- -
- 100%
- +
Не на улице же видеться?!
Они мечтали немало о том, как заживут, когда он кончит курс: но до того времени пройдет чуть не целый год.
Чтобы жениться, студенту надо выйти, хотя на время, а это ему – в его особом положении – совсем некстати. Замужние курсистки, кажется, могут быть; по крайней мере, она о таком запрете что-то не слыхала. Но опять-таки надо ждать.
Да она и не желает его торопить. Когда они обручились, она, при его матери, говорила ему не один раз:
– Знай, Ваня, я ничего обязательного не допускаю. Не смотри на наше обручение как на кабалу. И ты и я – мы люди свободные. Как сердце скажет, так и решим окончательно.
И это ему тогда очень по душе пришлось.
Вчера у них, из-за пьесы, вышел горячий спор.
Это была та самая вещь, которую Заплатин смотрел на днях в театре Каретного ряда. Она о ней читала в газетах и там еще, дома, мечтала пойти, как только приедет в Москву.
Автор – ее любимый.
Ваня, хоть и смотрел уже один раз, добыл два места и высидел весь спектакль.
Она была как в чаду.
В ресторане Ваня стал говорить и про всю пьесу, и особенно про героиню так, что она не могла не возражать.
Ей было неприятно, что он расстраивает то чувство, с каким она ушла из театра, своим разбором.
Спорить вплотную она не стала, тут на людях, в битком набитой зале. Но она так этого не оставит!.. С какой же стати будет она затаивать в себе то, что и пьеса, и – главное – несчастная героиня разбудили в ее душе?
Несчастная, шалая девушка!
На чей взгляд? Отчего же "шалая"?
Что она увлеклась любимым писателем? Ничего тут нет ни дикого, ни постыдного. В жизни все так бывает. Много ли удачных влечений? И в нее влюблен был – тоже неудачно – герой пьесы, молодой декадент.
Его судьба – куда печальнее. И успех не скрасил его душевной жизни. Покончил с собою он, а не она – жалкая, подстреленная птица.
У нее есть другая страсть – сцена, искусство. Она кончит тем, что будет настоящей актрисой. Она выстрадала себе талант и в нем найдет свою высшую отраду.
Разве этого мало? Это – все!
Вот что она хочет развить Ване, как только он придет.
Он пришел в четверть одиннадцатого, как говорил – весь красный от сильного холодного ветра, – и стакан чая был очень кстати.
Сидели они за самоваром добрый час, до одиннадцати с лишком, когда ему надо было идти в университет "делать явку" – в аудитории.
Он первый заговорил о вчерашнем.
– Почему же ты не хочешь оставить меня с моим впечатлением? – спросила она его довольно горячо.
– Я тебе не навязываю, Надя, своих оценок… а только предостерегаю.
– От чего, Ваня?
– От увлечения нездоровыми мотивами.
– Это слишком пахнет прописью.
Надя еще в первый раз так резко говорила с ним.
– От такой жизни пахнет… мертвечиной.
И он впадал в более задорный тон.
Но она не сдавалась и заговорила о героине совершенно так, как думала за несколько минут до его прихода.
– Не согласна я с тем, что она – жалкая психопатка, какой ты ее считаешь, Ваня. Не согласна! Она любила бурно, с самозабвением. А потом нашла себе призвание.
– Дрянной актерки?
– Почем ты знаешь? Она отвратительно играла год, другой; а потом дострадалась до искры Божьей. В этом – все!
Глаза Нади – и без того большие – казались в эту минуту огромными, – и он на нее загляделся.
В первый раз подумал он:
"Какая у нее богатая мимика!"
До сих пор он иначе не думал о ней, как о будущей курсистке.
– Знаешь, Ваня… я от тебя не скрою, – продолжала Надя с таким же оживленным лицом, – была такая минута… когда она пришла проститься с несчастным самоубийцей и говорить о сцене, об игре, о том, как она может себя чувствовать перед рампой, – я слилась точно с ней… в одно существо.
– Вот как!
Возглас Заплатина был как бы испуганный.
– Это тебе не нравится?
– Почему же?
– Потому что ты… как бы сказать, Ваня… не сердись, милый… очень уж… вот, слово не дается… по одной доске идешь.
– Прямолинейный – хотела ты сказать?
– Да… ты не обижайся, Ваня! Господи! Будь у меня хоть маленький талант… только настоящий… Что может быть лучше сцены?
– Весьма многое!
– Ах, полно! Где же – скажи ты мне, пожалуйста, – может женщина так жить, чтобы дух захватывало? Выше не может быть наслаждения: увлекать публику. И самой забывать все, превращаться в то лицо, которое создаешь!
Надя с детства отличалась тем, что очень складно говорила, с отчетливой дикцией, контральтовым голосом. Заплатин давно соглашался, что она "речистее" его.
– Полно, так ли, Надя? – остановил он ее. – Этот мир – ужасный. Весь – из фальши и непомерного тщеславия.
– Не знаю, милый! Может, оно и так; но только искусство – и всего больше сцена – в состоянии так владеть тобою.
– Это еще не высшая задача.
– Ах, полно! Ты все про задачи. Ну, разберем это и с другой стороны. Ты сочувствуешь свободному труду женщины… чтобы она была вполне самостоятельна?
– Еще бы!
– Ну, и ответь мне: в какой карьере она может достичь того, чего достигает на сцене. А? В какой? Ни в какой! Ни медичкой, ни учительницей, ни писательницей она на первом плане не будет.
– Кто это сказал?
– Да оно так, Ваня. Мужчины везде стоят выше. Что же против этого спорить? Возьми ты литературу… за границей и у нас… за сто лет. Ну, две-три женщины, много пять – и обчелся, чтобы занимала в свое время первое место. А на сцене?.. Они царят!
– Положим.
Заплатин соглашался; но ему становилось почему-то жутко от того – в какую сторону шли мысли и мечты его невесты.
– Даже и не в главных ролях… Вчера та, что Машу играла… Тебя самого как она растрогала, а ты видал во второй раз.
– Чудесная натура!
– Ну, хорошо… А такая натура – вообрази ее учительницей или медичкой, что ли… Она просто будет нервная госпожа, каких сотни… Да что говорить!..
Надя поднялась и стала ходить по комнате.
Заплатин следил за ней глазами. Ее стройная фигура колыхалась в длинном пальто, которое она надела сверх юбки. Голову она немного откинула назад и правой рукой поводила в воздухе.
Он любовался ею.
– Где же быть, в другой работе – коли уже говорить только о работе, о профессии – Дузе, или Ермоловой, или другой какой артисткой, в те года, когда она владеет публикой? Ты скажешь – это все тщеславие, погоня за славой? Ну, прекрасно. Возьми трудовую сторону. Первая артистка на театре получает больше мужчины.
– Потому что у нее туалеты.
– Положим. Но если б и с даровым гардеробом – она получала бы больше… везде. Тут, Ваня, не в жадности дело, а в том, что ты – не то что на равной ноге с товарищами-мужчинами, а первый между ними – и никто не посмеет это оспаривать!
– Согласен!
– Нет, выше нет дороги! И еще раз скажу: будь у меня хоть не важный, да настоящий талант…
Надя не договорила и присела к самовару.
– Ну, да об этом что же мечтать!
И она стала его расспрашивать об университете, кого видает из старых товарищей, из настоящих своих однокурсников.
– Знаешь что, Ваня, – сказала она ему тут же, – я вижу, что ты точно в чужом университете себя чувствуешь… Так ли это?
– Немножко так, – грустно вымолвил он. – Есть такая оперетка… кажется, "Рип" называется. Так там человек сто лет спал мертвым сном – и вдруг появился среди своих земляков… Не то чтобы совсем, а вроде этого и я испытываю…
– А как рвался!.. Точно в землю обетованную.
– Что же все обо мне… Вот тебе-то надо своего добиться.
– Чует мое сердце, что у меня этот год зря пройдет.
– Не сокрушайся. Если не удастся сразу поступить… все– таки даром зима не пройдет… А там и я – вольный казак.
Он протянул к ней обе руки и влюбленно глядел ей в глаза, желая привлечь к себе.
Надя сначала оглянулась на дверь, потом дала себя обнять.
– Я и здесь точно под надзором, – сказала она полушепотом. – А в общежитие поступлю… тогда еще строже будет.
– Обойдется, милая!
И почему-то им обоим стало грустно. Ни в ней, ни в нем не было того настроения, какое могло бы быть.
Почему-то не болталось о тысяче вещей, точно они боялись коснуться чего-нибудь, на чем не сойдутся; а спорить не хотели.
– Пора мне идти! – сказал он, вставая.
VIIНа курсы Надю не приняли – за недостатком свободных вакансий.
Заплатин ожидал этого; но все-таки сильно огорчился; больше, чем она сама.
– На будущий год примут! Не беда, Ваня! – повторяла она.
Но возвращаться домой сейчас же она не желала.
Да и ему была бы тяжела эта разлука, хотя про себя, раскидывая так и этак, он спрашивал: "Что же она здесь будет делать?"
Насчет "коллективных уроков" она ничего еще не решила; но что-то у нее в голове бродит, до чего она его еще не допускает.
И это начало его полегоньку глодать; но он не считал себя вправе допрашивать ее.
И все на одной и той же неделе случился еще неприятный для него "инцидент".
Надя сразу стала "обожать" театр, где они видели пьесу, из-за которой у них произошел первый крупный спор.
Давали вещь того же автора, написанную в таких же нотах.
Он опять восхищался актрисой, что играла тогда неудачницу, пьющую водку. И тут она неудачница, еще более жалкая; но молодая, трепетная, с несчастной страстной любовью, обреченная прозябать в глуши, работая, как крепостная, на своего фразера, бездарного отставного профессора.
Они оба восторгались этой исполнительницей; вместе и всплакнули в одном месте.
И вот на этом спектакле, в фойе, с ними повстречался Элиодор Пятов.
Он еще издали "воззрился" в Надю, первый подошел, попросил Заплатина представить его.
Нельзя же было не познакомить! Элиодор, сейчас же распустив свой павлиний хвост, пригласил присесть, начал угощать Надю, расспрашивать про ее планы.
Они с ней и в публике на "ты".
Пятов осведомился – не сестра ли она или кузина, и Надя тотчас же объявила, что они – жених и невеста.
– Вот видите, какой Заплатин скрытный! – вскричал Элиодор. – Мы с ним старые товарищи, а он – молчок! Хоть бы какой намек на то, что он у себя там нашел свою судьбу!
И в следующем антракте Элиодор опять поймал их.
Надя нашла его "интересным", совсем не похожим на купчика.
Он узнал, что она мечтала о новых курсах, но вряд ли удастся поступить.
И до тех пор Пятов не отстал от них – они даже опоздали на последний акт, – пока не взял слова с Нади, что она как-нибудь на днях "удостоит" его посещением, вместе с женихом.
– Вот когда Заплатину нужно будет ко мне, насчет работы – и пожаловали бы с ним вместе позавтракать.
И, обращаясь к нему, он добавил:
– Только накануне, голубчик, дайте мне знать.
Заплатину было сильно не по душе, что Надя согласилась, а она, после театра, когда они возвращались на извозчике, стала ему говорить:
– Ты на него слишком уже строго смотришь, Ваня. Он вовсе из себя не корчит хозяина… принципала, как ты называешь. Тон с тобой совсем товарищеский. И такая прекрасная работа. Ее на улице не найдешь.
На другой день она вернулась к знакомству с Элиодором и спросила его:
– А разве ты, Ваня, не мог бы позволить мне взять на себя что-нибудь из твоей работы?.. Переводить отрывки, которые ты отметишь полегче.
– По-английски ты не знаешь.
– Ведь будут выписки и с других языков?
А когда она получила отказ по курсам – Надя опять заговорила о том, – с какой бы охотой она стала ему помогать.
– Пока мы решим, как мне толковее провести зиму – это было бы самой подходящей работой.
Он ничего не возражал. Может, он и сам бы ей предложил попробовать себя в переводах тех отрывков, какие он давал бы ей; но для него точно кол в горле было это знакомство с Элиодором и приглашение его пожаловать к нему "откушать".
Третьего дня она ему напомнила:
– Когда же мы к твоему Элиодору? Неловко так оттягивать.
Он должен был дать ей слово, что напишет ему в тот же день.
Сегодня он весь сам не свой с утра. В двенадцатом часу он должен зайти за Надей и везти ее туда, на Садовую, за Илью Пророка, в хоромы своего однокурсника-принципала.
Надя объявила хозяйке, что остается у нее только до конца месяца. На курсы она не попала, стало быть, нет ей и никакого резона подчиняться разным строгостям этого "полуобщежития" – как она называла эти комнаты.
А тем временем она подыщет себе что-нибудь поблизости.
Ее отец дал ей "carte blanche". Если она и не попадет па курсы – пускай осмотрится и выберет себе, что ей "по душе".
Он нашел Надю в большом туалете. Никогда еще не видал он ее такой нарядной. Видно было, что и своей прической она занималась, как никогда.
– Вот ты как расфрантилась! – не воздержался он.
– А тебе это не нравится? С какой же стати очень прибедниваться? Он все-таки купец. Таким надо показывать, что в их капиталах не нуждаются!
– Но вообще… я не вижу большого смысла во всем этом.
– В чем, Ваня? В моем знакомстве с Пятовым! Ха, ха! Да мы не ревнуем ли?
– Вовсе нет.
Он немного покраснел.
– Ты не знаешь этого народа. Это не что иное, как желание обласкать… в покровительственном духе.
– Вовсе нет! Как тебе не стыдно? Человек узнал, что я – твоя невеста. Ты с ним товарищ… Что же может быть естественнее?
– Но он живет не с матерью, а один, на холостой ноге.
– Так что ж из этого! Ваня, я тебя не узнаю… Ты точно классная дама какая-то… Право! А если б кто из твоих товарищей пригласил нас к себе чайку напиться – разве бы ты стал разбирать: женат он или нет?
– Большая разница – в оттенке.
– Ты опять скажешь: принципал, патрон, хозяин! Но ведь этого же нет. Если хочешь правды – ты с ним гораздо больше держишь себя – знаешь, как у нас говорят – "неглиже с отвагой", чем он. На его месте я бы давно обиделась.
– Это необходимо! Это – моя система. Пойми ты это.
– Понимаю… Но все-таки нет причины, Ваня, ему манкировать.
– Человек сильный в губернии! Ха, ха!
Возглас был с язвой. Он в первый раз поймал себя на этом и, боясь, чтобы не вышло опять неприятного спора, стал торопить Надю ехать.
Дорогой они мало говорили.
И похоже было на то, что они немножко дуются друг на друга.
Когда стали подъезжать к тем местам, где дом Пятова, Заплатнп называл ей разные "урочища": он всегда употреблял этот термин, говоря о разных характерных местностях Москвы.
– Видишь… бельведер-то высится в воздухе? – указывал он ей рукой, когда они выехали на Садовую. – Это и есть палаты Элиодора Кузьмича Пятова.
– Что же! Красиво! И как стоят живописно! Неужели он один занимает такой дом!
– Один… Маменька где-то спасается.
– И ни сестер, ни родственниц?
– Никого.
– Обыкновенно ведь в таких богатых домах живут всякие старушки в задних комнатках.
О купеческих повадках Надя не стеснялась шутить с Заплатиным, как бы не считая его купцом. Да и в их городке на его мать смотрели как на "образованную" и помнили, что она была чиновничья дочь.
Но ее отец и все их знакомые любили пройтись насчет купеческих нравов.
Здесь, в Москве, такие вот "купчики-голубчики", как хоть бы этот самый Элиодор, – совсем другого сорта. Видно, что они давно начинают ставить себя "на линию дворян".
И этот первый визит в "хоромы" Пятова немного волновал Надю.
Когда их извозчичья пролетка въехала в ворота и поднялась к барственному подъезду, – она ощутила стеснение; но не желала ничем выдать себя ни перед женихом, ни перед хозяином дома.
В таких "хоромах" она еще не бывала. В губернском городе самые роскошные дома, куда она попадала, были Дворянское собрание, губернаторский дом и дом самого большого местного богача, где она, в зале, что-то продавала на благотворительном базаре, тотчас по выходе из гимназии.
Ливрейный швейцар почтительно снял с них верхнее платье. Видно было, что ему был уже дан приказ насчет приглашенных к завтраку "особ".
И на верхней площадке лакей в белом галстухе растворил дверь и попросил их в кабинет Элиодора Кузьмича.
Пятов встретил их посредине комнаты и сейчас же подошел к Наде и стал крепко пожимать руку.
Заплатину он кинул товарищески:
– Здравствуйте! И рукопожатие было совсем не такое усиленное.
– Если угодно, приступим к завтраку. Аппетит есть? – спросил он игриво у Нади.
– Не скрываю, Элиодор Кузьмич, – есть.
– Милости прошу.
Он повел их в столовую, предложив руку Наде. Заплатин шел позади.
У закусочного стола хозяин накладывал Наде на тарелочки всякой снеди, начиная со свежей икры, и настаивал, чтобы она отведала хоть "капельку" выписанной из Киева рябиновой настойки.
Заплатину он раза два сказал:
– Кушайте, голубчик, кушайте!
Надя была особенно в ударе, зато ее жених – молчаливее обыкновенного, и она даже раз-другой поглядела на него, как бы желая сказать:
"Полно тебе дуться, Ваня!"
Явилось вино в бутылках, положенных в корзины, на парижский фасон. И опять особые вилки для раков, на этот раз уже не речных, а морских, и даже не омаров, а лангуст.
"Скрозь" подавали и шампанское. Пятов предложил здоровье "дорогой гостьи", а потом и здоровье "обрученных".
Эти любезности не трогали жениха. Он сказал на ту и другую здравицы: "Спасибо, Пятов", и даже не предложил здоровье самого хозяина.
Это сделала Надя, и в такой милой форме, что Пятов покраснел как пион, встал и произнес даже нечто вроде спича.
Вино заиграло и на щеках Нади. Ее большие и длинные глаза с удивительными ресницами заискрились. Она весело болтала и так просто, по-товарищески, точно она давно знает хозяина, как товарища своего жениха.
Заплатин не хотел попасть им в тон и для такого завтрака был слишком хмур.
– Вы знаете, Элиодор Кузьмич, – начала Надя, допивая свой стаканчик шампанского, – я теперь вольный казак!
– В каком смысле, Надежда Петровна? – все так же игриво спросил Пятов.
– На курсы я не попала. Надо ждать до будущего года.
– Будто это такое несчасгье? Заплатин, что вы скажете?
– Неудача большая. Целый год пропадет. Не шутка.
– Ну да, конечно. Но разве Надежда Петровна так уже твердо определила свою жизненную дорогу?
– Элиодор Кузьмич! – остановила Надя Пятова. – Не касайтесь этого пункта! Заплатин и без того сегодня видите какой хмурый. Для него все должны быть: мужчины – студентами, девушки – курсистками. Ха, ха!
И, дотронувшись пальцем до локтя Заплатина, сидевшего справа от нее, она приласкала его взглядом.
– Ваня! Ты не сердись! Виноват хозяин… и его шампанское.
– Позвольте, еще налью!
Пятов протягивал бутылку.
– Нет, не могу… И так я слишком много выпила.
– Сколько я вас понимаю, Надежда Петровна… вы не так уж об этом сокрушаетесь… Да и в самом деле, – что же такое особенно соблазнительное в звании курсистки?
– Какое же другое есть средство получить серьезное образование? – спросил Заплатин.
– Какое? Мы с вами, голубчик, знаем прекрасно, что лекции – только отбывание повинности.
– Как кому!
– На нашем с вами факультете – без сомнения. Ну, рефераты – еще так; а собственно лекции – трата времени… Десять-двадцать книг заменят вполне скучнейшие записки.
– Разве это не так, Ваня? – обратилась Надя к жениху.
– Пожалуй, в известном смысле; но для девушки это совсем не так.
– Может быть, у Надежды Петровны есть какое-нибудь влечение? – продолжал Пятов. – С ее наружностью… голосом…
– И прочее!.. – добавила дурачливо Надя. – Прямо в Дузы или в Ермоловы? Ха, ха!
– А почему же нет? – горячо возразил Пятов.
– Постойте, – остановил его Заплатин. – И тут нужна наука, выучка.
– Кто же говорит, что нет? – вскричал Пятов. – В Москве целых два высших заведения. Курсы… при казенном училище… и в Филармонии.
– Так и туда надо попасть, – с некоторой как бы грустью выговорила Надя.
– В училище – прием труднее. Есть сроки, – продолжал Пятов, поглядывая на них обоих. – Но в Филармонии… Если только Надежда Петровна изъявит желание… в совете у меня несколько приятелей… С вашими данными… вы гимназистка – если не ошибаюсь – с медалью?
– Не ошибаетесь, Элиодор Кузьмич.
– Помилуйте!.. Это – пустое дело. Скажите слово, и я буду особенно счастлив облегчить вам все ходы и формальности.
– Страшно как-то, Элиодор Кузьмич…
Надя исподлобья взглянула на жениха.
Тот сидел с низко опущенной головой и как бы не заметил этого взгляда.
Такой поворот разговора серьезно смущал его.
– Смелым Бог владеет! Право, такая дорога куда превосходнее того, что вам могут дать курсы!
Поднявшись, Элиодор провозгласил:
– За здоровье будущей драматической артистки Надежды Петровны Синицыной!
VIIIЦелых два дня Надя была как в чаду после завтрака у Пятова.
То, что начало носиться перед ней в виде чего-то несбыточного, после представления пьесы, где впервые ее повлекло на сцену, – то являлось теперь как нечто вполне осуществимое.
Серьезных препятствий ведь, в сущности, нет никаких.
Неужели только нежелание Вани?
Но разве у него есть какие-нибудь положительные "права" на нее, на ее волю, на выбор такого личного дела, как жизненное призвание?
Он ревнует! Но это не резон.
Ревнует к своему однокурснику, к этому миллионеру?
Так ведь это "глупости".
Пятову она, быть может, и очень нравится; но мало ли кому она нравилась и еще будет нравиться при ее "данных", как любит выражаться Элиодор?
Нельзя же сейчас смотреть на девушку – потому только, что она обручилась с вами, – как на свою собственность.
Так Ваня на нее, конечно, не смотрел. Он слишком хороший человек и не таких взглядов на женщину, ее права и самостоятельность.
Но он слишком "прямолинейный".
Этому слову она от него же научилась.
Хорошо иметь твердые убеждения, но нельзя же "перебарщивать".
Это тоже его слово. Оно в ходу в Москве, и она его часто здесь слышит.
Остается только вопрос: как прожить? Все равно, и на курсах надо тратить. Бедный папа должен был бы раздобывать и на ее содержание.
Но почему же Ваня не может взять ее в помощницы по той работе, какую он имеет у Пятова?
Ведь тому решительно все равно, кто будет участвовать в переводе разных отрывков, только бы было грамотно, а редакция будет принадлежать Ване.
Да ей стоит намекнуть об этом Пятову – он сейчас же бы предложил ей работу. Сколько угодно – и аванс бы дал.
Но она ничего не сделает тайно от Вани.
Все эти соображения волновали ее и после того, как чад мечтаний немного улегся.
Решительный разговор надо иметь, и как бы жених ее ни огорчился – она должна попробовать счастья.
И наконец, что она теряет? Все равно ей ждать зиму и лето либо дома, либо в Москве. Почему же не поступить на драматические курсы в эту "Филармонию"? Может быть, на второе полугодие ее освободят от платы, если найдут, что у нее "великолепные данные", как находит Пятов: а он где не бывал?!
Когда они разговорились – за десертом – после завтрака на тему театра, он всех знаменитостей видал, и в России и за границей, даже какую-то испанскую актрису, о которой они с Ваней никогда и не слыхали. Также и какого-то итальянского актера – тоже для нее совсем новое имя.
Ведь нельзя же Ване – потому только, что он жених, – предоставить диктаторскую власть?
Только здесь, в Москве, она задумалась над тем: что такое брак.
Ваня перед их помолвкой сказал ей: – Надя! Ты еще так молода… замужество – дело не шуточное. Не забывай, что это – бессрочное обязательство. Оно может оказаться слишком тяжелой обузой.
Это выражение студента-юриста: "бессрочное обязательство", пришло ей на память вот теперь.
Разве действительно "бессрочное"?
И ей стало жутко, почти страшно.
Ведь нынче нетрудно и развестись. Везде разводятся, не в одних столицах, и в провинции. Ее подруга по гимназии – старше ее на два класса – успела уже побывать замужем, и когда они перестали ладить с мужем, он дал ей развод.
Это выражение: "дать развод", нынче в особенно большом ходу. Еще девчуркой-подростком она уже знала и употребляла его.
Мысль о разводе немного пристыдила ее.
Неужели они затем обменялись с Ваней кольцами, чтобы "сделать опыт"?
Она его любит; но любовь не должна же быть поводом к тому, чтобы закабалить себя.
Стоит только обменяться ролями.
Положим, она – курсистка, даже не простая, а медичка, и накануне выхода, когда она будет "женщиной-врачом". А ее жених – там, в Петербурге, студент-медик.
И вдруг у него объявился талант. Например, хоть голос. Ему сулят блестящую будущность, и он чувствует в себе артиста.
Такие примеры бывали. Она даже наверное знает, что здесь был такой любимец молодежи в опере, из студентов-медиков.
Они, женихом и невестой, мечтали идти рука об руку – как врачи, практиковать в одном городе или в одном уезде – где приведется – или делать вместе научные наблюдения, печатать работы.