сама виновата

мама

Света снова возвращает меня в тот период, когда началась деградация моей личности. Мне нужно отказаться от этого специалиста, но я, как мазохистка, снова и снова наношу себе раны. Только уже не в буквальном смысле этого слова. Как раньше. А морально над собой издеваясь.

– Давай вернемся к теме твоего поноса. – Давит на меня очень толстая психолог с безобразными бровями, которые я мысленно удаляю лазером. И рисую в своем воображении другие – я художник и в полной мере способна увидеть настоящую красоту.

– Мне удалось с этим справиться. – Оправдываюсь я. – Микрофлору в желудке восстановили врачи, хотя и не верили в то, что такое возможно после попытки суицида с помощью медикаментозного отравления.

Когда я дохожу до слова "суицид", то замолкаю и начинаю хватать ртом воздух, вспоминая, как сразу же после того, как сбежала от своих насильников, наглоталась таблеток. И как лежала в реанимации. Долгое время жалея о том, что осталась жива.

После такой трагедии тяжело собрать себя по частям. Поэтому я до сих пор выгляжу несколько отрешенной и неэмоциональной. Так говорит мне педагог по ораторскому мастерству – что во мне нет эмоций. И что нужно уметь интонировать.

Зато косметологи меня хвалят, поскольку на моем лице – вечная маска ребенка и нет морщин. Как будто я навсегда осталась в том возрасте, когда мне запрещено было плакать.

– Заткнись! И не устраивай мне драму! – Кричит мама, запирая меня в темном туалете, когда я пачкаю свои штаны. – Съела дерьмо? Только попробуй снова насрать в штаны, убью!

У меня открывается рвота. Она смешивается с фекалиями, которые заставила меня съесть мама, и с кровью, которая хлещет из моего разбитого носа.

– Сколько тебе лет, Агата? – Тормошит меня Света. – Когда это произошло?

– Мне, кажется, не больше двух-трех лет. – С трудом выговариваю я, испытывая острое желание отмыться от всей этой гадости. – Я – вундеркинд, который с трех лет цитирует всего Онегина, но не может приучиться к горшку.

– Ты хочешь вымыть руки и прополоскать рот? – Спрашивает у меня Света. – Может опять хочешь в туалет?

И тут же другие голоса всплывают в моей памяти. Много мужских голосов, которые повторяют одно и тоже:

– Вот вода, иди подмойся, грязная шлюха. Пизду хорошо вычисти. Жопу и рот. Мразь.

Я, запертая в заброшенном доме толпой отморозков, послушно иду мыться в обычном ведре. Рядом на низенькой табуретке лежит кусок хозяйственного мыла. И какая-то половая тряпка, которой мне нужно вытереться насухо. Я – голая и действительно грязная. Но мне не холодно и уже не противно. Мне все равно. Все движения мои автоматические.

– Ты сама виновата. – Слышу в своей голове чей-то голос. – Не нужно было надевать такую короткую юбку и садиться в машину к посторонним. Видишь, к чему может привести такая глупость?

Это девяностые годы.

Но они переплетаются у меня с другим периодом. К тем голосам примешивается строгий мамин тон:

– Ты сама виновата. Не вздумай реветь. Я тебя, скотину, убью.

Она замахивается на меня ремнем, а я прикрываю свою голову руками. Неуклюже пытаюсь вытереть всю ту грязь, которая от меня осталась, но не справляюсь с этим.

И снова получаю несколько ударов от мамы по голове. Потом проваливаюсь в темноту.

В моем мозгу всплывают куски группового изнасилования, реанимация, ухмыляющееся лицо Антона.

Отчетливо вижу я его огромный беззубый рот, который говорит почему-то маминым голосом:

– Ты – мерзкая шлюха и дрянь. И никому никогда будешь не нужна. Никто и никогда на тебе не женится.

Очень грубый голос Светы превращается в звериный ор. Она становится живее, чем обычно.

– Агата. Почему ты не плачешь? Плачь! Кричи! Колоти вот эту подушку руками! Представь, что она – это твоя мама и все эти насильники! – Кричит мне она, подавая в руки какой-то мягкий предмет.

Но я сижу, как мертвая, ничего ей не отвечая.

– Агата! – Опять тормошит меня она. – Кричи! Кричи, слышишь! Ори и плачь!

Она встает со своего кресла, хватает меня за плечи и трясет со всей силы, потом бьет по щекам.

Но мне не больно, потому что Антон лупит меня сильнее. Особенно во время секса, когда приходит в экстаз. Мне стыдно появляться на работе, поскольку все мое тело в царапинах и в синяках. Но, кажется, я перестала чувствовать боль.

– Наши встречи придется отменить. – Сдается Света. – Я передам тебя своему коллеге. Психиатру. Твой случай запущенный.

В ответ я ничего ей не говорю. Мне становится абсолютно все равно, что будет дальше. Кажется, что я смотрю какой-то один и тот же повторяющийся фильм, который порядком мне надоел.

по понятиям

В тот момент, когда мы с Надей уже хорошо навеселе звонит почему-то Паша. Не на мой, а на ее телефон. Я имею некоторую тугоухость, поэтому путаю звонки на своем телефоне с чужими. Но уже адаптировалась к своему недугу настолько, что отказалась от инвалидности и вполне справляюсь с работой по специальности.

У меня два высших образования. Одно из которых юридическое, поэтому моя работа связана с госслужбой.

По испуганному лицу Нади я понимаю, что звонит Паша, который хочет узнать, трезвая ли она или нет. Та сует мне в руки телефон и просит сказать, что она куда-то вышла – к соседке, в магазин, в туалет.

Надежда Ивановна понимает, что если вернется ее сожитель, то он начнет над ней издеваться, как только я уйду на работу. Но у меня выходные, поэтому моя хозяйка спасена.

Паша живет по понятиям и никогда не лупит Надю в присутствии посторонних, сохраняя свой имидж порядочного зека. Он вообще производит впечатление очень правильного и вежливого старика, который умеет слушать и общаться. Меня он называет "малышом", впрочем, как и свою Надюшу, тоже "малышом".

Но это не останавливает его от того, чтобы периодически свою сожительницу воспитывать – лупить всем, что попадется под руку.

– Я ее спасаю. – Оправдывается он, когда мы вместе с ним курим на кухне и пьем чай. Я завариваю себе один пакетик, а Паша сразу десять – такая у него привычка чифирить.

Когда он смачно отхлебывает густую черную жидкость из граненного стакана в подстаканнике, который по всей вероятности, кто-то стащил когда-то из поезда, я рассматриваю его руки в наколках. Они(руки) – жилистые, с расплющенными узловатыми пальцами, в синих рисунках. На голой груди – купола и кресты.

Паша всегда сгорблен и любит почему-то сидеть на корточках, облокотившись на стену и внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Ты много страдала. – Вдруг выдает он. – Малыш, мой малыш. Отмаливать тебя надо. Хочешь, я тебе помогу? У меня есть кореш. И он, в натуре, святой отец. Не веришь?

С этими словами он показывает простенький крест на своей впалой груди, которую обтягивает обычная майка-алкоголичка и добавляет:

– А с моей найдой прекращай посиделки. Угробит она тебя. Конченная баба и тебя втянет в это дело. Эту старую блядь имел весь район, а я ее отбил, отмыл и приголубил. Теперь выбиваю из нее всю дурь. Без этого нельзя, сечешь?

Паша появляется на пороге квартиры, когда я что-то начинаю мямлить в телефон, многозначительно высталяет свой указательный палец без одной фаланги вперед и произносит:

– Не пизди. Ты не умеешь. Ты....мое дите....бедная…ты бедная....

Потом он меня обнимает и начинает плакать. Я, пользуясь моментом, от него ускользаю, вызываю такси и уезжаю к своей подруге Ирме, прихватив с собой бутылку. Мне необходимо продолжить вечер, потому что я точно знаю – Антон загулял и вернется только через неделю. Такое я уже проходила.

Когда я выбегаю из вонючего подъезда на улицу, слышу истошные крики Нади – Паша начинает ее воспитывать, жестоко, как обычно. Но я боюсь вмешаться в эту историю. Впрочем, наши соседи тоже остаются равнодушными и никогда не вызывают полицию. Паша объяснил им, что это не по понятиям.

как вляпаться в говно

– Ты меня извини, но как ты, умная и красивая баба, могла вляпаться в такое чудовище? – Выдает Ирма, когда я приезжаю к ней в гости.

Этот вопрос она задает мне всякий раз, когда изрядно пьянеет. Мы сидим на ее малюсенькой кухне, поскольку она вся в долгах и умудрилась потерять почти всю свою недвижимость и бизнес. Поэтому беспробудно пьет, а я ее поддерживаю.

– Я люблю его. – Упираюсь я, имея ввиду Антона. – Перестань называть его таким отвратительным эпитетом.

– Ну он же, твою мать, даже двух слов связать не может! – Орет Ирма, отхлебывая пиво из бокала и стуча кулаком по столу! – Это надо умудриться переругаться со всеми моими гостями – и этому твоему придурку удалось! Хамил в прошлый раз, когда ко мне приезжали, между прочим, люди со связями. Вел себя неадекватно. Быдло же, а не мужик! Еще и не работает! Где-то шляется! И на рожу – ну такое себе – шелудивый потасканный кот! К тому же, рыжий! Таких экземпляров у тебя никогда не было!

– Эти твои люди со связями тоже хороши – провоцировали его! Давай не будем! – Обижаюсь на правду я.

И вспоминаю гнусный скандал, который чуть не закончился мордобоем между одним самуверенным гостем со связями и моим Антоном. Он, как обычно, перебрал с алкоголем и стал нарываться на грубость. Получил то, чего добивался, а мне пришлось извиняться и оправдываться. И с позором вернуться домой.

– Ну а это убожество, в котором вы живете с какими-то алкашами? И вынудил же тебя еще за это и платить! Это оксюморон, моя дорогая! Неужели этот, как его там, Антон, ебет так хорошо, что ты превратилась из здравомыслящей дамы в драную кошку? Вот увидишь, он тебя скоро так отпиздит, что костей не соберешь! – Продолжает подруга. – Я ведь ведьма и знаю точно все, что произойдет!

Ирма не врет, конечно. Ее интуиция, как правило, не дает сбоев. Но где она была, я имею ввиду ту самую хваленую интуицию, когда ее хозяйка промотала столько денег? И почему Ирма самой себе не сделает расклад и не разгадывает узоры в кружке с кофе, а всегда призывает к этому меня?

Я, как обычно, тасую колоду карт, выкладывая из нее рисунки на столе. Это наше любимое занятие – совмещать полезное с приятным. Потом мы с Ирмой едем в кабак продолжать движуху, как выражается Ирма. Ее муж Алекс на реабилитации в больнице. И у него инвалидность.

– Ну кто бы осуждал то! – Огрызаюсь я, имея ввиду паталогическую страсть подруги к приключениям и к вечному поиску любовников.

– Ты, блядь, не сравнивай! Меня и себя! Я – разорившаяся неудачница – у меня долгов, как конь наеб! И на носу пенсия! Недееспособный муж и сын, который на игле. Удивительно, как я воообще не вздернулась от безнадеги! – Конфронтирует меня Ирма. – А ты....ты же худая, красивая, а подбираешь всякий неликвид…Ну, Агата, что с твоей самооценкой! Отдаваться нужно минимум за квартиру или за хорошие деньги. Но зачем сосать этому чмошнику, который уже как полгода выносит тебе мозг и кормит обещаниями разрулить все дела и выпутаться из финансовой жопы? И вечно таскается и ночует у каких-то там родственников, которые его покрывают. Но где вероятность, что это не какая-нибудь бывшая из жен!

Ирма от возбуждения становится фиолетово-малиновой и продолжает свою психотерапию, как она выражается, но я ее не слушаю, раскладывая карты на столе и размышляя про себя о том, куда мог пропасть Антон.

– Слушай. А давай развеемся! – Предлагает вдруг Ирма, намекая на ночной клуб. – Ебаться то все равно хочется. Твой то тебя отодрал и смылся. Хоть какой-то толк от таких альфонсов! А мой лежит увальнем в богадельне!

– Ты предлагаешь опять начать куролесить? – Недоумеваю я.

– Не предлагаю – требую! – Ревет Ирма, напяливая на себя со скоростью цирковой обезьянки норковую шубу и вызывая такси. – Едем куражиться и снимать мужиков! Хочу свежего мяса!

про расплату

Эви возвращается ко мне через несколько дней, потому как нет никакой надобности в ее вечном присутствии. В квартире – стерильная чистота, которую я поддерживаю, как в операционной. Мне так комфортнее – знать, что все поверхности обработаны хлоркой. Чтобы перебить этот назойливый запах, я зажигаю ароматные палочки с благовониями во всех комнатах.

Пространство наполняется дорогими нотами бахура, ладана, мирры и сандала. Для того, чтобы расслабиться, я капаю немного эфирного масла лаванды на горящую свечу в гостиной. И собираюсь угостить свою помощницу зеленым чаем с непременными шоколадными конфетами ручной работы.

Она уже выполнила мои задания и теперь имеет немного свободного времени, чтобы со мной поболтать.

– Ты все еще сосредоточена на книге? – Спрашивает у меня шаманка.

– Ага. Прямо сама рождается. Нетерпеливая, но не совсем простая история. Не для каждого. Мои воспоминания. – Отвечаю я, добавляя к столу вазочки с цукатами и орешками.

– Эта история может кого-то спасти или заставит понять причины таких болезненных отношений. И что из них практически нет никакого выхода. Такая сцепка – тиран и жертва очень сильная. Эти двое нуждаются друг в друге. И каждый из них в душе является тем, кого к себе притягивает. Хотя я не люблю это объяснение – притягивать. – Учит шаманка.

– Я с тобой согласна. – Говорю я. – В то время я была жертвой для мужчин и садисткой для своей собаки, которая умерла только из-за меня. Я морила своего Бона голодом и заперла его в клетке. Он умирал мучительно.

– Ты все еще не можешь простить себя за этот поступок? – Интересуется моя гуру.

– И не прощу никогда. – Отрешенно произношу я. – И, пожалуйста, не повторяй, что моя жестокость – следствие издевательств надо мной тех подонков. Я и сейчас могу обойтись с Принцессой не самым лучшим образом. Не нужно меня оправдывать.

– Агата. Не начинай свои самобичевания. – Просит Эви. – Ваша кошка живет лучше, чем многие люди. И то, что ты иногда шлепаешь полотенцем, чтобы ее напугать и успокоить – мелочи. Она в порядке.

– Эви. Сегодня я научилась справляться с гневом. И бью посуду, если меня что-то ужасно злит. Но почему тогда во мне было столько равнодушия и жестокости? Почему и как мне с этим жить? – Почти кричу я.

– Потому что во всех людях есть какие-то части. Нам запрещают проявляться в своем гневе или в своей развращенности. Но это все равно наши тени. И они однажды становятся явными. Особенно, когда есть сильное давление. Ты – дитя своей садистичной матери. И равнодушного отца. Я не оправдываю насилие, но оно было, есть и будет. Здесь точка. – Аргументирует Эви, становясь похожей на адвоката.

– Не продолжай, пожалуйста. – Прошу ее я.

– Твоя душа пострадала. Она зацементировала свою злость, смешанную со страхом. И вылилась в твои отвратительные поступки. В твое самоуничтожение. Вся твоя жизнь до сегодняшнего момента – это медленное самоубийство, которое не случилось однажды. – Перебивает меня Эви. – Исцеление невозможно. Это как пожизненная инвалидность. Но и приступы скорпионизма по отношению к самой себе – не выход. Продолжай жить. Собственно, Вселенная дала тебе этот шанс. – Шепотом вещает шаманка.

– Как мне все искупить? Как оплатить все то, что я натворила? – С недоумением восклицаю я.

– Ты заплатила за все сполна. Каждый из нас платит и будет платить по счетам. Нет в этом мире ничего бесплатного. – Подытоживает Эви.

– И еще....– добавляет она, немного помолчав, – оставь эти попытки справиться с болью с помощью психологов. Они ничем тебе не помогли и не помогут.

– Но как тогда быть? – Удивляюсь я.

– Раненую душу может спасти только безусловная любовь. Она часто бывает у детей к своим матерям, а реже – наоборот. Но ты не состоялась ни в том, ни в этом качестве. Значит нужно научиться любить просто все живое вокруг – открыть свое сердце. – Советует гуру, улыбаясь загадочно.

– Я боюсь довериться миру. – Признаюсь ей я.

– Понимаю. – Соглашается Эви. – Помни, что в каждом из нас есть как тьма, так и свет. И что ты не одна в этом мире. Стражники Вселенной сопровождают нас на всем нашем пути. Это Ангелы или высшие сущности, называй как хочешь. Но они знают о нас больше, чем мы сами.

От мягких интонаций Эви мне становится легче и спокойнее. Она словно гипнотизирует меня своими вкусными речами. Погружаясь в какой-то транс, я засыпаю. И просыпаюсь от того, что надо мной склоняется муж, чтобы укрыть меня уютным пледом.

На часах уже ночь. А Эви давно вернулась в тайгу.

родом из детства

Возвращаться домой во времена моего переселения с квартиры на квартиру мне не хотелось из-за вечной неустроенности. Что всегда ожидало меня после тяжелого рабочего дня? Пьяная Надежда Ивановна и вечно философствующий Паша, убогость обстановки, потертые совдеповские ковры и обшарпанные стены. Комната со старой мебелью, напоминающая конуру для собак.

Громко сказано – домой. Какой это дом – съемное жилье, из которого тебя в любой момент могут выгнать? У тебя есть хозяин или хозяйка, как у питомца. Но даже о своих питомцах хозяева часто заботятся лучше, чем в тот момент Судьба – обо мне. Хотя чего сетовать?

Из плюсов – я имела работу с пусть небольшим, но стабильным окладом, к которому прибавлялись периодические премии. Их я копила на путешествия. Но когда в моей жизни появился Антон, лишних денег у меня практически не оставалось – я содержала нас обоих, поскольку мой сожитель беспощадно врал мне, что весь в долгах и ищет способ решения проблемы.

Но, разумеется, ничего для того, чтобы справиться с финансовыми трудностями, Антон не делал. Его вполне устраивало то, что я оплачиваю аренду, коммунальные платежи, покупаю продукты и расплачиваюсь за те шмотки, в которые он любил наряжаться, покупаю ему дорогой парфюм, сигареты и алкоголь. Никто, уверена, не отказался бы от такой щедрости.

Я сама посадила себе Антона на шею, отчаянно влюбившись в него. Он же, уверенный в том, что мне с ним сильно повезло, наглел с самого первого дня нашего знакомства. И приглашал меня в рестораны за мой счет, бесконечно обесценивал все, что я для него делала, мог игнорировать меня или, наоборот, хамить, грубо критиковать меня как любовницу или как хозяйку. И жестоко проходился по моей внешности, хотя, повторюсь, для этого не было ни одного повода.

Но я, затюканная своей властной мамой с детства, сама искала в себе недостатки и имела массу комплексов, хотя любая женщина мечтала бы иметь ту генетику, которой с избытком одарила меня природа.

На мое искаженное представление о себе наложился отпечаток еще тех событий, которые были связаны с групповым изнасилованием в студенческие годы. Я считала, что сама виновата, раз оказалась в такой отвратительной ситуации. Мои насильники, удерживая меня несколько недель в качестве сексуальной рабыни на хатах, внушили мне, что я – ничтожество и что мной можно только пользоваться.

Попав в капкан жизни, я с трудом из него выбралась, но осталась навсегда травмированной. Впрочем, как объясняли мне потом психологи, шаманы и гуру, я не могла выбрать никакой другой путь, кроме как путь перманентного издевательства над собой. Почему? Потому что такая история мне была знакома и понятна с детства.

Вторым плюсом было мое блестящее образование, способность трезво мыслить. Но долгие годы отличной учебы не сделали из меня миллионершу. Я не смогла построить карьеру, поскольку не имела нужных связей для этого. Но наивно полагала, что для того, чтобы занять жирную должность, нужно много работать и самообразовываться. Как же я ошиблась!

А уж мое аналитическое мышление и вовсе оставило меня, когда я фанатично прицепилась к Антону, отказываясь рассмотреть в сожителе приспособленца и обычного негодяя. И продолжала одаривать его своими ресурсами – золотыми печатками и цепочками, хорошими кожаными ремнями, запонками, выручать деньгами. Благо, отец тогда занялся небольшим бизнесом, и периодически и мне подкидывал немного денег. Не просто так – я подрабатывала продавцом меховых изделий по выходным или в праздничные дни. Это помимо основной работы.

Но, оказавшись в обществе мужчины без принципов, я и сама постепенно деградировала, пристрастившись к самым дурным привычкам и не замечая своего падения. Которое становилось очевидным для окружающих. Каждый, кто наблюдал за моей ситуацией, уверял меня в том, что я совершаю ошибку, вступая в эти болезненные отношения, и что нужно одуматься и бежать без оглядки от морального урода.

Я же упрямо отбивалась от здравых аргументов одним лишь – "я его люблю", хотя ни о какой любви не могло быть и речи. Это была лишь какая-то безумная страсть, желание постоянно совокупляться с мужчиной, который в своих замашках походил на животное.

Что это был за феномен? Только спустя годы, я смогла себе его объяснить.

амплуа

Моя измученная душа страдала так сильно, что единственным утешением моим стали вспышки сексуального наслаждения, которые перемешивались с грубостью и насилием. В те моменты, когда Антон начинал меня оскорблять или устраивать мне скандалы, а потом переходил к сексу, я испытывала странное нечеловеческое возбуждение.

И отдавалась ему с каким-то диким отчаяньем. И он отлично это прочувствовал. Когда в нашем союзе наступало временное затишье, я начинала испытывать тревогу и беспокойство. Тишина и покой на меня давили. Полное безразличие Антона меня пугало и било по самооценке.

Он мог со мной не разговаривать неделями, куда-то исчезать или пренебрегать мной. Такие же трюки проделывала в детстве со мной мама – она была в двух состояниях – ледяной и властной королевой или издерганной и раздраженной многодетной матерью, доведенной жизнью до садизма.

Но, не поверите, когда мама все же обращала на меня внимание, путь в такой грубой форме, это было лучше, чем быть для нее пустым местом. Никем. И я, бедная малышка, старалась всеми силами заслужить ее расположение. Исправить те ошибки или то свое поведение, к которому она постоянно придиралась.

Тогда мне сложно было понять, что заслужить любовь нарцисса невозможно. Мама всю жизнь была поглощена только своей персоной и на хотя бы малейшую эмпатию оказалась не способна. Она делала вид, что является заботливой и очень порядочной матерью, чтобы заслужить себе одобрение в глазах социума.

За закрытыми дверями происходили ужасные вещи, о которых мне стыдно и страшно вспоминать. Меня она била, как и остальных своих родных и приемных детей, за все и всем, что попадалось ей под руку. Более того, она придумала целую систему наказаний от запирания в темном туалете до стояния часами в углу на коленях и вымаливания прощения.

Но самыми чудовищным было то, что мама избивала нас, детей, раздевая до гола. Мое тело в те моменты утратило всякую ценность. Чередой шли унижения и оскорбления и внушение аксиомы, что это я – дрянь и порочное чудовище, из которого следует выбить всю гадость. И перевоспитать.

Со стороны все выглядело идеально. Я не жила среди маргиналов или в нищете. Нет. Мои родители, напротив, считались уважаемыми людьми. И росла я в довольно-таки сытых условиях, имела игрушки, хорошую одежду, посещала престижные школы, выезжала к морю несколько раз в год. Разве этого мало, чтобы твое детство казалось совершенно безоблачным!

Отец мой занимал крупную руководящую должность, а мама – педагог по вокалу. В глазах посторонних людей она вообще выглядела почти святой, а папа – карьеристом, прекрасно обеспечивающим свою семью.