства.

На душе повисла тяжесть, когда следующим утром она, попрощавшись, вышла за пределы их маленькой квартирки, чтобы ехать на новое место работы. И причиной тому был не только страх за маму, но и боязнь перед всем, что ей отныне предстояло.

Добравшись до места, Нино дрогнувшей рукой позвонила в дверь, почти ожидая, что сейчас навстречу ей выйдет все тот же огромный охранник и скажет, что ее здесь никто не ждёт. И что Герман Ильинский нашел для своей дочери кого-то более подходящего и компетентного. Но этого не случилось. Ее молча пропустили внутрь и, сделав глубокий вдох, Нино приготовилась к тому, что отныне ей предстояло преодолеть самое главное препятствие – взглянуть своему жуткому страху прямо в лицо.

В доме ее встретила женщина – по всей видимости, домработница, которая показала Нино комнату, в которой ей предстояло отныне жить, после чего ушла, оставив ее посреди огромной спальни, которая была больше, чем вся их с мамой квартира, раза в два.

Разложив немногочисленные вещи в шкаф, Нино присела на кровать в ожидании, когда ее позовут к хозяину дома за распоряжениями, но спустя час за ней так никто и не пришел. Не в силах сидеть больше на одном месте, она вышла из спальни и направилась вниз, каждую секунду ожидая, что сейчас, словно из ниоткуда, выскочит очередной охранник и скажет, что она не должна ходить по дому вот так свободно, без разрешения, но, дойдя до знакомого кабинета, Нино так никого и не встретила. Казалось, что в доме, кроме нее, нет ни одной живой души, и, негромко постучав в дверь, она уже ожидала, что ответом ей будет тишина, но мужской голос неожиданно сказал:

– Войдите.

Распахнув дверь, Нино шагнула внутрь и, остановившись у самого порога, сказала:

– Доброе утро. Простите за беспокойство, но я просто хотела узнать, что мне следует сегодня делать.

Ильинский поднял на нее глаза и нахмурился, а она стояла, гадая о том, что было тому причиной. Возможно, ей следовало попросить инструкций у кого-то другого или, может, он рассчитывал, что она будет знать сама чем ей нужно заняться?

– Алины пока нет, – сказал наконец он и Нино автоматически кивнула. В доме действительно ничто не свидетельствовало о присутствии ребенка. – Я скоро заберу ее на гостевой режим, – добавил Герман. – Сразу, как только улажу бумажную волокиту. Вы же можете пока заняться обустройством детской. Наверное, у вас это получится лучше.

Она была в этом не так уж и уверена. Ей никогда не доводилось заниматься ничем подобным, ведь даже их с мамой скромное жилье не видело ремонта уже много лет.

– Мне нужно будет согласовать все с вами? – уточнила Нино, плохо себе представляя, с чего начать.

– Необязательно. Полагаюсь на ваш вкус, – ответил он и, выудив из кармана пиджака кошелек, бросил на стол банковскую карту. – Вот, возьмите, – указал он на нее кивком головы. – Закажите все, что нужно. Мебель, новые обои, игрушки и все такое прочее.

Подойдя к столу, Нино взяла карточку в руки и поймала на себе изучающий взгляд Ильинского. Только что именно он хотел увидеть в ее лице – она не понимала.

– Хорошо, спасибо, – коротко поблагодарила Нино и поспешила ретироваться.

С обустройством детской она уж как-нибудь справится. А вот что почувствует, когда возьмёт на руки этого ребенка – боялась даже вообразить. Но пройти через это ей неминуемо придется.

Два дня спустя детская была готова. С рисунка на новых обоях взирали веселые эльфы, в углу стояла плетеная белая колыбель и в тон к ней – такая же мебель: кресла, диван, а также резной, точно кукольный, шкафчик, расписанный пышными бутонами цветов. На полу – мягкий ковер солнечно-желтого цвета, на окнах – занавески такого же оттенка, с устроившимися на них искусственными бабочками.

В целом, комната получилась светлой и уютной – во всяком случае, Нино так казалось, и она очень надеялась, что Герман останется доволен ее работой.

Усадив на пол, недалеко от колыбельки, огромного мягкого медведя – будущего стража снов Алины, Нино ещё раз оглядела детскую и, оставшись довольной увиденным, повернулась к двери, намереваясь найти Ильинского, чтобы показать ему то, что получилось.

Но искать не пришлось. Герман уже стоял на пороге и задумчиво осматривал окружающую его обстановку.

– Вам нравится? – спросила Нино, когда его взгляд с колыбели проследовал к ее лицу, и ощутила, что сердце бьётся неожиданно сильно в ожидании его одобрения.

– Неплохо, – сказал он и добавил то, отчего Нино пришлось сцепить руки в замок, лишь бы не выдать того, как они предательски задолжали:

– Мы с Ирой поехали за Алиной. Ждите нас.

Неожиданный детский крик, разрезавший погребальную тишину особняка, дал понять, что Алина наконец-то прибыла домой. Собравшись с духом, Нино поспешила вниз, и замерла на последней ступеньке, при виде того, как Герман держит в своих руках розовый свёрток и покачивает его в объятиях, очевидно, пытаясь тем самым успокоить дочь. Рядом стояла его сестра и улыбалась, а сама Нино вдруг почувствовала себя здесь совершенно неуместной и лишней.

Невыносимо захотелось отступить назад и незаметно уйти, спрятавшись где-нибудь до тех пор, пока ее не позовут, но стоило только Нино пошевелиться, как заметившая ее присутствие Ирина подозвала ее к ним:

– Нино, идите сюда. Познакомьтесь с Алиной.

Ноги дрожали и подгибались, когда она сделала несколько шагов вперед, несмело приближаясь к младенцу, которого ей предстояло нянчить. А затем сердце ухнуло куда-то в пятки, стоило только ей взглянуть на личико ребенка, и поймать ответный взгляд огромных серых глаз, смотревших, казалось, ей в самую душу.

И в этот момент стало так кристально и так пугающе ясно – все будет ещё труднее, чем она могла себе даже представить.

***

Он смог относительно успокоиться только когда наконец забрал Алину из этого ужасного дома и, прижав к себе, устроился в машине. Им даже разрешили её переодеть, и теперь она спокойно лежала у него на сгибе локтя в приличном комбинезоне.

– Клади её в кресло, – поджимая губы, будто её всё это очень веселило, проговорила Ира. – Разберёшься, как пристегнуть?

– Вот ещё. На руках подержу.

– Ну, уж нет, Ильинский. Безопасность ребёнка превыше всего. Клади.

И откуда, блин, в ней это всё бралось? Надо будет посоветовать сестре открыть клуб БДСМ, будет там доминировать в своё удовольствие.

– Если безопасность ребёнка превыше всего, то тогда будь добра, веди не как обычно, а как водят нормальные люди, – буркнул Герман, всё же устраивая дочь в кресле и пристёгивая ремнями.

Малая, надо сказать, вела себя всё так же тихо, но Ильинский надеялся, что это ненадолго. Что она будет вести себя как обычные дети, когда окажется вне стен дома малютки. И было кое-что ещё, от чего у него уже сжималось сердце. Тот момент, когда время гостевого режима истечёт, и он будет вынужден отдать Алину обратно. Что он почувствует тогда? И – главное – что почувствует мелкая? И почему он не провентилировал этот вопрос заранее? Может, можно было бы оставить её до того дня, когда он уже оформит все эти чёртовы бумаги?

Когда они подъезжали к дому, вдруг случилось неожиданное. Герман как раз в тысячный раз думал о том, что надо будет созвониться с Русланом сразу по возвращении, когда салон автомобиля огласил… крик. Нет, он прекрасно понимал, что дети имеют обыкновение орать, но… почему-то настолько свыкся с мыслью, что Алина весьма молчалива, что это стало для него весьма удивительным событием.

– А мелкая свободу почувствовала, – не без удовлетворения проговорил он, склоняясь над дочерью.

Концерт продолжался ровно до тех пор, пока машина не въехала на территорию его дома, и пока они не вошли в холл. Герман держал мелкую на руках, неловко её укачивая. Что делать, чтобы она успокоилась, он не знал. Зато Ира выглядела ещё более весёлой, чем то было до этого момента, даря Ильинскому ощущение, что сестру всё это весьма забавляет.

– Нино, идите сюда. Познакомьтесь с Алиной, – окликнула она няню, которая застыла на лестнице, будто размышляла, остаться ли ей или быстро сбежать, пока ещё на это имеется шанс.

Герман не мог понять, почему она… боится. А он видел именно эту эмоцию, написанную на красивом лице. Снова в памяти возникла обрывочная картинка с участием Нино, весьма, надо сказать, приятная, но он поторопился прогнать её.

Когда няня всё же решилась и подошла к ним, Герман попытался улыбнуться, хотя прекрасно понимал, что это способно скорее напугать, чем подбодрить. И, неловко передав Нино Алину, которую она тут же прижала к себе, кашлянул. Когда их пальцы соприкоснулись, он почувствовал, какие они у Нино ледяные. Наверное, виной всему была весьма нестандартная ситуация, в которой она оказалась. Папаша-урод, ребёнок, который весит чуть больше пары килограммов. Ира, улыбающаяся во все тридцать два. Да тут бы любая на её месте разнервничалась.

– Давай отнесём её в детскую. Пусть посмотрим, где будет жить, – мягко обратился он к Нино и, взяв её под локоть, повёл к лестнице, чувствуя себя при этом одновременно неловко и удивительно цельно.

Следующие дни летели один за другим. Алина вела себя прекрасно – ночами почти не просыпалась, а дни проводила в основном с Германом. Напрасно он думал, что ему достаточно будет просто знать, что с ней всё в порядке, когда она окажется рядом. Только получив возможность быть с дочерью почти постоянно, он понял, что привязывается к ней всё крепче с каждым часом. И с ужасом представлял, что было бы, если бы Руслан не подсказал ему продлить время гостевого режима.

Новогоднюю ночь решено было отмечать втроём. Несмотря на Иру, которая очень активно намекала на то, что неплохо было бы собраться всей семьёй, Герман был непреклонен. Ему совершенно не желалось шумной компании, достаточно было и того, что Алина с Нино будут с ним. С последней у него установились весьма странные отношения, а может, таковыми они казались только ему. При встрече Нино просто делилась с ним успехами Алины или тем, как дочь вела себя ночью, а когда он уносил мелкую к себе, не появлялась в поле их зрения вплоть до момента, пока он не приносил малышку обратно. В общем же и целом его это устраивало, хотя и было довольно далёким от понятия «семья».

Сделав заказ в одном из ресторанов, чтобы блюда к новогоднему столу привезли на дом, Ильинский подошёл к окну и, засунув руки в карманы джинсов, вгляделся в полоску неба. Стремительно темнело. Короткий день уже заканчивался, а ему на смену приходил морозный вечер. Где-то вдалеке мелькали вспышки от взлетающих вверх салютов. Раньше он любил Новый год. У него даже ощущения были теми же самыми, что в детстве. Когда какая-то частичка чуда поселялась глубоко в душе и жила там ещё долго после того, как праздники оканчивались.

Но в последние три года всё было совсем иначе. Словно начинался тот отсчёт времени, который неминуемо завершался очередным приступом. Сколько бы секунд, минут и часов ни отделяло его от той злополучной январской даты, воспоминания не становились тусклее. Напротив, с каждым разом, когда возникали в голове, приобретали какие-то новые черты.

Он сделал глубокий вдох и увидел, что Нино гуляет по саду с коляской, и эта картина вдруг отозвалась в душе тем, от чего даже дыхание перехватило. Отойдя от окна, Герман схватил первую попавшуюся толстовку, после чего направился в сад.

– Я к вам, – безапелляционно, будто с ним кто-то намеревался спорить, произнёс Ильинский, приноравливаясь к шагу Нино.

В саду уже царил полумрак, разбавленный неяркими отсветами от фонарей, установленных вдоль расчищенных от снега дорожек. В доме охраны ярко светились окна, в которых можно было разглядеть мельтешение бликов от работающего телевизора.

– А мы скоро домой, – откликнулась Нино. – Алине пора ужинать.

– Хорошо.

Он не знал, что ещё сказать. Только спрятал руки поглубже в карманы кофты. Снова вдалеке послышался грохот канонады от салюта, который запустил кто-то нетерпеливый. Интересно, а какие ощущения были у Нино от Нового года? Он покосился на идущую рядом девушку. О чём она мечтала, когда была маленькой? Какие подарки просила под ёлку? Сохранила ли до сих пор это предвкушение?

Неожиданно эти мысли разозлили. Она здесь потому, что работает няней его ребёнка. И точка.

– Ты ведь останешься на эту ночь? Не поедешь к родным? – задал Герман вопрос, слыша, как приглушённо звучит его голос.

– Останусь, конечно. А к родным съезжу, когда будет возможность. На пару часов.

– Окей. – Он остановился, и Нино, толкающая перед собой коляску, последовала его примеру. – Ладно, я пойду немного посплю. Если будут бабахать и Алина не сможет заснуть, посижу с ней до утра, – процедил он, и прежде, чем Нино отозвалась, развернулся и зашагал к дому.

Ему снилась Оля. Миллиарды воспоминаний, словно острые иглы, впились под кожу. Сейчас, когда подсознание подкидывало ему те картинки, которые он загонял как можно глубже, Герман снова горел в огне. Ощущения, жадная потребность повернуть время вспять, необходимость прикоснуться к Оле, чтобы обмануть себя и поверить в то, что она живая… всё это хороводом кружилось в голове.

Он вглядывался в своё изуродованное лицо, отражающееся в зеркале, а рядом с ним стояла Оля. Но видел он её только там, по ту сторону холодного и равнодушного стекла. Она улыбалась, склонив голову набок. Всё такая же, какой он её помнил – настоящая, близкая, родная…

– Ты теперь с другой? – шепнула Ольга, и Герман вздрогнул. Разве мог он вообще думать хоть о ком-то, когда рядом была она?

– Нет. Ты вернёшься?

– Я буду ждать тебя здесь.

Она протянула к нему руку, касаясь гладкой поверхности с той стороны, и Ильинский тоже приложил ладонь к зеркалу. Совершенно неожиданно оно пошло трещинами. Там, где его касалась ладонь Германа, разбежалась по сторонам тонкая сетка изломанных линий, после чего стекло разбилось на осколки. Какие-то из них осыпались на землю, какие-то впились в руку, причиняя острую знакомую боль.

– Оля! – хрипло выдавил он из себя, но она уже исчезла. – Оля!

Герман повернулся вокруг себя, всматриваясь в очертания окружающей обстановки. Ничего и никого. Только безмолвие и то самое чувство, которое глодало его изнутри долгих три года – безысходность.

Когда Ильинский сел на постели, не сразу понимая, где находится, его сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ему хотелось обратно, туда, где была Ольга, хоть Герман и понимал, что это всё самообман.

Он понял, что его разбудило – приглушённый плач Алины. Такой жалобный, словно с ней что-то произошло, и сейчас она нуждалась в помощи. Откинув одеяло, Герман вскочил с кровати и помчался к дочери.

– Что с ней? – выдохнул он, едва распахнул дверь детской.

Нино, держащая мелкую на руках, укачивала её и расхаживала по кругу, пока Алина кричала.

– Не знаю… Она так уже полчаса. Может, животик?

Нино подняла на него взгляд, и у Ильинского ледяная дрожь по позвоночнику прошла. Потому что увидел страх. Такой, какой бывает у загнанных животных.

– Дай её сюда, – грубо рявкнул он, забирая у Нино дочь. Та, на удивление, вдруг стала затихать, пока не успокоилась и не начала икать.

– Что ты ей давала? – потребовал он ответа у няни.

– Ничего… только смесь. Больше ничего.

– Хорошо.

Он прижал к себе Алину крепче и, направившись к выходу из детской, обернулся на пороге.

– Через час жду в гостиной. Новый год всё же.

Прозвучало, мягко говоря, дерьмово. Да и чувствовал он себя в этот момент точно так же. Но праздник обязывал. Не будут же они, в самом-то деле сидеть по углам, пока остальные празднуют.

Затворив за собой дверь, Герман вышел из комнаты и только тогда выдохнул с облегчением.

И всё же это была чертовски идиотская идея. Нанять кого бы то ни было. Он прекрасно справлялся сам, а наличие чужой женщины в доме лишь раздражало.

Ильинский уложил Алину на кровать, а сам сел рядом. Растёр ладонями лицо, которое покалывало. Стоило признаться себе в том, что виною всему был его сон. Воспоминания, которые он родил, резали по-живому острее ножа.

Сейчас ему хотелось спрятаться ото всех, как делал это последние несколько лет. Да, это было слабостью, но иначе он не мог.

– Г-у-у, – раздалось рядом тоненькое и пронзительное, и Герман с улыбкой повернулся к Алине.

Надо было гнать куда подальше свои настроения и желания. Ради неё. Потому что просто обязан сделать так, чтобы первый Новый год в жизни его дочери был настоящим. Пусть она его вообще не запомнит. Но при мысли о том, что она сейчас могла бы быть совсем не с ним, а в казённых стенах безликого дома малютки, ему становилось нехорошо.

– Ладно, давай уже пойдём и чего-нибудь замутим, – решил Ильинский, после чего подхватил дочь на руки и вышел в коридор.

Когда они с Алиной и Нино устроились за столом, до наступления Нового года оставалось пятнадцать минут. Переложив малышку в специальную люльку, которую установил рядом с собой, Ильинский взял бутылку шампанского. По телевизору шла какая-то феерическая ерунда, но вроде как именно она во всех семьях являлась обязательным атрибутом праздника, потому ерунду решено было оставить.

– С уходящим, – поднял он тост, когда наполнил бокалы шампанским.

И снова его начало накрывать. Эти приступы – если их таковыми можно было назвать – никогда не поддавались его контролю. Просто накатывали, накрывали с головой, и он ничего не мог с ними поделать.

Это вовсе не Нино должна была сидеть рядом с ним. А другая женщина, которую он так и не смог забыть и не забудет никогда. Это она должна была нянчить их детей, а после, ночью, ложиться с ним в одну постель, где он бы любил её, покуда на то хватит сил. Она, а не навязанная ему сестрой едва знакомая незнакомка.

Сдержав рвущееся из нутра негодование, Ильинский осушил бокал шампанского и налил себе ещё. Есть не хотелось. Праздник получался – дерьмовее некуда, вот только совсем не он был тому виной.

Алина смотрела на него, как ему показалось, с укором, и он перевёл взгляд на многочисленные блюда, расставленные на столе, которые зачем-то заказал в огромном количестве. А всему виной – его желание сделать правильно и в противовес этому – неумение подойти к вопросу хоть мало-мальски грамотно.

Он не сразу понял, что стало причиной того, что случилось дальше. Алина вдруг заёрзала и закряхтела, и Нино, быстро отставив бокал с шампанским, будто весь этот искусственно созданный праздник был ей в тягость, подскочила с места и устремилась к малышке. По дороге задела фотографию на туалетном столике – тот единственный снимок, который он оставил на виду. Они с Олей на море за полгода до аварии. Счастливые, влюблённые и мечтающие о будущем. Рамка, свалившись со столика, соприкоснулась с полом и разлетелась на тысячи осколков. И Германа снова прошило болью, словно электрическим разрядом.

– Уйди! – выдохнул он, тоже вскакивая на ноги. Уронил бокал шампанского на ковёр, опёрся руками на стол и тяжело задышал. – Уйди, я тебя прошу.

Нино застыла на месте, а когда он всё же поднял взгляд, увидел, что она растеряна. И точно такая же чудовищная растерянность была у него в душе.