Труп

V

Звонок раздался отрывисто и резко.

Ашимова вся вспыхнула и остановилась посредине гостиной. Выбежать ей стремительно захотелось; но он этого не любил – из-за прислуги.

Она поправила еще раз кружево на шее и взялась рукой за густую косу – это был ее обычный жест в минуты внезапного волнения или раздумья.

Вот он снимает пальто и о чем-то тихо спрашивает горничную. С ней он иногда шутит.

В дверь постучали. Он всегда это делает и называет русскую замашку прямо входить – «порядочным варварством».

– Войдите, – откликнулась она, точно постороннему на «вы».

Они были на «ты» только с глазу на глаз; даже при горничной или хозяйке воздерживались они от «ты».

В дверях остановился мужчина сорока лет, рослый, немного полный, с округленными плечами, блондин, очень старательно и молодо одетый, по-летнему. На черепе, маленьком по росту, курчавились волосы, поределые на лбу, коротко подстриженные. Бородка и довольно длинные усы были изысканно причесаны и подзавиты. В глазах, голубых и круглых, играла усмешка здорового сангвиника, всегда довольного собой, как мужчиной и артистом.

Всякий бывалый человек признал бы в нем актера или певца.

– Наконец-то! – сдавленным звуком крикнула Ашимова и подбежала к нему.

Они обнялись. Он поцеловал ее в глаза и в волосы… Она совсем замерла от этих ласк и несколько секунд ничего не могла выговорить.

– Заждалась, милая? – спросил он вполголоса, придерживая ее за талию посредине комнаты. – Прости! Меня задержали на Невском. Знаешь русскую манеру начинать на тротуаре бесконечный разговор.

Голос его вздрагивал в груди. Тембр был баритонный.

– Ну, сядь, сядь здесь, – пригласила она его на диванчик, стоявший около этажерки, против рояля.

И ей вдруг стало светло и бодро на душе. В тоне его слов, в блеске глаз, во всей посадке не зачуяла она ничего неприятного.

Рука ее осталась в его руке. Она опустила голову на его мягкое, округленное, по-женски, плечо и, порывисто вдыхая в себя воздух, выговорила:

– С чем вернулся?

В натуре ее лежало: идти прямо туда, где опасно, малодушно не откладывать ничего, что имеет решительное значение. Вот почему она любила экзамены, конкурсы, всякие состязания, вот почему считала она себя рожденной для сцены, где все надо брать с бою.

Задавая так поспешно этот вопрос, она как бы хотела отделаться совсем от мысли, что она «барышня с поддержкой». Он объявит, что все улажено, и через месяц или через полгода – ведь это все равно – она его жена и будет считаться его невестой, с нынешнего дня, перед всем светом.

– С чем вернулся?

Он повторил эти слова замедленно и тотчас же поцеловал ее, как бы желая наперед утешить.

– Нейдет на развод?

Ее голос раздался глухо. Она подняла голову и смело взглянула ему в глаза.

В лих она прочла что-то двойственное; но рот его с извилистыми, еще молодыми губами, улыбался.

– Нейдет, – выговорил он и поднял плечи. Рука ее, лежавшая в его руке, выпала. Она вскочила и заходила по комнате.

– Но ведь это подло, наконец! – крикнула она, с пылающими щеками. – Что же нужно для того, чтобы она смиловалась?.. Ведь мы не рабы ее бездушного эгоизма и самодурства? Этому имени нет! Имени нет!

С рояля она схватила сверток нот и начала бить им по ладони левой руки, все еще продолжая большими шагами ходить взад и вперед перед диваном.

Он сидел.

– Милая, не волнуйся!

– Я знаю! Ты так благороден, что будешь и ее защищать. Но это так жестоко, так…

Она искала слова, чтобы не разразиться бранью: он не любил ничего вульгарного, и это ее удержало.

Так же порывисто присела она к нему на диван и опять взяла за руку.

– Ну, скажи… Значит, и адвокат не подействовал?.. Он был там?

– Был. Целых двое суток уговаривал… Потом и я… Уперлась на одном: живите, я вам не мешаю; но взять на себя вину не могу: это значит – признать себя виновной, а я не виновата. Брак – таинство! Я его не нарушала.

– Ведь ей же предложено?..

Слово «отступное» остановилось у ней на губах.

– Об этом и слышать не хочет… Как только адвокат заикнулся – с ней сделался сильнейший припадок, насилу оттерли.

– Скажите пожалуйста!

Ашимова сделала презирающий жест свободной рукой; в ее потемневших глазах блеснула ненависть к разлучнице, усиленная тем, что она смеет еще падать замертво от оскорбленного чувства, как будто они, то есть муж ее и та, кого он полюбил, ниже ее по своим чувствам!..

– Это ее дело!

– А ты, Анатолий, веришь в такое бескорыстие?

– Не в том вопрос, милая… Надо довести ее до того, что нам необходимо. Средство одно: взять вину на себя.

– Никогда! – крикнула Ашимова. – Это значит – идти на огромный риск. Всякий может донести на нас, если бы даже и нашелся священник, который согласится обвенчать…

– Погоди, – все с той же блуждающей улыбкой остановил он ее, – да и на это надо получить ее согласие. Она ведь не говорит, что ей самой необходима свобода, потому она и не хочет брать вину на себя… Уперлась на том, что так нельзя, совесть ей не позволяет… И детей тут приплела.

– Детей? – спросила Ашимова таким звуком, точно она в первый раз услыхала о их существовании.

– Ну, да, детей, – наморщив лоб, повторил он. – Видишь, по ее рассуждениям, развод – нравственная гибель для детей… Лучше так разъехаться, но не отнимать совсем у детей отца или мать, или обоих вместе.

– Это фарисейство! Всякая ханжа так рассуждает! А просто – впилась в человека и не хочет никому уступать его! Гадость какая!

Плакать она не могла; но в горле перехватывало, и она близка была к нервному припадку.

Он, молча, привлек ее, и она прильнула к нему, чувствуя, как глаза ее становятся влажными.

– Переждать надо, – тихо заговорил он, покрывая ее лоб и глаза короткими поцелуями. – Не волнуйся… не порти себе крови!

Его голос звучал мягко и беспомощно. Жалость зажглась у нее в сердце, жалость не к нему одному, а и к себе, к ним обоим. Больше года любят они друг друга, сдерживают себя; страсть в них трепещет, а они должны томиться. Во имя чего?..

Сколько раз он сам почти убегал от ее ласк – и она с полусознанным эгоизмом девушки не хотела понять, как ему трудно бороться с собой.

Ждать! Чего же ждать?.. И неужели оттого только они будут достойны презрения, что их законному счастью мешает какая-то дрянная ханжа и лицемерка?

Белые руки ее обвились вокруг его шеи… Она часто и с возрастающим пылом начала целовать его.

– Лидия! – шептал он. – Радость моя!.. Пощади меня!..

– Нет, не надо!.. Прости!.. Я сама была эгоистка… Два раза не живут на свете!

Злобное чувство примешивалось к взрыву ее страсти. Она точно мстила той женщине, хотела показать, что презирает в ней права жены, что их любовь выше ее затхлой и себялюбивой морали.

Голова у нее закружилась.

Ни страх за будущее, ни укол совести ни на секунду не смутили ее… Она бросалась навстречу всему…

VI

Весна – тяжкая и запоздалая – поливала город мелким дождем и держала его в постоянной мгле.

В сумерках, наступивших слишком рано, Лидия Кирилловна лежала одетая, на постели, все в той же квартире.

Ей было сильно не по себе. С утра чувствовала она страшную слабость… Голова, от мигрени, минутами совсем замирала.

Она ждала.

Ее душевное состояние делалось с каждым днем все хуже и хуже… Факты стояли перед нею; давили… Скоро – не больше, как через месяц или шесть недель – она будет матерью.

Это подкралось так неожиданно, так предательски… «Неожиданно» – для нее, как для всякой девушки, увлеченной страстью. Но в этом она не винит его, не винит и себя. Так должно было случиться… Виновница – все та же, ненавистная ей женщина, Анна Семеновна, жена Анатолия Петровича Струева. Столько месяцев прошло – и ничто не сделано. Они не обвенчаны. Так – как собака – это сравнение Ашимова употребляет каждый день – лежит на сене, и сама не ест, и другим не дает.

Зима прошла или, лучше, проползла слишком быстро и не дала ничего… Дебютировать ей не удалось. Не могла она и уехать в Италию, поучиться в Милане… Не могла, не по неимению средств, а потому, что не хотела оставить его, надеялась на дебют здесь. Теперь нельзя показаться на сцене… Дебют ей предложили весной. Но как же она выйдет, в ее положении?

Здоровье покачнулось и так быстро. Она почти всю зиму пролежала в постели или на кушетке. С поста стало уже совестно показываться к знакомым. Внутри у нее клокотало. Из-за самодурства и злости старой, постылой жены она не должна выносить такие страдания. Что же тут позорного, что она делается матерью, когда она любит, любима, честна, до педантизма, во всем, в последнем пустяке; когда ее права на уважение и признание ее чувства неизмеримо выше, чем у той постылой и ехидной женщины?

Все это давит и его. Он – артист. Ему нужна подруга во всем блеске и обаянии молодости, здоровья, красоты, веры в свои силы. А она хиреет, не может скрывать своего уныния и раздражения. С ней он, по-прежнему, деликатен; но ему тяжко.

Несколько раз она не воздержалась, стала упрекать его в том, что он не достаточно энергически действует… Но что же ему делать?.. Не зарезать же свою жену, не отравить же ее? Насильно он не может заставить ее дать развод.

Пригрозить, что отберет детей? Она доходила до того, что указывала ему и на это средство. Он не поддавался; по крайней мере, ничего сам не говорил в таком направлении… Раз только сообщил, что советовался с адвокатом насчет детей. Тот ему сказал:

– Добровольно она не отдаст. Дети ее любят… По приговору суда вы вряд ли получите их. Скорее она могла бы добиться того, что вас заставят давать на содержание детей.

Он ничего на воспитание их не дает – она не требует, не пристает. Но это только тактика, средство отнять малейший повод предъявить к ней какое-нибудь неудовольствие… Пускай все считают ее мученицей и праведницей!.. А на них падет весь позор.

Но в чем же «позор»?

Этот вопрос задает она себе беспрестанно, и сознание своей правоты гложет ее и усиливает хворость, мешает работать, отнимает всякую бодрость духа.

Больше недели, когда она не присаживалась к инструменту и не вокализировала. Да и голос стал глуше, слабее и грубее. Минутами она боится и совсем его потерять.

И тогда, что с ней будет?

Она доживает свой капиталец. Еще один сезон – и не останется и двухсот рублей – процентов, а разве на это можно жить? Без голоса один заработок – давать уроки. Но нынче столько преподавательниц пения… Мрут с голоду. Да это только для себя одной, а ведь через шесть недель тут будет еще существо… Его надо кормить, одевать, воспитывать, учить. Брать с отца – постыдно. Это будет значить: ты обязан содержать и ребенка, и меня, потому только, что я тебе отдалась… Не ее личность значила что-нибудь, не душа, не талант, не нравственные правила, а только смазливое лицо, да роскошная фигура, как первая попавшаяся содержанка, как «барышня с поддержкой», то, чего она так страшилась, что вызывало в ней такое отвращение.

Ашимова повернулась лицом к двери в гостиную, и ей стало опять нестерпимо тяжко от головной боли и замираний сердца.

Она ждала его больше двух часов. Он обещал заехать после репетиции. Все эти дни он как-то и возбужден, и озабочен… Точно он что скрывает от нее; но уж наверно не какую-нибудь радостную весть.

Голова так у ней закружилась, что она не услыхала звонка в передней. Горничная просунула голову в дверь и шепотом окликнула ее:

– Барышня!.. Лидия Кирилловна!

– Что такое?

Она с трудом овладела собой.

– К вам барин…

– Зачем же вы докладываете?.. Просите!

– Да не Анатолий Петрович… Вот карточку приказали отдать.

На карточке Ашимова прочла фамилию их адвоката. Она с ним никогда не встречалась. Все переговоры велись Анатолием Петровичем. Сначала она ценила эту деликатность; а потом жалела, что ее не допускают.

Быстро встала она с постели и приказала горничной просить в гостиную. Ее головокружение прошло сразу, и она успела поправить прическу перед трюмо.

У рояля увидала она человека немолодого, плотного, с седеющей бородой, в золотых очках, немного сутулого, в длинном сюртуке. Он смотрел скорее профессором, чем адвокатом.

Его взгляд – добрый и затуманенный – поверх очков прошелся по ней, и она сейчас же подумала: «он знает, в каком я положении».

Но это уже не смутило ее. Адвокат – сообщник, если не друг. Струев должен был много раз говорить ему, что им нельзя ждать, что положение ее отчаянное, как девушки из порядочного общества и будущей жены его.

– Анатолий Петрович, – заговорил он мягким тенорком, – просил меня заехать к вам, Лидия Кирилловна, и побеседовать.

– А он разве не будет? – живо спросила она, еще не подавая ему руки.

– Вероятно, позднее.

Они сели на тот самый диван, где, восемь месяцев назад, ее охватила роковая жалость к себе и Струеву.

– Имею честь отрекомендоваться, – сказал адвокат с добродушной усмешкой в глазах. – Для вас я был, до сих пор, звук пустой, или таинственный незнакомец, как в старинных романах писали.

С ним ей стало сразу очень ловко. Она тихо рассмеялась.

– Как здоровьице? – спросил он тоном домашнего доктора. – Анатолий Петрович говорил мне, что вы сильно волнуетесь и падаете духом. А это нехорошо. Смелым Бог владеет, и в каждом деле выдержка необходима.

«Разве ты только за этим ко мне пожаловал?» – резко остановила она его про себя.

– С чем же он вас посылает? – Ашимова поглядела на него пристально, почти строго.

– Да за разрешением одного – как бы это сказать деликатного вопроса… вопроса вашей совести.

«Почему же Анатолий сам не поставил мне этого вопроса?» – смущенно подумала она, но воздержалась от дальнейших вопросов.

«Значит, так надо», – кротко решила она, чувствуя, что с этим мягким посредником ей не придется воевать.

– Моей совести? – переспросила она и опустила свои густые ресницы.

– Так точно, Лидия Кирилловна. Вам положение дела известно не хуже, чем мне. Стало быть, я могу и не вдаваться в ненужные подробности.

– Конечно!

– Я не буду допрашивать вас и о том: кому принадлежала мысль произвести давление на госпожу Струеву насчет детей.

– Да разве Анатолий, – она не успела прибавить «Петрович», – начал действовать?

Это ее обрадовало, и она не устыдилась своего злорадного чувства. Ей понравилось и то, что Анатолий ничего не сказал ей об этом, не желая ее вмешивать в такой образ действий.

– Да-с, – ответил адвокат грустно и мягко.

– Через вас?

– Если угодно – через меня, хотя скажу вам в скобках, мне это было не особенно приятно… Я переслал Анне Семеновне письмо его и, с своей стороны, от всяких советов и застращиваний воздержался.

Он поглядел на нее опять поверх очков и в его взгляде она увидала затаенное сожаление.

VII

Тон адвоката обезоруживал ее, но в то же время ей не хотелось выходить из своего душевного настроения.

Нельзя было оставить без ответа и его мягкое допытывание насчет того – кто именно дал мысль действовать угрозой.

– У меня нет никакой нужды преследовать эту женщину, – заговорила она отрывисто, с пренебрежительной миной рта, – но надо же каким-нибудь путем довести ее до сожаления, сломить ее злую волю.

– Злую волю, – повторил адвокат. – Вы уверены в этом, Лидия Кирилловна?

– Боже мой!.. Это тянется целый год, и она не хочет понять, через что я проходила и прохожу…

Протяни он ей руку – она бы разрыдалась.

Но горделивая натура взяла тотчас же верх. Не станет она плакать!.. И без всяких жалоб всякий видит, каково ей.

Адвокат отвел лицо и сидел в такой позе, как будто он не решался ей что-то объявить.

– И, разумеется, Анатолий посылает вас с дурной вестью? – быстро спросила она.

– Лидия Кирилловна, матушка, – особенно мягко начал он и поглядел на нее своими кроткими глазами, где она не могла ничего прочесть. – Вы ясно изволите говорить: злая воля… И ее надо пожалеть, и в ее душу войти…

– Она не заслуживает этого!

– Погодите, милая барышня… минуточку… Ваше слово впереди… Ну, переслал я ей письмо Анатолия Петровича… Ответа нет. Он меня торопит… Я съездил в Москву… А уж куда мне не рука была, по правде сказать…

– И что же?

– Нашел ее в ужасном положении.

– Почему? Она не нуждается!.. У ней есть свои средства. И Анатолий готов…

– Позвольте… Не материально… Разве одна только денежная нужда ужасна? Душевно убитою нашел я ее, в таком расстройстве, что, верите, я не мог выдержать… заплакал… Извините… Лгать не стану.

– Психопатка!

– Психопатия эта весьма понятная. Вхожу – на столе лежит ее старшая дочь.

– Дочь?

Нервная дрожь пронизала Ашимову, и она не могла сдержать ее.

– Да, девочка по тринадцатому году… И красавица… В три дня унесло! Круп, что ли… Знаете, у меня тоже дети… Целых четверо… И мы потеряли одного. Но я такого отчаяния еще не видал… в нашем, по крайней мере, кругу.

Он не докончил и опустил голову, чтобы скрыть свое волнение.

«Как же Анатолий мне ничего не сказал, – подумала Ашимова. – По деликатности?»

– Анатолий Петрович не хотел вас тревожить, – обронил адвокат.

– А на него как это подействовало?

Вопрос вылетел у нее порывисто, и она тотчас же упрекнула себя за него.

– Он – мужчина. У него другой характер… И для него удар… Свое детище… Знаете, такая жестокая смерть заставляет забывать многое… Уверяю вас, Лидия Кирилловна, что ни у кого бы, на моем месте, не хватило куражу подступать с какими-нибудь требованиями или угрозами. Я вам говорю, она в ужасном расстройстве, и хорошо, если организм выдержит.

Протянулось молчание.

– Прекрасно, – начала Ашимова. – Значит, мы остаемся все так же в пустом пространстве?

Она полуистерически засмеялась и стала сильно потирать руки.

– Анатолий Петрович хотел, чтобы вы именно от меня все это выслушали… Ведь, согласитесь, голубушка, тут просто уж нечто роковое. Человек лежит в горячке, нельзя же требовать от него чего-нибудь, на что необходимы твердый разум и нормальная воля!.. Идти напролом это – добивать ее. Желаю вам всякого счастья, вхожу, от всей души, в ваше собственное положение, но, право, вы сами не захотите, так сказать… перешагнуть к аналою через…

«Труп!» – чуть не крикнула она, и кровь отхлынула от сердца. Ей послышалось слово ее приятеля прокурора там, в лесу, летом, когда она была полна уверенности, что к новому году все будет покончено.

– Через полуживое существо, которое так легко добить теперь.

– Ну да, ну да! Я знаю, – заговорила она, бессильная сдержать свою нервность, – меня пугают!.. Я жду того, что Анатолий придет и скажет: «ты хочешь перешагнуть через ее труп!» Но это риторика! Это жалостная фраза!

– Нет, не фраза, – очень тихо и протяжно выговорил адвокат. – Переждать надо, Лидия Кирилловна. Того же мнения и Анатолий Петрович. Вы поймите, невозможно действовать, она опасно больна. Я говорил с ее доктором. Это – психиатр. Он перевозит ее к себе в лечебницу. Воля ваша!

«Я не могу ждать! Не могу!» – хотела она крикнуть и вдруг вся ослабла, взялась руками за лицо и беззвучно заплакала. По всему ее телу разливалась ноющая боль и глубокая, безграничная печаль засосала ей в груди.

– Барышня, милая… – слышала она голос адвоката, и рука его коснулась ее плеча. – Не убивайтесь… Все обойдется… Одно из двух: или она не переживет, или она будет неизлечимая душевнобольная, или выздоровеет и упираться не станет, после такого удара. Поверьте мне.

Ее, как маленькую, убаюкивал звук этого голоса. Ей хотелось верить, но она не могла обманывать себя… Что бы ни сталось с той женщиной – на это нужно время, много времени, а она через шесть недель должна быть матерью.

Никогда еще не проникала ее такая жалость к себе. Негодовать не было сил после того, что она услыхала от адвоката. Но и простить она не могла. Душевная надсада ее усиливалась и оттого, что в такую минуту около нее не он, не человек, которому она все отдала, а чужой, адвокат, что-то вроде наемного сообщника. Зачем Анатолий сам не явился?.. Он уходит от нее… полегоньку. Это видно… Если охладеет совсем – что же тогда?

Ей сделалось так страшно, что она оторвала руки от лица и растерянно огляделась. Слезы перестали течь по ее похуделым щекам.

– Голубушка, – продолжал адвокат, и взял ее за руку. – Вам надо выказать мужество, именно теперь. И Анатолию Петровичу дайте возможность прийти в себя, приободриться, поработать… Его талант оценен… Надо ловить минуту… Летний сезон решит его уже не одну петербургскую, а европейскую репутацию. Тогда и презренный металл польется. Ведь надо обеспечить себе будущность.

Она слушала и смутно понимала его.

Почему он говорит о «европейской репутации» и о «летнем сезоне»? О каком сезоне? И где?

Ее заколол вопрос: значит, Анатолий получил заграничный ангажемент? Куда? В Англию?

Почему же он ничего ей об этом не говорил? Стало быть, он скрытничал с нею, входил тайком в переписку с заграничными директорами? Но если он будет петь в Лондоне, то должен ехать через три-четыре недели, в начале мая, даже раньше. На такую поездку он даже не намекал ей.

Ее он, конечно, не возьмет, да и как она поедет через две-три недели? Почему же нет? Лучше рискнуть здоровьем, чем остаться здесь, одной, ждать своего позора, беспомощной, точно брошенная, постылая девчонка, имевшая глупость так неосторожно увлечься модным баритоном, у которого и кроме нее есть много всяких побед, на стороне, и в обществе, и на сцене.