Отрада для кузнеца

Вот и утерла она слезы, как из бани вышла, и пообещала себе, что о плохом больше думать не станет.

Ей бы на лавку не слечь после таких тревог. Да только нельзя ей. Нужно завтра сызнова к старосте в избу идти, работу выполнять, иначе не прожить им с матерью.

Хорошо, когда за тобой добрый Род стоит. А когда одна-одинешенька ты на всем белом свете, то жить трудно.

Поглядев на мать, Отрада устыдилась. Почувствовала, как вспыхнули на щеках жаркие пятна румянца.

Не одна она, бессовестная и неблагодарная, не одна! Был у нее и батюшка, есть и матушка.

Бедно жили они, но вместе. Все горести и радости делили на троих. А как сгинул две весны назад батюшка в лесу, вот тогда им с матерью стало по-настоящему худо.

Ну, ништо. Не напрасно, стало быть, уродилась она мастерицей, получила дар от матушки Макоши. Нитка ее слушалась не хуже, чем саму богиню. Все легко удавалось Отраде: и прясть, и ткать, и кудель плести, и узоры на тканине класть. С тем, над чем иная девка по нескольку дней корпела, Отрада управлялась до захода солнца.

Она подсобляла зимой да осенью с шитьем-тканьем, а за работу кто как отплачивал ей: кто грошики давал, кто в их избе дырки чинил-латал, кто бусинки на тонкую нитку нанизывал, кто куском мяса одаривал, кто молока выносил.

Так и жили.

А у старосты, у Зоряна, большая семья была, да только на всех мужиков две бабы: жена старшего сына, Русана, да жена второго, Неждана. А мужиков — полны лавки, поди на всех натки за зиму полотнище да сшей одежу, а особливо, когда рук не хватает. Забаву-то, дочку свою старшую, Русана старалась черной работой не нагружать, берегла, как умела, первое, выстраданное дитя.

А еще по весне задумал староста Зорян внучку Забаву сосватать за витязя из дружины княжеской. Тут и приданое требовалось особое, работы тонкой, чтобы полны сундуки были тканью богатой, уборами узорчатыми, по-особенному расшитыми.

Вот и подсобляла тетке Русане Отрада вторую зиму, безвылазно в избе у старосты сидела, с зарей от матери уходила и к заре возвращалась. Зато прибавлялось монеток в деревянном сундучке, зарытом под сеном в клети. И полегче им жилось.

Пока не уразумела Отрада все про свой дар да что умение ей досталось редкое, было похуже. Ту страшную зиму после смерти отца она вспоминать зареклась.

Снаружи раздался шум, и кто-то заскребся в дверь. Отрада вскочила на ноги, накинула поверх распущенных волос материн платок, пока та поспешила в сени — смотреть, кого нелегкая на ночь глядя к ним в избу принесла.

Оказалось — знахарка местная, бабушка Верея.

—… ненадолго, Любава, — услышала Отрада знакомый голос и выдохнула.

А то уже успела всякого себе вообразить.

В избу вслед за матерью вошла пожилая, невысокая, но все еще красивая женщина. Ее лицо было испещрено морщинами, в глазах отражалась мудрость прожитых весен.

— Здрава буди, госпожа, — Отрада поклонилась знахарке и поплотнее закуталась в платок — пока дверь открывали, успели сени выстудить, вот и пополз по деревянному полу морозный воздух. Она переступила босыми ногами и поежилась. Не скоро ей теперь лютый холод Рузы позабудется.

— И тебе не хворать, славница, — знахарка хитро улыбнулась ей и, пройдя вглубь избы, принялась расставлять на столе свою поклажу из плетёного кузовка, который держала, перекинув через локоть.

— Принесла тут вам всякого, чтоб ты не расхворалась. Небось, до костей замерзла сегодня? — все с той же хитрецой искоса поглядела Верея на Отраду и подвинула в ее сторону пару небольших, пузатых горшочков да мешочек с душистым, сухим разнотравьем.

Та лишь смущенно кивнула.

— Ой, да как же нам тебе за такое отплатить, Верея? — запричитала мать Отрады, Любава Брячиславна, оглядывая принесенные горшочки.

— Да мне твоя краса ниток напрядет, и довольно будет. Много ли мне надо, — и знахарка совсем по-девичьи подмигнула Отраде и поправила повязанный на голове платок.

Не будучи никогда замужем, она не носила ни кики, ни убруса, а платок надела, лишь когда волосы взяла первая седина.

— Давай хоть на стол соберу, посидишь, киселька попьешь? — принялась хлопотать над гостьей Любава.

Она поставила на стол кувшин и деревянные чарки и каравай, который испекла поутру.

— Да меня уж у Храбра угощали. Я к ним заходила, тоже травок всяческих оставила, — Верея махнула рукой, но за стол, впрочем, села.

От угощения не отказывались, коли не хотели хозяйку обидеть.

— Как он? — спросила Отрада, поглядывая в сторонку, чтобы не шибко любопытство свое показать. Она разлила по чаркам кисель и одну из них подвинула к знахарке.

— Да что ему, кузнецу, сделается, — та пригубила угощения и довольно чмокнула губами. — Ко мне брат его, Твердята, прибежал, вот я и заглянула. А то на мальце лица не было, за Храбра испереживался.

— Знамо дело, — вздохнула Любава, усаживаясь за стол напротив гостьи. — После таких-то напастей, что детушки вытерпели…

— Да-а-а, — Верея с чувством покивала. — И отца похоронить, и мачеху, и стрыя…

Отрада невольно потянулась к своей луннице. Когда с такой бедой сталкиваешься, пусть даже касаешься ее вскользь, начинаешь искать у Богов защиты. Горе такое — и говорить о нем страшно. Всю минувшую весну да лето Храбр лицом черен ходил, а дети и того хуже… Лишь по осени оттаяли самую малость, ожили.

— Ох, как подумаю… — Любава горько запричитала. — Загубить людей, когда те с праздничной ярмарки возвращались. Да еще в лесу, тайком напали, лиходеи! Это ж как Мать-сыра-Земля носит этих выродков рода людского! Ведь живут на белом свете женщины, которых они матерями величают… как только руки не поотсыхали у них.

Отрада вздохнула.

Да-а-а. Крепко тогда сотрясало их общину. Нескоро после такого в лес свободно, без страха начали ходить, а детей и того дольше не отпускали. На ярмарку в городище ездили дальней дорогой, короткой стезей страшились проезжать. А уж глядеть в спину кузнецу да перешептываться и до сих пор не перестали.

Отрада поежилась, обхватила себя за плечи руками. На глаза помимо воли навернулись слезы, и она поспешно заморгала, прогоняя их.

— Добро, сам Храбр не поехал!

— И детушки при нем остались, — знахарка тепло улыбнулась. — А ведь когда захворал он, то велел Твердяте с Нежкой на ярмарку-то ехать. Мол, с отцом их, с мачехой да стрыем. Они же торговали там еще, все руки были на пересчет. А мальчишка, вишь, воспротивился, не восхотел брата бросать. Ему досталось от Храбра порядочно, а потом оказалось, что все к добру было.

Некоторое время обе женщины молчали, думая каждая о своем. Потом Любава Брячиславна и посмотрела на притихшую на лавке дочь.

— Радушка, иди проверь, как там куры в клети. Да я еще бук водой залила, бадья в сенях стоит. Повороши там палкой, чтоб перемешалось все хорошенько.

Дочь подняла на мать насмешливый взгляд и улыбнулась: мол, не дитя сопливое уже, хочешь наедине со знахаркой о чем-то поговорить — так и скажи. А не утайкой из избы гони.

Но спорить не стала: послушно встала, заправила волосы под платок, всунула ноги в теплые валенки, накинула отцовский тулуп, в котором утонула, и вышла в сени, нарочно громко хлопнув дверь. Мол, ушла я, шушукайтесь на здоровье.

— Брат мой опять приходил, — поглядев ей вслед, горестно вздохнула Любава. — Все про избу да про Отраду речи ведет. Мол, я помру, девка сиротой останется. Еще и не просватанная, без мужского плеча и сама недолго проживет.

— Да что ж он раньше срока тебя на погребальный костер возводит, — нахмурилась Верея. — Такие разговоры и Богам не угодны.

— Глаз на избу положил, подлец, — так разозлилась Любава, что и слово дурное про брата родного не побоялась сказать. — Пока был жив мой Бус, Избор и к забору подходить страшился. Нынче же… вконец распоясался!

Но давно они уже к одному роду-то не принадлежали. Как выходила девка замуж, так входила она в род мужа, а от прежней семьи своей отворачивалась. Теряли над ней и отец, и братья прежнюю власть.

— Но и прав он тоже, — Любава приложила руку к груди. — Хрипы все страшнее да страшнее становятся. Даже отвары с ним уже не справляются. А коли твои отвары не помогают… — не договорив, она вздрогнула и махнула рукой.

— Ты бы сказала ей уже, — Верея покосилась в сторону плотно закрытой двери. — Пошто девку в неведенье держишь.

— Да пусть ее. И так сполна хлебнет, как я помру. Пусть хоть нынче обо мне не печалится, и без меня, старой, ей забот хватает…

— Ох, Любава, Любава, — Верея покачала головой, но женщина крепко стояла на своем.

Не в первый раз знахарка этот разговор заводила, все надеялась добром уговорить мать Отрады, чтобы та дочери и про хворь свою лихую рассказала, и что дядька ее сватает для своего меньшого сына, чает все избу к рукам прибрать…

Но Любава противилась отчаянно. Вот и нынче мотала из стороны в сторону головой и руку к груди прикладывала: туда, где давно уже поселилась когтистая, злая боль.

— Пойду я уже, и так припозднилась. Я тебе особый отвар замешала, его только на ночь пей, — Верея медленно поднялась с лавки и указала на один из горшочков. — А девке своей травок завари, а то вон какая бледнющая стала.

— Не отошла она еще, — с нежностью сказала Любава и встала вслед за гостьей.

У самой двери она схватила Верею за худое, сухое запястье и взмолилась с отчаянной пылкостью.

— Ты пригляди за ней, прошу! Не бросай девчонку, как я помру. Одна на всем белом свете она останется ведь. Сиротой во второй раз станет, — на глазах Любавы выступили слезы, и она поспешно моргнула.

— Не брошу уж, — с тяжелым сердцем пообещала Верея и пригрозила пальцем. — Да только ты сама на костер не спеши особо, девку хоть замуж сперва выдай.

Любава улыбнулась сквозь слезы и прикрыла за знахаркой дверь.

***

На следующий день Отрада, как было заведено, отправилась в избу старосты. Русана встретила ее во дворе: возвращалась после утренней дойки. Поставив ведро на крыльцо, женщина вытерла руки о надетый поверх поневы и заправленный в пояс передник и пристально посмотрела на Отраду, остановившуюся в нескольких шагах от избы.

— Пришла, стало быть, попрыгунья, Отрада Бусовна, — недовольно, зло процедила Русана.

Нестарая еще женщина, она редко улыбалась и, того реже, смеялась, и потому уже давненько морщины поселились у нее в уголках глаз, и под носом залегли суровые, хмурые складки.

— Даже хворь тебя не взяла. Да и то не диво.

Отрада вздохнула про себя. Снова обзовет ее сейчас, как бывало обычно. Но Русана промолчала. Перекинула длинные края алого убруса на спину и небрежно кивнула головой в сторону избы: проходи, мол, коли явилась.

Скинув в сенях тулуп и обметя с валенок снег, Отрада вошла в горницу. Нынче она пришла раньше обыкновенного и столкнулась в избе со всей семьей старосты.

— О, утопленница явилась, — Перван, старший сын, встретил ее громовым хохотом.

Сцепив зубы, она поклонилась всем одним разом и скользнула на лавке к слюдяному окошку. Там ее со вчерашнего дня дожидалась неоконченная вышивка. Забава ее задирала, и Отрада оказалась на речке.

Она взяла в руки рубаху и склонилась над ней, стараясь не прислушиваться к разговорам, что вели за столом трое мужчин – староста, Зорян Нежданович, да два его сынка – Перван и Лешко. Забавы нигде было не видать, и Отрада порадовалась про себя. Тем лучше. Встречаться со строптивой девкой, через которую она чуть не утопла, не хотелось.

Староста встал с лавки, и она поспешно наклонила голову, отводя взгляд. Зорян огладил темную, густую бороду и вышел из горницы. Отрада побаивалась его, и не напрасно. У него был страшный, отталкивающий взгляд и глубокие борозды от морщин на лбу и щеках. И слухи про него ползали жуткие.

— Оправилась, стало быть, — встав следом за отцом из-за стола, Перван остановился в паре шагов от лавки, на которой сидела Отрада.

Заткнув пальцы за широкий кожаный пояс, над которым нависал живот, Перван рассматривал ее, словно диковинную игрушку, скользил взглядом по фигуре, лапал глазами.

Отрада удержалась от гримасы, сжала в ладонях рубаху и на всякий случай прикусила язык. Она чувствовала себя неуютно: Перван был высоким, дородным мужиком, с длинной густой бородой и неприятным, хищным взглядом, а его лицо так и лучилось самодовольством.

— Пошто расселась? – в горницу вошла Русана, неся в каждой руке по ведру. – Небось, не за гляделки тебе тут медяки дают. И так вон вчера ни с чем не поспела, пока на льдине с кузнецом обжималась.

Вспыхнув до корней волос, Отрада поспешно уткнула взгляд в вышивку и потянулась за костяной иглой. Да она бы и рада работать и горя иного не знать! Уж всяко не она сама к себе Первана покликала, не она первой с ним заговорила... Он же обжег девку на прощание взглядом и вышел из горницы, даже не посмотрев на жену.

А может, не так уж худо, что Руза вчера вскрылась, пока Отрада по льду бегала. Мужики за хозяйство взялись, к весне во всю готовятся: скоро посевная. Вот и староста с сыновьями ушел из избы сразу же после утренней трапезы: верно, пошли в хлев, осматривать, за что первым браться. Что починить надобно, где подлатать, где смазать, где сызнова выстругать.

У Отрады хоть от сердца малость отлегло. Зимой тошно было – невыносимо! Вся семья в избе сидит, она уж не ведала, куда глаза деть, чтобы с Перваном никак взглядом не встречаться. А он заладил: усядется на лавку напротив, мол, посмотреть хочет на дочку рукастую, на Забавку. А сам глазами зырк-зырк, и только на Отраду пялится.

И взгляд у него, ой, тяжелый был, из-под темных кустистых бровей. Тяжелый да липкий, словно деготь какой. Не отмоешься от него, не отвернешься. Кое-как Отрада зиму вытерпела. Ткала да нитку на кудель крутила, а сама все мысленно с собой беседы вела: мамка кашляет, батюшка помер, нужно и приданое себе справить, и матери помочь, и избу починить... А потому нужно терпеть.

Потом уж Русана приметила, на кого муж смотрит. Уж всяко не на дочку Забавушку. Приметила и стала к Отраде пуще прежнего придираться. Она и раньше-то неохотно ей за работу платила, так и норовила кривой узор найти, али край косой, али нитку тонкую. А теперь же совсем сладу с теткой Русаной не стало. Заставляла работу проделанную распарывать и сызнова перешивать, за кудель постоянно дергала, под лавку ее, словно ненароком, скидывала – как же, будет тут нитка ровная да толстая, когда злой человек под руку постоянно лезет.

Конец этому однажды положил староста Зорян. Как увидал, что невестка творит, так вытянул своей палкой промеж лопаток.

— Баба-дура, эдак девка с приданым до весны не поспеет! Как Забавку сватать будем, коли наряды не готовы?!

Отраде тетку Русану вроде и жаль было: хоть и старик староста, а рука-то прежнюю силушку сохранила. Неслабо он ее палкой приложил. А с другой стороны, теперь ей только Перван докучал, да и то мужик молчал в основном да глядел жадно. А тетка Русана успокоилась, больше ее не травила. Коли придиралась, то по мелочам. Все полегче стало работать.

Отрада уже дни до весны считала: как посевная начнется, так она с приданым и закончит. А коли не закончит, все равно не будет больше к старосте в избу ходить. Вся община на поле работать выйдет.

По ее прикидкам осталось седмицы две-три. Уж и Руза вскрылась, и мужи взялись добро в клетях перебирать. Вот и бабы вскоре сундуки с вещами перетряхнуть, птичек испекут и выйдут на холмы весну кликать. А там уж – рукой подать до посевной поры.

Подумав об этом, Отрада разулыбалась. Втрое быстрее принялась иглой над рубахой размахивать. Скоро оставит она и избу эту богатую, но неуютную, и Первана с масляными, сладкими взорами, и злую тетку Русану и Забавку.

Ох. Дождаться бы.

До полудня она просидела над вышивкой, почти не разгибаясь. Русана то хлопотала подле печи, то выходила во двор. Ее старший сын, Годун, по пятам таскался за отцом, который вместе с Зоряном и Лешко хозяйничали во дворе. Двое других – Озим и Мал – возились с деревянными игрушками, сидя на полу подле печи.

Отрада торопилась положить поскорее последние стежки: ей нужно было поспешить, они же с матерью придумали нынче пойти к кузнецу, к Храбру, отблагодарить его за добро.

Оборвав зубами нитку, Отрада вспорхнула с лавки, и в этот момент в горнице из-за отделенного занавеской закутка подле печи показалась красавица Неждана – жена Лешко. Увидав ее, Отрада уразумела, почему не встретила ее ни разу за все утро, хотя обычно Неждана хлопотала по хозяйству вместе с теткой Русаной.

Лешко жену побил. У той на щеке расцвела здоровенная отметина, и под глазом, и возле губ – везде виднелись следы ударов.

— Что глазеешь? – желчно спросила Неждана, и замершая Отрада поспешно отвернулась от нее и бросилась в сени.

Там она натолкнулась на Первана и отпрыгнула от него назад, к стене. Ухмыльнувшись, тот вошел в избу и поглядел на Неждану.

— Что, братнина наука впрок пошла? — хохотнул Перван. — Нынче ты не так разговорчива, как давеча.

Отрада закусила изнутри щеку, боясь не сдержаться и сказать что-нибудь такое, о чем потом будет сильно жалеть. Она боком скользнула мимо Первана, затылком чувствуя его слишком пристальный взгляд, и поспешно выбежала из избы, не завязав тулупа.

На крыльце как раз застала тетку Русану.

— Все на сегодня исполнила? — требовательно спросила та и благодушно кивнула на тихий ответ Отрады. — Ну коли так, ступай, завтра свидимся.

Ее за забор как ветром сдуло. Многие, конечно, мужики жен поколачивали, про это-то она ведала. Но вот батюшка мамку ни разу пальцем не тронул, оттого Отрада совсем к такому не привыкла.

Завязав ремешки на тулупе и накинув на голову матушкин платок, она торопливо зашагала вниз по дороге, спеша домой. Их изба стояла чуть поодаль от прочих, в самом конце. Отец сам сколотил ее и сам поставил, когда решил остаться в поселении. Был он ведь чужаком... Да и сама Отрада своей так и не стала, хоть и родилась здесь. Вот как бывает.

— Радка, Радка!

Услыхав знакомый голос, она остановилась. К ней из стоящей вдоль дороги избы со всех ног мчалась подружка Стояна.

— Фух! Насилу тебя углядела, так спешила, что окромя платка ничего не поспела схватить! — отдышавшись, она стиснула Отраду в крепких объятиях. — Я еще вчерась к тебе хотела зайти, да мамка из избы не отпустила. Сиди, мол, на лавке, приглядывай за сопляками, — и она принялась озираться по сторонам, словно опасалась, что суровая матушка вдруг разом окажется у нее за спиной.

— Да меня сон вчера сморил почти сразу, как в избу воротилась, — Отрада покривила душой, растрогавшись неподдельному сожалению Стояны. — Ты б меня и не застала.

— Да? Ну, помогай Род, — подруга отошла на шаг и, запахнув на груди платок, обвела Отраду цепким взглядом. Русая коса ее растрепалась от бега, выбившиеся прядки облепили румяные, кругленькие щечки.

Вся Стояна и была такой: ладная да румяненькая, круглая и справная, словно репка. Росточком пониже многих девок, но свое взяла крутыми бедрами да высокой грудью. Все в ней дышало здоровьем и бабьей статью, но отец не спешил пока ее сватать. Высматривал жениха получше да побогаче.

— Мне мамка сказала, у колодца бабы уж говорят, что кузнец наш тебя едва ли не голую из воды за косу достал, — Стояна покатилась от хохота, а Отрада зарделась что маков цвет.

— Не так все было, — она фыркнула и опустила взгляд.

— А ты чего раскраснелась? Чего раскраснелась-то? — подруга, почуяв неладное, тотчас налетела на нее с вопросами. — Не прочь, чтоб кузнец за косу без рубахи потаскал?

— Стояна! — Отрада негодующе зашипела и теперь уже сама принялась озираться по сторонам. — Совсем ты ума лишилась!

— Ой, ой, ой, — разошедшись, подружка никак не унималась. — Ты это дурное дело брось. Али не слыхала, что он по Нежданке сох?

— По Нежданке? Это которая невестка старосты нашего?

— Да-да, — Стояна закивала и, подражая взрослым бабам, завела обстоятельный, неторопливый рассказ. — Она ж красивой была, особливо пока за Лешко не пошла. За ней все парни таскались... мне сестра говорила, она как раз в ту весну в девках ходила, жениха ждала. Так вот, парни головы вслед Нежданке сворачивали. А она, вроде как, к Храбру льнула. Ну, и он к ней. Губа у нее была не дура: старший сын старосты, кузнец...это ж еще три весны назад было. Храбр ей браслеты выковал. И хоть отец его, мир его праху, против такой невестушки был, уж больно Нежданка вертлявая девка, все же Храбр ее за себя посватал. И по рукам ударили.

Отрада слушала Стояну, слегка даже рот раскрыв от удивления. И гадала все, как она о таком и ведать не ведала... Только тогда поняла, когда подружка сказала, что случилось все три весны назад. А у нее отец как раз в ту пору умер. Она не помнила, как они тогда с матушкой жили. Воспоминания туманом покрылись и похоронены давно в самом дальнем уголке памяти.

Немудрено, что любовные волнения да терзания, что в общине тогда случились, ее стороной обошли.

— Но тут Лешко под руку попался... Он ее дарами богатыми увлек. Вот Нежданка и купилась, она на серебро падкая, манкая. Их род самым богатым был, даже когда жив был наш староста Славута Володимирович, батька Храбра.

Стояна замолчала, чтобы перевести дух. Со смешком поглядела на Отраду и положила той руку на плечо.

— Эй, ты чего побледнела так? Дурно? Притомила я тебя своими разговорами?

— Нет, нет, — Отрада помотала головой. И добавила с неподдельным жаром. — Мне, напрочь, занятно очень!

— Ну, коли занятно, так слушай, — Стояна понятливо усмехнулась. — Пошла Нежданка за Лешко. А от слова, даденного Храбру, отказалась. Ее батька им и выкуп заплатил – вестимо, деньгами Зоряна Неждановича. Я слыхала, они тот выкуп беднякам на ярмарке раздали, весь, до последней монетки.

У Отрады, пока подружка говорила, в голове крутилась дюжина вопросов. Но спросить она ничего не поспела, потому что, хватившись дочки, на крыльцо избы вышла недовольная мать Стояны.

— Ах ты! Ты пошто шляешься, негодная? Тесто уже через край переваливается! А ну вертайся немедля, пока я тебе косу не оборвала!

Втянув голову в плечи, Стояна помчалась в избу, даже не оглянувшись на Отраду. Та поглядела, как мать подталкивает непутевую дочку к двери, и пошла своей дорогой. Заболтались они, а ведь и ей поспешать следовало.

Матушка встретила ее торопливыми хлопотами: заворачивала последний каравай в рушник и бережно укладывала его в плетеный кузовок поверх первых двух.

— Идем, идем, Радушка. И так припозднилась ты! – Любава вытолкнула ее на крыльцо, не дав толком войти в избу. – Мало ли, еще Храбра не застанем!

Она молча забрала у матери тяжелый кузовок и перекинула через локоть плетеную ручку. Помыслила еще: спросить али нет про Храбра да про Нежданку... Но устыдилась саму себя и пообещала, что впредь о таких дурных вещах думать она не станет. Какое ей дело до сватовства кузнеца!

Они спустились вниз по холму и уже подошли к лесной опушке, когда Любава спросила:

— Что с тобой, Радушка? Лица на тебе нет!

Она вымученно улыбнулась в ответ.

— Все ладно, матушка. О вчерашнем вспомнила просто... сызнова испужалась.

Мать ласково погладила ее по щеке, и Отраде сделалось стыдно. Негоже лгать-то родительнице! Но как объяснить, что думала она одновременно и про синяки Нежданы, и про серые глаза Храбра, и как давеча улыбался ей смешливый Земовит с пушистыми кудрями, и про шепотки, которые летели ей в спину, пока она почти бежала домой...

Глава 3

Они поднялись по лесной тропинке на холм, на котором стояли изба и кузня Храбра – в отдалении от всех прочих, как и было заведено. Любаве забираться вверх да еще и по снегу было нелегко. Закололо пуще прежнего сердце, и она, посматривая, чтобы не углядела дочка, засунула под тулуп ладонь и легонько растерла место, где болело. Так ей присоветовала делать знахарка Верея.

Отрада никогда прежде в гости к кузнецу не захаживала – да и с чего бы ей? – и потому с любопытством глазела по сторонам. А уж после рассказа Стояны, и подавно девку любопытство взяло.

Ладненькая, с узорчатыми причелинами да резными наличниками, с коньком на крыше да символом Перуна под ним, изба-шестистенок глядела на нее слюдяными окошками и высоким крыльцом.