Осколки фальшивого Рая

Зарина.

Она стоит очень близко. В коротком шелковом халате цвета глубокого изумруда, который ни черта не скрывает, а лишь намеренно подчеркивает каждый изгиб ее тела. Волосы распущены, губы слегка приоткрыты, а в глазах та самая смесь обожания и вызова. Она выглядит как картина, которую тщательно выписывали часами.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю жестко.

Голос звучит как хруст льда под сапогом. Я чувствую, как внутри закипает глухое и темное раздражение. Моя спальня всегда была моим святилищем, местом, где я мог быть один со своими призраками.

Зарина вздыхает, вздрагивая всем телом. Брови сводятся у переносицы от этой показной слабости. Она убирает руки, но не делает ни шага назад, сокращая мое личное пространство до опасного минимума. От нее пахнет чем-то приторным. Видимо, придется проветривать комнату.

– Дамир… я хотела извиниться, – Зарина смотрит мне в глаза с напускной покорностью, которая кажется мне фальшивой до тошноты, – за ужин. Я была резкой и признаю это. Но пойми, я так боюсь… Я боюсь, что память о моей сестре просто сотрут из этого дома. Я же вижу, как эта женщина… Инесса… как она все меняет. Я не хотела тебя злить.

Пристально наблюдаю за ней. Я вижу ее насквозь – каждую попытку манипулировать, каждый жест, направленный на то, чтобы занять пустующее место. Во мне нет былого раздражения, нет желания, которое она так отчаянно пытается вызвать. Только пустота. Огромная, холодная пустота. Зарина – это плохая копия оригинала. Красивая, дорогая оболочка, в которой нет и грамма той искры Заиры, что когда-то держала меня в плену.

– Я не злюсь, – выдыхаю и, прикрыв глаза, разминаю шею. – Забудь. Иди спать, Зарина.

Она кивает, но остается на месте. Долго молчит, закусив губу и глядя на меня так, будто ждет приглашения остаться. Секунды растягиваются, становясь невыносимыми.

– Это все? – задаю вопрос, сдерживая раздражение.

Зарина натянуто улыбается. Она делает еще шаг ближе, так что я чувствую жар ее тела и этот удушливый аромат духов.

– Я просто… не хочу спать. Мне кажется, стены в моей комнате давят на меня. Здесь так тихо, Дамир. Слишком тихо. Может, посмотрим фильм? Как раньше. Помнишь, как мы сидели втроем на этом диване? Или просто посидим в тишине. Тебе ведь тоже этого не хватает.

«Раньше». Это слово ложится совсем не туда, куда она метила. Оно бьет под дых, напоминая о пустоте на другой половине моей кровати, о холодном шелке подушек, которые больше не хранят запаха волос Заиры. Зарина пытается использовать мою боль как связующее звено, и это вызывает у меня приступ ярости, который я с трудом подавляю.

– У меня много работы, – отчеканиваю, поворачиваясь к ней спиной. – Завтра тяжелый день.

– Тогда я могу просто посидеть у тебя на диване, пока ты работаешь, – шепчет она.

Кажется, словно ее голос срывается от плохо скрываемого отчаяния. Протянув руку, она касается моего предплечья.

– Тебе ведь сейчас невыносимо тяжело, я же вижу. Ты все несешь на своих плечах один, весь этот груз, всю эту ответственность… Тебе нужен кто-то рядом, Дамир. Кто-то, кто понимает твою боль так же, как я. Тебе не обязательно быть одному в этой темноте. Мы ведь семья.

Вот это и злит меня больше всего. Эта наглая попытка завладеть моим одиночеством. Эта попытка превратить мою скорбь в удобный повод для сближения. Она думает, что я настолько слаб, что брошусь в ее объятия только потому, что мне больно? Она совсем не знает меня.

– Зарина, – сделав несколько тяжелых шагов к двери, распахиваю ее настежь. – Иди к себе. Сейчас же.

Свежий воздух из коридора врывается в комнату, разбавляя ее духи. Она застывает на месте, лицо на мгновение искажается от обиды, а уголки губ подрагивают.

– Ты выгоняешь меня? После всего, что я делаю для твоей дочери? После того, как я бросила все, чтобы быть здесь?

– Я прошу тебя уйти, – произношу ледяным тоном. – Не заставляй меня повторять.

Зарина смотрит на меня еще несколько секунд. В ее глазах мелькает что-то похожее на ненависть, смешанную с одержимостью. Она надеется, что я сорвусь и проявлю слабость, передумаю, позову обратно. В конце концов она резко вздергивает подбородок и выходит.

Закрыв дверь, поворачиваю замок и прижимаюсь лбом к холодному дереву. Прикрываю глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мне не стыдно перед ней. Мне противно от самого себя. Противно за то, что на ничтожную долю секунды, когда ее руки коснулись меня, я действительно позволил себе надеяться на чудо. За то, что я все еще такой уязвимый.

Оттолкнувшись от двери, я на ходу сбрасываю рубашку с брюками, которые теперь кажутся пропитанным чужими удушающими духами. Быстро переодевшись, ложусь, положив на лицо руку, согнутую в локте. Сон не идет. Я долго лежу в темноте, слушая, как за окном ледяной ветер бьется в стекло, напоминая о пустоте, которую невозможно ничем заполнить.

Утро начинается с привычного ощущения свинцовой тяжести в груди, будто за ночь кто-то залил мне в легкие расплавленный металл. Проверяю почту, просматриваю бесконечные чертежи, которые сегодня кажутся лишь бессмысленными линиями. Глянув на наручные часы, понимаю, что опаздываю к завтраку. Выхожу в коридор и тут же замираю.

Снизу доносятся звуки, которые совершенно не вписываются в строгую архитектуру этого дома. Детский смех. Легкий, звенящий, почти невесомый. Этот звук не ранит физически, но он будто вскрывает старую, наспех зашитую рану, заставляя ее кровоточить заново.

Я медленно спускаюсь по широкой лестнице, стараясь ступать бесшумно. Инесса идет по холлу рядом с Руфиной. Дочка что-то увлеченно лепечет на своем непонятном языке, размахивая той самой вязаной куклой. Наклонившись к ней, Инесса говорит ей что-то в ответ воркующим голосом и смеется.

Это смех живого человека. Искренний. Я невольно замедляю шаг, наблюдая за ними. Картина выглядит пугающе правильной. И именно эта «правильность» вызывает во мне какой-то яростный протест. Эта женщина входит в наш мир слишком легко. Она раздвигает границы, которые я устанавливал месяцами. Она нарушает все мои неписаные законы траура, просто существуя рядом с моей дочерью.

Зарина появляется из кухни ровно в тот момент, когда я достигаю последней ступени. Ее лицо – маска безупречности. Она тут же подходит ко мне, вторгаясь в мое пространство, и обнимает резко и демонстративно. Я чувствую ее взгляд, направленный на Инессу. Кажется, словно метит территорию.

– Дамир, доброе утро, – щебечет Зарина, не отпуская меня. – Довези меня сегодня домой, пожалуйста. Моя машина все еще в сервисе, а я совершенно не в духе, чтобы ехать в такси одна. После вчерашнего мне нужно сменить обстановку.

Перевожу взгляд на Инессу. Она делает вид, что полностью поглощена Руфиной, но я замечаю, как ее пальцы на секунду крепче сжимают ладошку дочери. Она замирает, плечи напрягаются. Это мгновенное замешательство выдает ее полностью. Она чувствует это электричество в воздухе так же остро, как и я. Она далеко не глупая и прекрасно понимает, что здесь происходит.

– Хорошо, – отвечаю Зарине, высвобождаясь из ее хватки.

Я согласился не из желания угодить, а просто из банальной усталости. Мне легче довезти ее, чем выслушивать новую порцию манипуляций и намеков.

Быстро позавтракав в гнетущей тишине, встаю из-за стола. Зарина пытается поймать мой взгляд и начать разговор, но я обрываю ее сухим «я опаздываю», не давая ни единого шанса заполнить паузу.

В машине она больше не решается со мной разговаривать. Высадив ее у дома, наконец-то остаюсь в относительной тишине своего автомобиля. Дорога до офиса проходит под звуки шуршащих по обледенелому асфальту шин и тяжелых мыслей, которые не может заглушить даже радио.

В кабинете меня ждет ведущий дизайнер, разложивший на столе образцы материалов для нового жилого комплекса – холодный гранит и матовое стекло.

– Дамир Ахмедович, заказчик просит добавить живой акцент, – говорит он, выкладывая в центр лоскут насыщенного горчично-желтого цвета.

Этот оттенок бьет в глаза, бесцеремонно вторгаясь в мою безупречную монохромную палитру. На фоне серого питерского неба за окном и ледяных узоров он кажется неуместным, точно таким же ярким, живым пятном, каким Инесса стала для моего дома. Я смотрю на этот лоскут и вместо текстуры ткани кожей чувствую то самое «электричество», от которого так пытался убежать утром.

***

Вечером возвращаюсь раньше обычного. Ожидаю, что дом встретит меня привычной тишиной и строгим порядком, но стоит мне открыть тяжелую входную дверь, как я понимаю – тишины больше нет. Она разбита вдребезги.

Заливистый детский хохот доносится из гостиной. Сняв пальто, прохожу вглубь. Руфина сидит на горшке, прямо посреди ковра, окруженная беспорядком из разбросанных игрушек. Она хлопает в ладоши, ее маленькое личико буквально светится восторгом. Инесса сидит перед ней на корточках. Ее волосы выбились из косы, несколько прядей прилипли к вискам, а на губах играет такая мягкая и теплая улыбка, что у меня перехватывает дыхание.

– Смотри, получилось! – тихо говорит она, указывая на горшок. – Ты большая умница. Ты все можешь. Я же говорила тебе.

Руфина смеется еще громче, запрокидывая голову. Этот звук отдается где-то глубоко у меня в солнечном сплетении, вызывая странную, пугающую вибрацию. Мне неожиданно нравится этот шум. Нравится видеть дочь такой живой. Не куклой в красивом платье, а ребенком. И это осознание пугает меня до дрожи в костях. Это значит, что я меняюсь. Это значит, что я позволяю этой женщине влиять на нас.

Она просто няня.

Приказываю себе, сжимая челюсти до боли.

Просто персонал. У тебя была семья. У тебя была жена. Заира была другой. Она была идеальной. Она знала, как все должно быть в этом доме. Она никогда бы не допустила такого беспорядка.

Я повторяю эти слова как мантру, как заклинание против того тепла, которое пытается просочиться сквозь мои доспехи. Но образ Заиры в моей голове начинает бледнеть. Он кажется плоским и безжизненным рядом с этой яркой пульсирующей жизнью, которую принесла в этот дом Инесса. И я ненавижу ее за это. Ненавижу за то, что она заставляет меня сравнивать.

***

Позже, когда в доме наконец становится совсем тихо, я выхожу из кабинета. В висках стучит от бесконечных расчетов, правок в чертежах и сухих технических регламентов. Но больше всего давит эта тишина. Она внезапно стала казаться мне фальшивой, словно картонный макет, который вот-вот сложится от малейшего дуновения ветра.

Шагая по темному коридору, собираюсь спуститься на кухню за водой. Голова гудит. Внезапно дверь детской тихо приоткрывается. Инесса выходит в полумрак, аккуратно прикрывая за собой и стараясь не шуметь.

На ней пижама: футболка и штаны неожиданного нежно-розового цвета. В строгом интерьере моего дома этот наряд выглядит почти вызывающе, как тот самый яркий лоскут ткани в офисе. Она босиком, ее пшеничные волосы распущены и светлыми волнами ниспадают на плечи. В слабом свете луны, проникающем сквозь панорамное окно, ее кожа кажется фарфоровой, а волосы отливают мягким золотом.

Мы сталкиваемся почти вплотную. Инесса вздрагивает, приглушенно охнув, и инстинктивно прижимает ладонь к груди, там, где под тонкой тканью бешено бьется сердце.

– Дамир… – выдыхает она.

Этот звук, произнесенный моим именем, пронзает меня насквозь, как высоковольтный разряд. Делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, почти прижимая ее к двери.

Воздух между нами мгновенно наэлектризовывается. Я чувствую аромат Инессы – мята, чистое тело и что-то еще, едва уловимое и теплое. Этот запах манит меня, обещая покой, которого я не заслужил и который так долго себе запрещал.

– Почему ты не спишь? – голос звучит низко, с такой хрипотцой, что я сам его едва узнаю.

– Руфина ворочалась и что-то бормотала. Я проверяла, все ли в порядке.

Сглотнув, Инесса опускает взгляд. Перехватываю ее подбородок пальцами, заставляя смотреть на себя. Ее кожа под моими пальцами кажется обжигающей.

Вижу, как ее зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку, превращая глаза в два глубоких омута. Замечаю, как поднимается ее грудь от резкого вдоха. Боится? Возможно. Но Инесса не уходит. Она не отталкивает меня. Между нами вибрирует что-то первобытное, опасное, темное. То, что я так долго и успешно выжигал в себе каленым железом.

Я медленно сокращаю расстояние, пока кончик моего носа не касается виска Инессы и веду им вниз. Слышу, как рвано бьется ее сердце, словно пойманная птица. Мои пальцы на подбородке горят, а по телу прокатывается волна такого мощного, неконтролируемого желания, что на мгновение в глазах темнеет. Хочется сорвать эту пижаму, прижать ее к себе, почувствовать ее жизнь всей кожей.

– Ты хоть понимаешь, насколько опасно так на меня смотреть? – шепчу ей в самые губы, почти касаясь их своими. – Ты входишь в мой дом, ты меняешь мои правила, ты заставляешь мою дочь смеяться, когда она должна молчать. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной, Инесса?

Она судорожно выдыхает, и этот горячий выдох опаляет мою кожу, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. Ее рука, дрожа, нерешительно поднимается и ложится мне на грудь, прямо над сердцем. Но она не пытается оттолкнуть, словно замерла в ожидании неизбежного. Наблюдаю, как она неосознанно облизывает пересохшие губы, и в этот момент внутри меня что-то окончательно рушится.

Наклоняюсь еще ближе, что между нашими губами остается несколько миллиметров. Одно движение, и я уничтожу все: память о Заире, свои принципы, ее покой, этот чертов порядок. Я уже чувствую вкус ее кожи и почти срываюсь в эту бездну…

Но в последний момент замираю. Идеальный и осуждающий образ Заиры вспыхивает в моем сознании яркой вспышкой боли. Я чувствую себя предателем. Я чувствую на себе ее мертвый взгляд.

Резко отстраняюсь, разрывая контакт так грубо, будто меня ударило током в несколько тысяч вольт. Инесса покачивается, лишившись опоры, и судорожно вдыхает. Ее взгляд затуманен, а она выглядит растерянной.

– Иди к себе, Инесса, – отрезаю ледяным тоном. – Завтра в девять утра я жду подробный отчет по режиму Руфины. Не опаздывай. И приведи в порядок гостиную.

Разворачиваюсь и ухожу в темноту коридора, не оборачиваясь. Сердце колотится о ребра, как бешеное. Кулаки сжаты до боли, кости ноют от напряжения. Чувствую себя так, будто только что проиграл самую важную битву в своей жизни. Битву с самим собой.

И самое страшное, что я знаю – я хочу вернуться. Хочу снова почувствовать запах Инессы. Хочу закончить то, что начал. И это осознание – мой личный ад.