Огонь зовущий

© Блынская Е. Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

– Свободы сеятель пустынный, я вышел рано, до звезды…

Человек перехватил покрепче ручку косы-литовки, глянул удовлетворенно на ее загнутый, поблескивающий в темноте зуб и вступил в мак.

В эту ночь мак благоухал, словно чувствовал свою погибель и не мог надышаться, напоследок вобрать в свои кожистые листочки, спеленатые бутоны и молочайные стебли вяжущий дух июньского разнотравья. Еще немного – и вповалку ляжет.

– Эх… – вздохнул человек. – Жалко тебя уничтожать! Но тогда что? Тогда наделаешь дел, цветяга сонный…

Терпко и горько, дрожа росой на жирных листьях с млечным налетом, облепленный мириадами луговых улиток, мак содрогнулся, качнул закрытыми бутонами, в глубине которых зрели горькие семена. Поле дрогнуло, заволновалось: а не вырваться ли маку, не взлететь ли ввысь? Но нет. Тот, что других заставляет летать и отчебучивать всякое, сам растение мирное. Не он травит-убивает. Опять же люди виноваты.

Через полтора месяца здесь уже будут потрескивать на ветру головки, полные зернышек. Облетят эти белые, розовато-кварцевые цветы, в общем поле которых вспыхивают то там, то тут темно-красные пиропы, будто кровью брызнули живой.

Нет, человек этот не посмеет тронуть красоту при свете дня. Не выдержит, остановится.

Привыкнув к холоду росы, босоногий, он смотрит на бледное поле. Да что там того поля… Махнуть – и нет его. Ну гектар, чуть больше…

До рассвета успеет.

– Нет правды на земле. Но нет ее и выше? – спросил человек то ли у земли, то ли у молчаливых небес, докончив первую полосу и утирая лицо рубашкой.

На востоке, далеко-далеко, бледнели разомкнутые еще невидимым солнцем облака. Это свет пробивался через слои горных полей, чтобы осветить дела людские.

Шелестя, мак тяжело валился, бледнея и источая густое, почти животное дыхание, словно он не трава, а многоногий мокрый зверь, сам пришедший принять казнь от человека.

Глава 2

…Летняя духота тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года ознаменовалась горением торфяных месторождений. Весь город был в дыму. Он проникал в окна и заставлял даже на улицу выходить пригнувшись. Там уже накрывало пластом душного угара и не дышалось без кашля.

Тем не менее люди вынуждены были вести обычный образ жизни. Ходить на работу на обогатительный комбинат, толкаться в овощном магазине в очереди за картошкой, которая через демоническую гулкую трубу сыпалась в деревянный куб, учиться на курсах профориентации и выписываться из роддома.

У роддома стояла новенькая оранжевая машина «Жигули», в которой сидел и не выходил молодой, но уже тучный человек. Он буквально на днях защитил диплом в Горном университете и теперь еще не верил в то, что его ждут на новой прекрасной работе в далеком Нерюнгри.

Из распахнутых дверей роддома вышли трое. Пожилая женщина с квадратным лицом, медсестра в высоком белом колпаке и красноглазая молодая мать. На руках у нее крепко стояло свернутое умелыми руками синее одеяло с начинкой; полупрозрачные синие ленты, которыми оно было перетянуто, однозначно указывали на пол младенца.

– Ну? И где твой-то? – спросила медсестра, кажется, ожидая другой встречи.

– Да вон его машина! – сказала пожилая женщина. – Он она! А деж Сереня? Сереня! Э! Где ты!

Из-за машины вышел тучный молодой человек с недовольным, блестящим от пота лицом. Руки он сунул в карманы по-студенчески коротких, но недешевых вельветовых брюк. Это и был Сереня. Не вынимая рук из карманов, он подошел к ступеням и поставил правую ногу на нижний край.

– Поехали. Только быстро.

Молодая мать с ребенком оторвались от разочарованной медсестры, за ними поспешила бабка.

– Даже цветы не подарил! Жмотяра! – выругалась медсестра. – Есть же козлы, а? Эх, девки! Кому вы рожаете!

Молодая мать и пожилая женщина сидели на заднем сиденье молча. Тучный Сереня рулил и пыхтел, подкидывая их на неровной дороге.

– Не шибко ты! – бормотала пожилая женщина, вцепившись в подголовник. – Не навоз везешь! Тут сын у тебя!

– Неее! – проблеял в ответ недовольный Сереня. – Какая там! Сын! На что он мне сейчас? Завела и возись! Отвезу вас в ваш дом общественного призрения, выходите!

– Ага! Ага! Выходим! – вдруг тоненько запричитала мать над ребенком. – Все помогут! Отучим и вырастим! Ты только деньги нам шли, урод проклятый! У меня все, все государственное! И ребеночек будет наш общий!

– Вот и я о том же, – успокоительно ответил водитель. – Про деньги не беспокойся. Отгребу. Но про мальчишку… Пока не нужен он мне.

– Да ты что, касатик! – разразилась руганью женщина с квадратным лицом. – Что ж ты порешь! Что порешь! Да он вырастет, помощником твоим станет! Он твоя кровь! Ну! Дурак же ты, Сереня!

– И пусть растет. Я разве против? Только отстаньте от меня! Я буду делать свои дела! А вы тут вошгайтесь с мальчишкой! Меня на работу зовут! Там месторождения, рук не хватает! А вы тут со своим ребенком!

– Ах ты, гад ты проклятый! Меня обещал забрать! – взвизгнула молодая мать и затрясла белокурыми волосами. – Как теперь верить-то! Кому! Ну, зараза ты!

– А, ну ты сама виновата! – отбрехивался Сереня, покраснев. – Кто тебя тянул его рожать! Ну, кто! Чего вы, бабы, дуры, что ли, совсем? Куда я тебя возьму-то! Я сам там не устроился, а ты мне еще на хвост садишься!

– А у папы что, у твоего, нет возможности нам помочь?! – перебила его молодая мать.

– При чем тут папа! Папа заболел! Я и за папой, и за мамой шизанутой своей ухаживаю! Что, не знаешь? Баб! Скажи ей хоть ты! Заполошной этой!

– Вынянчим! Ничего! – ответила квадратнолицая. – Своего не бросим! Только ты, Сереня, обеспечь нам покой и вливания, как там говорят по телевизеру-то… А то я тебя прокляну и устрою тебе этот самый апартеид.

В салоне повисла тишина, прерываемая только сопением матери над ребенком. Тот, утопленный в кружеве, глядел вокруг и не мог понять, для чего его пустили на свет. А машина, неловко маневрируя по кривой дороге, уже ехала по белому песку просеки меж столетних сосен к желтому дому с высоким куполом, бывшей резиденции графа Панина, а ныне «богадельне»…

Глава 3

От вокзала Марья добиралась в коляске мотоцикла «Урал» местного участкового Николая Бушина. Сам участковый, как мог, старался понравиться гостье, а потому шарашил с такой скоростью, что бедная московская фольклористка чуть богу душу не отдала. Перелетая с ухаба в выбоину, Марья каждый раз приземлялась в коляске на свою несчастную тощенькую пятую точку и под конец извилистой дороги, уже потянувшейся мягко по белому песку соснового леса, хотела попроситься слезть и идти пешком. Пусть рюкзак отяжелял плечи, пусть ее красные глаза смежались после ночи, проведенной без сна в поезде под спор антиглобалиста и антисемита. Лучше пешком, чем в люльке «Урала»!

– Не, народа много обычно только летом. Туристы сплавляются, паломники приезжают в монастырь. Местных мало. Летом бухают-бухают, бухают-бухают… А потом дохнут-на. Зимой до кладбища не донести: почитай, метров двести тащить на гору по снегу. На кой так делать? Все бегают, пособляют че-то, да толку нет. А там еще могилу рой, землю шкрябай…

Участковый сам был не из деревенских – из городских. Он не очень любил ездить в Опашку. Там осталось-то три живые души, и никто просто физически не мог никого убить, обокрасть или снасильничать. Река Пиня осторожно обтекала опустевшее селение, а на другой ее стороне размещался мужской монастырь, светилась из-за великой стены голова Свято-Успенской деревянной церковки и громоздились пристроенные к ней со старого времени каменные склады. В некоторых местах стену монастыря с высыпавшимися кусками песчаника заделали новым белым кирпичом, вживленным несуразными заплатами в древнюю кладку. Там – да, народ жил. Построили недавно и трапезную, и келейки для паломников. Весело трезвонила недавно оштукатуренная колоколенка. Насельники всякие были, но смирные. А в Опашке остались только бабка Палладия, ее тетка Серафима Пятницкая ста трех лет да немая девица Марионилла.

Вот как только приехала сюда Марионилла, начали происходить странные вещи. Их нельзя было объяснить с бухты-барахты. Надобно было думать и ворочать мозгами, чего тут никто особо делать не умел. Да что там! Где у нас сейчас мозгами-то ворочают! Все больше капиталами да локтями…

Бабка Палладия пребывала в абсолютном разуме, и к ней рекой текли любители фольклора и всяких старинных побасенок. Марионилла не могла говорить. По крайней мере, никто здесь не слыхал ее голоса. Старуха Серафима вела чудный образ жизни: ела только хлеб и пила только воду, на летние и осенние месяцы уходила «в странное» по окрестным деревням и возвращалась зимовать, принося страшные вести про неправедное госустройство, коррупцию и распущенность, называя все это мракобесием, мздоимством и содомией. Насельники монастыря про это улыбались и серьезно помалкивали, но бабка Палладия таких слов и определений не знала. На речи Серафимы только морщилась и ругалась.

– Бабка! Ты уже совсем из ума выжила! – бурчала Палладия. – Тебе бы в дом старичков пора, чтобы там тебя обихаживали да с ложки манкой откармливали!

– Сама туда иди! – отвечала Серафима. – Я еще тут по своему двору потопаю! Пока ноги ходют.

Палладия вообще была неграмотная, потому что ленивая. Все на сказках выезжала.

Когда-то, после революции, сюда, в Опашку и на берег Пини, пригнали молодежь разрабатывать русло реки, добывать строительный песок и глину. В конце концов разрыли его насмерть, распустив Пиню на несколько озер. К счастью, после войны разработка сама замулилась, и река потихоньку вернулась в старое русло, но обмелела.

Потом налетели колхозники. Сажали на бедных полях всякие сурепки да рапсы для животноводческого комплекса. После войны из всей деревни осталось двенадцать домов: из семидесяти мужиков с фронта пришли четверо, и долго не возвращалась Опашка к жизни. Ну, и после того, как на круглой площади раскатали церковь и так бросили бревна, думая построить клуб, стала из села деревней.

Наконец, в начале девяностых приехали иеговисты, скупили избы у сельсовета, сидящего в соседнем, относительно еще «многолюдном» селе Хам-озере, развели хозяйство, стали домовничать. Палладия думала тоже в ихнюю веру перекинуться – больно красивые книжицы разносили, в которых все так славно, благообразно прописано, а главное – понятно, не то что в Библии. Серафима ее побила палкой, и Палладия передумала.

Теперь Палладия почти перестала ходить со двора, ее мучил целый букет диковинных болезней, половину из которых она придумала для особенной к себе жалости. Внук прислал ей в помощь девицу Мариониллу. Хорошо, что немую: хоть не говорила поперек и не лезла с другими разговорами.

Вот, совсем недавно, сюда, на холмы и луга, пришли незнакомые люди в строгих цивильных костюмах, и с ними охранники. Что-то они тут ходили, смотрели, изыскивали…

– Принесло их, церноризцев да мракобесов! – ругалась тогда Серафима.

Одним из них, впрочем, был внук бабки Палладии, занимающий руководящую должность в крупной компании. Он зашел к бабушке с подарками, приволок плазму-телевизор, подключил для Мариониллы на чердаке усилитель сигнала для домашнего интернета, оставил еды и средств для мытья посуды, на что Палладия досадовала, а Марионилла радовалась, как дитя. Но потом подуспокоилась, когда оказалось, что интернет брал только в туалете, где можно было просиживать часами или как минимум стоять рядом с ним.

Марья Андреевна Чулымова, собиратель фольклора и преподаватель оного в Институте истории искусств, насчет местных дел и преданий заранее не интересовалась, поэтому ехала чистосердечно собрать не собранное другими и узнать прежде неизвестное.

– Приехали! – радостно рявкнул участковый и резко затормозил, так что Марья ударилась грудью о край люльки.

Марья закашлялась, выбросила рюкзак и сумку с провизией на траву и вылезла. Перед ней в ряд стояли с десяток рубленых изб, четко вырисовывавшихся на яркой лазури неба.

Марья поблагодарила участкового.

– Коли дождя не будет, в воскресенье приеду, проведу вас по окрестностям. Покажу, что к чему… Магазин через речку.

– А как до него добраться?

– По кладям.

И Бушин, так и не спустившись на землю с железного коня, развернулся, оставив след на траве.

Марью уже ждали. Участковый заранее присылал из Хам-озера мальчишку-почтальона предупредить старух, что к ним приедет пожить собиратель.

Марионилла обрадовалась больше всех. Она улыбалась красивыми белыми зубами и стучала в ладоши.

– Цего, цего ты радуесся? – спросила Серафима беззубым ртом. – Цай, не паренок приедет, а снова баба, да ишо пытать будет день и ноць. Сказуй да сказуй ей про то, про се… Про все уж сказано, а им все мало. Куды только складыват тую сказку!

Царя Серафима уже не застала, но хорошо помнила детские годы и свою бабку, жившую при пяти «анператорах», четверых из которых она, судя по рассказам, знала лично. Нет, конечно, не могла знать, но ее разговоры глубоко врезались в память Серафимы.

Марья вошла на широкий двор с собственным колодцем, огляделась и подивилась, что все закоулки заросли травой. Три бешеные курицы сорвались и побежали, клохча, в сарай с оторванной серой дверью, движимой сквозняком.

– М-да… Молочка тут не промыслишь, – вздохнула Марья и увидела Мариониллу, вышедшую ей навстречу из сеней.

Девушка махала рукой и мычала, подзывая к себе.

– Иду, иду! Доброго вам утречка.

Ухнув, Марья взвалила рюкзак на плечо и двинулась в дом.

Только в прошлом году, в сорок лет, Марья стала понимать, что теряет силу. Медленно, словно по капле, выходит сила из прежде скорого, оборотливого тела. И ноги уже не такие быстрые, и руки не такие ловкие. Тянет уже больше не к бумагам да книгам, а к мелкому, бисерному труду – создать что-либо теплое, нужное. Научная деятельность давно принесла свои плоды в виде кандидатской, да только жить все равно приходилось в лишениях.

Зарплата была смешная, и Марья работала на трех ставках, пропадая зимой в институте, на кафедре, а летом – на выездах и в командировках. В выходные она, не разгибая спины, трудилась на даче, чтобы потом сэкономить на еде и больше денег потратить на книги.

Семьи у Марьи никогда не было: в шесть лет она осталась сиротой и воспитывалась в детском доме. А там судьба свела ее с руководительницей фольклорной студии, которая и определила ей место в жизни. Это место оказалось и надежным, и певучим, и говорливым. Марья не скучала на работе и всегда спешила из дома в институт. Как большинство детдомовских, она редко болела и не боялась невзгод. Работа на выездах приносила ей невероятную радость.

Марья была маленького роста, чуть скошенная влево, словно ее куда-то всегда тянуло. Легкие рыжие барашковые волосы на голове заплетены в худобедную косицу. Круглые голубые глаза смотрели с вечным близоруким вниманием. Маленький вздернутый нос, круглые, как хохломские ложки, уши, стоящие по обе стороны головы, будто приклеенные, и большие руки делали ее совсем непривлекательной для противоположного пола. Но сколько в ней было стеснительности, скромности, благодушия и нерастраченной нежности, нельзя было передать словами, и она передавала их голосом, пением. Когда Марья заводила на своих институтских «вечорах» старинные заунывные русские песни, все опускали глаза, завидуя удивительному, невесть кем и за что данному ей таланту. Улыбалась она постоянно, натрудив себе улыбкой морщинки у глаз.

Может, за улыбчивость и приняла ее бабка Палладия с радостью, разместила в прирубе – на веранде – за тканой занавеской, которую Марья в первую голову и сфотографировала.

Старуха Серафима только пришла с источника, таща полведра воды. Она давно решила носить воду «по самуе смерть», в день понемногу – себе на питье, и таким образом проверяла состояние своего здоровья. Кружится голова – «крови играют». Млеют ноги – «крови заворачиваются». Но полведра приносила исправно.

Поставили самовар и напекли в поду большой русской печки, давно не мазанной, раскорячившейся на половину комнаты, лепешек из магазинной муки. Марионилла сбегала в погреб за капусткой и грибами, и сели есть и чаевничать.

Марья сразу заметила, что капуста на сто процентов покупная, а грибы из магазинной банки, безудержно проквашенные уксусом.

– А грибы-то? Сами собирали? – с опытом в лице спросила Марья и глянула на закивавшую по-лошадиному Мариониллу.

– Она! Она ходила сама! – чистосердечно ответила Палладия. – Тут за Опашкой растут вот ведь. И это самое… звать ее можно Милкой, а так она Марионилла.

– Ух ты! Красивое имя! – восхитилась Марья, откусывая гриб. – Старинное!

– Да! В какую-то бабку. Да! Если что, то я говорю все, что и другим, – утвердительно произнесла Палладия. – Мне ужо не помнится, кому чего я наболтала, а ты у нас в первый раз. Вот и наболтаю тебе все заново.

– Я запишу на диктофон, – обрадовалась Марья и, порывшись в складках юбки, достала маленькое цифровое устройство. – На него можно часами говорить.

– Во как! – подала голос Серафима с другой стороны стола. – Хде столько словов-то наберешь?

– Они у меня есть – все, как грибочки, по кузовкам сидят. Одна сказка – одни грибочки, друга сказка – други грибочки, – понизила голос бабка Палладия. – И в памяти я ишшо.

За чаем Марья разглядела и Мариониллу. На вид той было лет двадцать-двадцать пять. Самый свежий возраст. Волосы лежали широкой рифленой волной, вроде песчаной дюны в пустыне: видно, на ночь Марионилла заплетала их в косички, а утром расплетала. Вытянутое, без кровинки, лицо, прозрачно-серые, чуть подтянутые к вискам глаза, тонкие губы, тонкая шея и высокий рост – Марионилла была похожа на одну из моделей английских художников-прерафаэлитов. Ей не хватало только синего бархатного платья в пол и ларчика Пандоры на коленях. Вместо платья Марионилла всунулась в самошитый сарафан из штапеля и вязаные вручную чулки с местным орнаментом. На ногах – тапки-чуни из валяных полусапожек с обрезанным верхом.

Старуха Серафима, пергаментно-желтая, с щелью рта и двумя щелями глаз, обросшими бородавками, с выдающимся острым носом и белым пухом волос, выбивающимся из-под платка, носила одежду по «старой моде»: некрашеное, отбеленное только солнцем платье-мешок, доходившее до коричневых голых икр, высушенных и перевитых венами, словно корнями деревьев. Она ходила по дому босой, стуча по половицам окаменевшими ногтями, а на улицу обувала калоши с суконной стелькой. И никогда не снимала с головы плат, подколотый под подбородком невидимой булавкой.

«Да уж, – подумала Марья, – попала я в паноптикум! Тут тебе ни яйца, ни курицы, ни молочка попить…»

– Отчего же молочка нету? – внезапно сказала Серафима, пристально глядя на Марью. – Есть, в мангазин через речку привозют с монастыря. И там по семьдесят рублев за трехлитровку продают.

Марья едва не подпрыгнула на косом табурете.

– Да я и так… А может, и схожу… – Она покраснела лицом, и только тонкая, с палец, полоса вдоль лба осталась бледной.

– Ты не стесняйся, девко. Мы как свои тут. Мы всех примаем, всех любим… – И бабка Палладия широко перекрестилась на угол.

За ней поспешно взмахнула рукой Марионилла, а потом и Серафима, медленно и важно, осенила себя двуперстным знамением.

– А вы… староверы, да? – спросила Марья робко.

– Да уж не щепотники, – гулко сказала Серафима скрипучим голосом.

Марья даже обрадовалась этому.

– Щепотники у нас на той стороне рецки, в монастыре сидят, – добавила Палладия.

Марья достала из рюкзака свою тетрадку и, не распаковавшись еще до конца, устроилась записывать.

Некоторое время они провели за столом в разговорах. Сперва говорила только Палладия: рассказывала про историю Опашки, про всяких пришлых и свойских, про местные обряды – словом, то, чего Марья за свою жизнь наслушалась уже выше маковки. Палладия была отменной рассказчицей. Никаких там «гм», «мня», «ото», «как бы вот» и прочих словесных паразитов не проскакивало в ее хорошо сложенной, грамотно организованной, сдержанной браздами умеренности речи. Старуха, видно, уже наловчилась говорить как по писаному. За полтора часа она пересказала с полсотни историй, сказок, быличек и присказок, которые Марья уже несчетное число раз слышала из самых разных уст и во всевозможнейших вариациях. Но Марье все равно было интересно, и она, низко склонившись над школьной сорокавосьмистраничной «толстушкой», записывала и вручную, и на диктофон, ныряя в речь Палладии с редкими вопросами.

– А ты кажи, кажи про змия! – подала голос Серафима, прихлебывая простывший кипяток из блюдца.

– Да посля.

– Да ты кажи чичас.

– Да что там говорить-то? Летат и летат.

– Кто летает? – спросила Марья.

Вдруг Марионилла, сидевшая с носком и спицами у окна, подскочила и стала, мыча и перебирая руками в воздухе, делать какие-то знаки, странные и очень агрессивные.

– Что? Чего ты махаешь? – строго спросила Палладия.

Марионилла продолжала выписывать руками круги и спирали.

– Она, наверное, не хочет, чтобы вы про змея говорили. Может, боится? – спросила Марья, искоса глянув на бешено жестикулирующую Мариониллу, которую мычание и непонятный страх в один миг сделали некрасивой.

– Да вот прилетат к ней и к бабке Палладии змий, а хвост у змия огненный, а голова горячая – то целовецкая, то звериная. И особо-то Марионилла ждет тоего змия огнеярого. Как ждет, так он и прилетат, – быстро сказала Серафима и обнажила единственный, коричневый, замшелый верхний клык, которым она ловко разделывалась с хлебной коркой, перекусывая ее надвое, перед тем как макнуть в чашку с пустым кипятком.

Марионилла, глухо простонав что-то ругательное, кинулась вон из избы. С половиц поднялась пыль, заигравшая в солнечном пространстве горницы как мелкий дробленый хрусталь.

Все это время Палладия сидела, сложив руки на квадратном животе, и теребила фартушек-завеску, прикрывающий просторную и длинную коричневую парусиновую юбку и часть груди.

– А еще и не то у нас быват, – зыркнула Палладия на Серафиму. – Что ж, все казать разиве?

Марье стало неудобно участвовать в этом странном объяснении, и она, извинившись, пошла на веранду – в свежепристроенное помещение с большими окнами, где для приезжих была поставлена кровать со стальными шарами-навершиями и стол, покрытый относительно новой клеенкой. Еще здесь имелась вешалка для одежды и два стула, на одном из которых можно было сидеть, а на другом складывать вещи. Прикрыв дверь, Марья задернула белые вышитые занавески на окнах, из которых открывался вид на огромный луг, укатывающийся далеко-далеко, до самого берега Пини.

Солнце пронизало шторы и сделало стены на веранде теплыми и желтыми, а саму Марью – на лицо нежной и гладкой.

«Как хорошо-то, а! Если все пойдет по-заданному, побуду здесь пару неделек. Скоро и купаться можно будет, ну или хотя бы ноги мочить… Вот только что за змеи тут летают? Не будет же ко мне прилетать: вроде я не вдова и не монашка…» Марья улыбнулась.

Сказка про змея, которую рассказывали везде, Марье уже поднадоела. Сюжет оставался один, но в каждой деревне обрастал своими подробностями. Где-то змей был хорошим, где-то злым. Кто-то им утешался, а кто-то падал и помирал. В общем, неоднозначный товарищ, сложно с ним. Интересно, какая тут версия? Может, что-то оригинальное будет, а может, даже всплывет под шумок неизвестный апокриф… Ну, это уж если очень повезет.

Марья выпросталась из длинных одежд и сменила одну юбку на другую, предпочтя все-таки более короткую. Она привыкла прятать свою хромую и кривенькую правую ногу, которая неловко выбрасывалась при ходьбе, словно норовя бежать впереди хозяйки. Из-за этого недостатка Марья даже женихам отказывала по молодости. А потом, когда женихи рассеялись, как пена морская, успокоилась и уже не надеялась, что кто-то изменит ее жизнь, перевернет ее быт. В душе она мечтала о семье, о детях. Когда было особенно горько и тоскливо, принималась пахать за десятерых – и забывалась, постепенно сходила на нет человеческая тоска, просыпался азарт побольше сделать, написать, изработать всю себя, чтобы тоске нечего было грызть…

Марья задумалась, но все же не пропустила тень, что прошла мимо ее окон. Из-за шторки она разглядела Мариониллу: та спешила куда-то по лугу в сторону монастыря, то и дело озираясь на ворота.

«Вот повезло ей! – подумала Марья. – В каком райском месте живет…»

Тут постучали в дверь.

Марья скинула крючок. Зашла старуха Серафима.