Отрада для кузнеца
- -
- 100%
- +
Вуй Избор распалялся все сильнее и сильнее. Он тряс поднятой рукой, сжатой в кулак, прямо у лица Отрады, и наступал на нее шаг за шагом, пока она не уперлась лопатками в теплую печь. Его жёсткие кудри вылезли из-под очелья и рваными клоками торчали во все стороны вокруг головы.
— За тебя, худосочную и худородную, сына своего сватаю! А иные тебя не возьмут, коли поверх приданого еще довесок дашь!
— Так и ты не бери, — рассматривая пол у себя под ногами, очень тихо, но четко сказала Отрада.
Ладонь дядьки красной бляхой впечаталась ей в щеку. Ее голову повело в сторону, и она ударилась носом о печь. Губы окрасились в багряный, а во рту стало солоно. Она поспешно поднесла руку к носу и зажала, боясь, что испачкает рубаху.
Вуй Избор глядел на нее с такой рьяной злостью, что Отрада зажмурилась невольно, ожидая второго удара. Но подскочившая на ноги Купава уняла мужа. Заставила того опустить занесенную руку, принялась поглаживать легонько по локтю, что-то нашептывая в самое ухо.
Дядька Избор сперва оттолкнул ее так, что она к столу отлетела. Но тетка Купава не отступила и сызнова подошла к мужу, пролезла под локоть, пригладила встрепанные рыжие космы. На сей раз Избор жену выслушал, хоть и кривился недовольно все время. Потом замахал на нее рукой и повернулся к Отраде. У той уже хлынувшая из носа кровь залила всю ладонь и капала нынче на дощатый пол. Дядька Избор скривился. Рука у него чесалась добавить. Оттаскать за толстенную косу по всей избе да ремешком хорошенько проучить. Но девка пока была не в его власти. Ништо, помыслил он, ништо. Дай только сроку, дрянь эдакая.
— Завтра сызнова приду. Не согласишься – пеняй на себя, — грубо рявкнул он и, схватив жену за локоть, вытащил ту из избы, словно была Купава в чем-то виновата.
Отрада даже не пошла закрывать за ним дверь. Повернулась к печи и зачерпнула ковшом воды из ушата, чтобы умыться. Кровь все не останавливалась, и она скрутила из куска ткани жгут и заткнула им ноздрю. Потом опустилась на колени и принялась оттирать с пола свежие багровые пятна, пока не въелись в доски.
Защиты ей искать было не у кого. Коли был бы у них прежний староста, отец кузнеца Храбра, Славута, то она бы к нему кинулась. Упала бы в ноги и просила бы защитить сироту. Про него все говорили, что был он справедлив, и судил всегда по Правде.
Но к Зоряну Неждановичу она не пойдет. Избу его она собиралась обходить десятой дорогой после того, что сынок его старший, Перван, с ней едва не сотворил. Не ведала Отрада, как бы она смогла отца Первана о чем-то попросить... Верно, и тетка Русана уж свекру напела, какой негодной девка-мастерица приданого оказалась. Может, еще и выдумала пару злодеяний, которые Отрада совершила...
Она и сама не заметила, как начала плакать. Очнулась, когда закапали на дощатый пол вместо крови ее слезы. Отрада всхлипнула и сердито провела по шеке тыльной стороной ладони. Что реветь-то теперь... Сделанного не воротишь, да она и не намеревалась.
Вуй Избор сказал, что завтра еще придет. Снова ударит, коли она откажет? Это она перетерпит, хотя батюшка в жизни ее ни разу не ударил, а матушка, коли и учила хворостиной, так всегда за дело.
Но власти у него над нею нет, это ведал и он сам, и Отрада. Потому и злился так, что понимал: не может он несносную девку заставить да силком замуж за младшего сына выдать. Со свету сжить – это, пожалуй, может. А вот против воли заставить – нет.
Утерев слезы да покончив скоблить пол, Отрада поднялась на ноги и уселась за стол. Подвинула к себе миску с остывшей кашей и, вздохнув, взялась за деревянную ложку. Трапезничать в одиночестве она нескоро привыкнет.
Поутру отправилась Отрада к реке бучить белье. Откладывала все да откладывала, не хотелось из избы выходить после тризны по матери. А тем временем одежи изрядно накопилось, вот и пришлось за порог нос высунуть. Да еще и с синяком после дядькиного удара. Теперь-то Отрада жалела, что на седмице со стиркой не управилась. Но делать было нечего.
Из золы бучу они еще с матушкой сделали. А накануне днем Отрада замочила в чугунке нательные рубахи да тканные полотнища, а после отправила в печь – хорошенько погреться.
Пока тащила тяжеленный ушат с мокрым бельем к реке, извелась. Встречным всем кивала, но старалась лицом так повернуться, чтобы не было видно отметину на щеке. Еще крюк большущий сделала, чтобы в избу Стояны заглянуть по дороге. Но ее мать сказала, что дочка пошла на поле, понесла обед отцу да братьям, потому пришлось Отраде развернуться да уйти ни с чем.
Девушки у ручья встретили ее настороженно, но приветливо, и у нее немножко отлегло от сердца. По первости она еще озиралась, выискивая глазами Забаву али девок, с которыми та дружбу водила, но спустя время успокоилась. Тетка Русана редко отправляла дочку в холодной, проточной воде возиться. Все больше такой работой нагружала жену Лешко, красавицу Неждану.
Пока вымыли девки всю грязь, пока прополоскали белье в проточной воде да разложили на камнях на берегу, налетели парни, наперебой принялись обещать, что к исходу весны надарят славницам узорчатые, резные вальки и каждую заберут замуж.
— Ой, пошто брешете, окаянные, от дела отвлекаете, — румяная, темнобровая Истома, уперев одну руку в бок, другой держала длинную палку с намотанным на нее рушником и грозила ею молодцам. – Попортите одежу – света белого не увидите!
— Чего налетели, ступайте, ступайте себе на поле, там вас соха заждалась! – вторила ей светленькая Добруша, спасая от назойливых молодцев рубахи.
Отрада фыркала себе под нос и с грустью глядела на свой самый обычный, затертый от старости валёк. Уж рукоять у него блестела – помнил он ладони и матери Отрады, и ее матери.
Может, пару седмиц назад она бы тоже сидела да мечтала, чтобы и ее кто-нибудь одарил резным, расписным вальком этой весной. Не просто же так Земовит шею ей вслед сворачивал, когда на тропинке натыкался?..
Но нынче Отрада ни о чем таком и не мыслила. Никому она такая не нужна.
Она вздохнула и с особенным усердием принялась колотить вальком по разложенной на камнях поневе. Увлекшись, пропустила, как стихли вокруг голоса да веселые песни. А как подняла голову, то увидала, что прямо подле нее, в паре шагах стояла Забава и глядела, словно на грязь под своими ногами.
Верно, долго она так стояла. Девушки уж начали перешептываться да на них без стеснения коситься. Отрада затолкала вальком белье в ушат и нахмурилась. Видно, не высушить ей нынче спокойно на камнях рубахи. Забавка житья не даст. Не после того, что увидала тогда в родной избе.
— А ты смелая, — нараспев сказала внучка старосты. – И стыд лицо не жжет, на глаза людям казаться!
— Мне нечего стыдиться, — Отрада перебросила с плеча на спину пушистую косу и выпрямилась под злым, ненавидящим взглядом Забавы. Спрятала замерзшие, красные руки под отворот поневы и вздохнула.
Добром разойтись не получится. Забаву аж потряхивало от злости. У ее лица качались нарядные рясны, прилаженные к дорогому очелью, всякий раз, как дергала она головой.
— Что, кто-то уже уму-разуму поучил? – выплюнула та ядовито, кивком указав на отметину на щеке Отрады.
— Не с руки мне с тобой лясы точить, — Отрада пожала плечами и нагнулась поднять ушат.
Потом рубахи высушит. Сейчас хотелось от Забавы поскорее избавиться. Дурная молва быстро по избам поползет, вовек потом не отмоешься. А гордая девка была настроена на ругань.
Девушки остальные притихли, побросали вальки и, не таясь, ловили каждое слово Забавы.
— Дрянь! Какая же ты дрянь! Как посмела только ты перед батюшкой моим хвостом крутить! – в запале крикнула Забава и, сжав кулачки, потянулась к Отраде, намереваясь не то стукнуть, не то схватить за плечи.
Отрада же ловко увернулась, пригнувшись, и перепрыгнула на соседний камень. Забава ступила вперед, неуклюже поставила ногу и поскользнулась на гладком валуне. Всплеснув руками, она не удержалась и c шумным плеском свалилась прямо в заводь возле берега, намочив тяжелую поневу, свиту, косу да рубаху по локоть. Окунувшись в студеную воду, девка заверещала будто резаная.
Кто-то засмеялся. Это веселье подхватили другие, и вскоре по всему берегу словно ручеек потек звонкий, заливистый смех. Отрада зажала ладонью рот и, не сдержавшись, прыснула, смотря на покрасневшую, уязвленную Забаву. Подхватив ушат, она заспешила прочь – мало ли что сумасбродной девке в голову еще втемяшится.
— Ловко ты Забавку умыла! – на половине пути ее догнал улыбчивый Земовит.
Пригладив пушистые, светлые кудри, он потянулся забрать у Отрады ушат. Нести его ей и впрямь было несподручно, но она отвела руку в сторону и ношу свою взять не дозволила.
— Да я и не делала ничего, — отозвалась она задумчиво, разглядывая юношу из-под пушистых ресниц. – Сама она поскользнулась.
— Давай подсоблю, — прямо сказал Земовит и сызнова потянулся за ушатом.
— Благодарствую, — Отрада покачала головой. – Сама я.
Коли он и расстроился ее своеволием, то виду не подал. Зашагал как ни в чем ни бывало подле нее по дороге. Все косился да косился в ее сторону, пока не выдержал да спросил.
— Кто тебя зашиб так?
Отрада затрепетала ресницами и прикусила губу.
— Упала я, — сказала она глухо и отвернулась. И услышала сбоку от себя прерывистый, рассерженный вздох.
— Кто побил тебя так? – гораздо настойчивее повторил Земовит. – Жених, поди, руки распускает? Ужель кому-то обещалась?
— Да что говоришь ты! – разозлилась Отрада.
Она ухнула ушатом о землю и подняла на Земовита гневный, пылающий взгляд.
— Бесстыжий! – припечатала она, топнув ногой. – Не ходи за мной!
И, сызнова подхватив тяжеленный ушат, заспешила от юноши прочь. Ее щеки пылали румянцем. Неосторожно оброненные слова Земовита всколыхнули в ней глубокую, застаревшую обиду. Причем тут какой-то жених?! С чего он спросил, не обещалась ли она кому-то?!
Отрада спешила в избу, быстро-быстро перебирая ногами, пока спускалась с холма. Ничего и никого вокруг она не замечала, погруженная в невеселые думы. Длинная, толстая коса летела за ней следом.
Казалось, уже давно, а на самом-то деле, совсем недавно, до смерти матушки, хотелось ей, чтобы парни вели с ней любезные речи, чтобы смотрели жарко, чтобы сладко щемило у нее сердечко от их взглядов. Хотелось ей и самой испытать ту любовную истому, о которой все подружки давно баяли. Хотелось, чтобы все внутри трепетало при одной только мысли о любушке! Чтобы кожа вспыхивала там, где он ее случайно касался...
Нынче же... Чувствовала она только раздражение. Потянуло же его не вовремя жениха помянуть. Будто мало ей горя со сватовством вуя Избора, еще Земовит чудные речи завел... И больше не льстило Отраде, что к ней он подошел среди прочих, да еще и с ушатом все подсобить чаял. А еще, как глаза закрывала, виделись ей другие руки. Натруженные, широкие ладони со светлыми отметинами после ожогов.
Она грустно вздохнула. Какая же она глупая. Ну, чего еще для счастья надо? Нет бы улыбнуться, обрадоваться, отрока приветить... А она!
В голове зазвучал матушкин голос, и Отрада сердито смахнула набежавшие на глаза слезы. Что уж теперь.
Глава 6
— Я нынче Отрадку видал, — начал рассказывать Твердята, когда брат отодвинул от себя пустую миску от похлебки и взялся за кашу, заправленную салом и диким луком.
По обыкновению они вечеряли поздно, в неровном свете лучин, дождавшись из кузни брата. Когда-то давно в этой избе жил большой, сильный род. Храбру казалось, это было задолго до его рождения, хотя он знал, что с тех пор минула лишь одна зима.
— Они у ручья с Забавкой повздорили. А у Отрадки лицо разбито еще было. Сильно так, — продолжал меж тем Твердята. — У нее нос разбит и под глазом синяк большой
— Ты потому с обедом на поле припозднился, что без дела бродил да головой по сторонам вертел? — ровным голосом спросил кузнец.
— Нет, я как раз к тебе спешил, мимо ручья – самый короткий путь, — мальчишка говорил все тише, видя, как хмурился и мрачнел старший брат.
— Я тебе не велел разве семью старосты обходить дальней дорогой? Нашто тебе глядеть, как Забава с кем-то повздорила? — взгляд Храбра не обещал брату ничего хорошего, и Твердята почувствовал, как пересохло в горле.
— Я не на нее глядел! А на Отраду! — начал объяснять тот, но был перебит.
— Я больше слышать ничего не желаю. Узнаю, что хоть к кому-нибудь из старостиной избы подходил – выдеру так, что седмицу на лавку не сядешь, — Храбр строго посмотрел на Твердяту. — И неча тут! По чести да уму делать все следует, — велел он, услышав тяжелый вздох брата, склонившегося над своей миской.
Доев, Храбр отложил ложку и встал из-за стола. Он оставил Милонегу убирать грязные миски, кивком головы указал Твердяте на дверь и вышел следом за ним на прохладный воздух. На небе уж начали зажигаться первые звезды, и вокруг разливалась весенняя свежесть. Храбр вдохнул полной грудью и взглянул на стоявшего подле него на крыльце брата.
— Он повинен в гибели нашего отца, — сказал он, не назвав имени, но Твердята и без этого все уразумел. – И пока я не поквитался с ним, тебе даже глядеть в их строну нельзя. Сколько уже раз говорено было...
Брат опустил вихрастую голову и с особым усердием принялся изучать доски, из которых было сколочено крыльцо.
— Я и не глядел, — сказал он своим рукам. На старшего брата смотреть ему было совестно. – Услыхал гвалт у ручья да и остановился. И все. А потом сразу пошел к тебе на поле, я ж обед нес! – пылко заверил он.
— Правильно Услада говорит, целыми днями что ты, что Нежка без присмотра. Болтаетесь, где вздумается, — Храбр сызнова тяжело вздохнул и поправил шнурок, которым подвязывал волосы. – Отправлю вас к ней.
— Ты что, ты что! – Твердята кинулся к нему, подлез под правую руку, ластясь и пытаясь заглянуть в глаза. – Нигде мы не болтаемся, день-деньской напролет в избе сидим, как ты велишь! Не надобно нас никуда отправлять. Мы с тобой хотим...
— Пащенок, — Храбр смахнул со лба брата светлые кудри и притворно покачал головой. – Ладно, идем уж, Нежку одну бросили.
Когда они вернулись в избу, то им навстречу, шлепая босыми ногами по теплому полу, вышла Милонега в длинной рубашонке до пят. Светлые распущенные волосы пушистым, невесомым облаком спускались по ее плечам и груди.
— Ты пошто не спишь еще, маленькая? — Храбр шагнул вперед, поднимая ее на руки, и отнес к печи, помог забраться наверх, на полати, где уже были разложены покрывало и подушка.
— Баснь хочу! – выпалила ясноглазая девочка, и он засмеялся.
Храбр погладил ее по светлой макушке и доверительно склонился к самому уху.
— Баснь я тебе завтра скажу. Нынче еще с делами потребно управиться.
— Эх, — совсем по-взрослому вздохнула Нежка. Она зевнула и заморгала сонными глазенками.
— Какая тебе баснь, уж засыпаешь на ходу, — Храбр погладил сестренку по затылку и поцеловал в лоб.
— Про камушки, — пробормотала Милонега и зевнула. — Про диковинные камушки...
Кузнец поглядел на сестру, которая уже наяву спала, и усмехнулся. Девчонка еще сопливая, в поневу не вскочившая, а все туда же: самоцветы ей подавай да украшения.
Он вернулся к столу, с которого Нежка смела крошки и убрала все грязные миски, оставив лишь чугунные горшки — поднимать их у нее не хватало сил. Храбр отправил их в печь, плеснул себе квасу из кувшина и одним глотком осушил чашу.
Твердята же пока достал из-за печи горшок, за которым сбегал перед вечерней к знахарке Верее. Внутри него вымачивалось в отваре чистое полотно.
— Надо к спине на ночь приложить. Бабушка Верея сказала, всю боль вытянет, — он подошел к брату, прижимая к груди драгоценную ношу.
— Ну, прикладывай уж, коли знахарствовать начал, — Храбр почти добродушно засмеялся, стянул рубаху и сел на лавку, подставляя младшему брату плечи и спину. Твердята разглядывал ее в неярком свете лучин, словно завороженный.
Он видел множество следов от ожогов и две свежие широкие полосы, что были впечатаны в кожу на плечах, — в эту распашку в общине не хватило лошадей для плуга, и его таскали самые крепкие мужчины. Твердята глядел, как по спине перекатываются напряженные усталые мышцы, и мечтал, что в один день станет таким же сильным, как его брат.
Мальчишка моргнул и принялся осторожно выжимать длинные повязки и обматывать ими Храбра, заправляя одна в одну. Он сосредоточенно сопел, прикусив от усердия кончик языка, и брат наблюдал за ним с улыбкой во взгляде.
— А почему отца Отрадки недобрым словом поминают?
— Вестимо, не от большого ума, — буркнул Храбр и повернул голову, посмотрев на мальчишку с укоризной.
— Разве ж его не приняли в общину? И батюшка наш за него поручился, слово дал – Твердята продолжал гнуть свое.
— Да.
— Тогда почему?!
— Так! – старший брат хлопнул ладонью по скамье. – А ну довольно повторять злые, глупые слова! Чтоб больше я от тебя такого не слыхал.
***
Как и обещал, вуй Избор вернулся на второй день к вечеру. Отрада и бровью не повела, заслышав во дворе шум. Нынче она прогонит дядьку точно так же, как прогнала вчера. Пусть хоть до следующей зимы к ней в избу ходит, ничего не поменяется. Бить-то каждый день он ее навряд ли станет.
Насторожилась Отрада, лишь когда поняла, что мужских голосов было несколько. Медленно она поднялась со скамьи, и в этот самый момент в горницу вошли вуй Избор, его старший сын и верный дружко Живан. Тетка Купава нынче не пришла.
— Мы вот что порешили, — не дождавшись от Отрады ни слова приветствия, заговорил Избор. – Пока ты артачишься да рожу свою от моего сынка кривишь, в избе старшенький поживет, с жинкой.
Отрада подавилась воздухом, когда попыталась сказать хоть слово. Широко распахнув зеленые глаза, она уставилась на вуя, не веря своим ушам. У него же на лице красовалась довольная ухмылка. Вот как с девкой дерзкой да настырной справился!
— Эту избу поставил мой батюшка. Он не твоего рода был, — собравшись с мыслями, молвила, наконец, Отрада. – Нету у тебя такой власти...
— А ну ша! – он прикрикнул на нее и замахнулся, но не ударил. – Будет мне еще сопливка вроде тебя указывать! Власть у меня по праву брата. Сестра моя померла, ты сиротой осталась, избу вести не умеешь, к хозяйству не приучена – тут и слепой увидал бы, что нужен крепкий мужик, пока отцовское наследие ты не растрепала. А замуж не хочешь – так я тебе в подмогу родича даю, а ты нос воротишь! Зараза!
Он недовольно крякнул, а его старший сын – Радко – вместе с дядькой Живаном закивали согласно, ну как есть деревянные истуканы.
Отрада коротко втянула носом воздух и скрестила на груди тонкие, натруженные бучением в холодной воде руки. Она поймала на себе неприязненный взгляд Радко: повадками и лицом тот пошел в отца. Такой же патлатый, приземистый мужичок. Даже щурился также и пятерню в жесткие кудри запускал.
Со двора донеслось лошадиное ржание, и Отрада спешно выбежала на крыльцо, накинув поверх рубахи матушкин платок. К покосившемуся, низкому забору по ухабистой, разбитой лесной стезе правила груженой телегой тетка Купава. Подле нее на облучке теснилась жена Радко – Лучка. Она теребила пальцами спускавшиеся на грудь концы простого, беленого убруса, и хмурилась.
Невольно Отрада позлорадствовала. Не всем в избе затея батюшки Избора пришлась по нраву. Только ей-то от этого не легче.
Фыркнув, лошадь остановилась, и обе женщины соскочили на землю. В повозке виднелся всякий домашний скарб: сундуки, плотно набитые мешки, пара потрепанных меховых одеял, ухват, чугунок, коромысло...
Отрада горько хмыкнула. Позади нее на крыльце торжествующе кашлянул вуй Избор.
— Ну так что, Отрадка, принимай родню, принимай гостей! Лучка тебе с хозяйством подсобит, хоть грязищу ототрете, а то развела тут... хуже подклети со свиньями! Али ты не рада?
— Я к старосте назавтра пойду, — Отрада повернулась к нему и подалась лицом вперед, подступив близко-близко. – Не твоя эта изба, не смеешь ты тут свои порядки устанавливать! – прошипела она, сгорая от неистовой злости.
— Ох, как же мой сынок тебя укоротит, любо-дорого поглядеть будет! Всю дурь из тебя выбьет, как мужем станет, — усмехнулся вуй Избор прямо ей в лицо, а затем обошел стороной, оставив на крыльце в одиночестве.
— Купава, глупая ты баба, куда мешок тащишь, сперва сундуки снять надобно! А ну отойди, раззява! – широко, размашисто шагая, он направился к телеге, подле которой суетились жена и невестка.
Сжав в бессильной злобе кулаки до впившихся в ладонь ногтей, Отрада неотрывно глядела ему в спину. И снова помстился ей в глазах дядьки лихорадочный, болезненной блеск. И снова он говорил спешно, слова проглатывая, и суетился, руками размахивал, жесткие кудри сызнова трепал...
«Ничего, — утешала себя Отрада. – Ничего. Брошусь на завтра прямо в поле в ноги старосте. При всех он меня не обидит, да и Перван не тронет. Уж такого немыслимого попрания устоев даже Зорян Нежданович не допустит!»***
Солнце припекало почти как летом; безоблачное лазоревое небо слепило слезящиеся глаза.
Весна наступила стремительно. Всего за одну седмицу стаял снег и больше не выпадал, как частенько бывало. Теплый ветер обдул землю, и вот она уже рассыпалась под сохой, а не резалась тяжеленными, липкими пластами. Морозы не ударяли и по ночам, и потому на утро соха вольготно проходила сквозь почву.
Когда седобородый дед Радим, старейший муж в общине, сжал горсть земли в кулаке, а затем разжал его, повернув ладонью к низу, то почва рассыпалась при падении. Тогда и порешили, что поле для пахоты пригодно. Распашку можно зачинать.
Работы нынче было – непочатый край. Общине недоставало лошадей, и плуг таскали самые крепкие, выносливые мужики. Отложив в сторону привычный молот и закрыв дверь кузни, Храбр вышел в поле наравне со всеми. Земля будет кормить их целую зиму, и коли не сдюжат ее вспахать, то и урожай родится скудный, и наступит в поселении голод.
Отбросив в сторону широкие кожаные ремни, которые надевали на плечи мужики, когда становились за плуг, Храбр утер с лица пот изнанкой рубахи из небеленого, грубого полотнища и пошел в сторону, где начиналось поле. Там уже собирались другие мужи: время близилось к полдню, и наступило время трапезничать.
Шла вторая седмица Березозола — самая пора для распашки. Уж скоро распустится березовый лист, и настанет время сеять овес. Им нужно было управиться меньше, чем за две седмицы, чтобы поспеть к сроку, и потому на поле вышли почти все мужчины, в общине остались бабы, дети да старики.
Храбр с наслаждением полил водой вспотевшую голову, встряхнулся и оправил рубаху, которую надевал для работы в поле. Он опустился на землю подле Белояра, привалившегося спиной к плугу. Тот полулежал с закрытыми глазами, гоняя во рту длинную щепу. Напротив них сидел крепко сложенный, коренастый Третьяк с сыновьями.
По центру их круга был разостлан рушник со снедью, принесенной каждым из избы. Храбр повел носом, учуяв запах дикого лука и копченого сала. Он отломил солидный кусок от каравая, взял сразу несколько перьев и пару полосок сала, запивая все квасом — еще прохладным с утра.
— Тяжко идет, — Белояр выпрямился, потянулся к горшку с тюрей — кушанью из хлеба и зелени, покрошенному в квас и сдобренному маслом.
Третьяк покивал, сердито почесал о плечо щеку, на которую налипли волосы, и хотел уже заговорить о своем, когда до них донесся недовольный голос старосты Зоряна.
— ... уходи, девка, я все сказал...
Лишь одно это заставило Храбра нахмуриться и вскинуть голову, прислушиваясь. Отложив в сторонку недоеденный каравай, он плавно, упруго поднялся, разминая затекшие ноги. Поправив тонкий кожаный шнурок, удерживающий волосы, чтобы те не падали на лицо, он свел за спиной выпрямленные руки, и на лопатках буграми вздулись натруженные мышцы.
Затылком он почувствовал недовольный взгляд Белояра, когда направился в сторону, откуда доносился голос старосты.
Там уже собрались и другие мужчины. С неприязнью Храбр увидел обоих сыновей Зоряна: Первана и Лешко.
А вот перед старостой, словно былинка перед горой, стояла Отрада. Ее-то повстречать на поле он никак не ожидал. Какое у нее могло быть дело к нему?..