Уфа. Без сметаны

– Ты выложил пост, – наконец.

– Выложил. Без имён, без драм.

– Драмы всегда там, где деньги. Твой текст – неплох.

– «Неплох» – это «сойдёт»?

– «Неплох» – это «ты не умер». Но твой текст спровоцировал ответ.

– От кого?

– От тех, у кого не принято подписываться. И… – она делает глоток своей прозрачной честности, – от наших.

– «Наши» – это кто?

– Те, кто платит тебе зарплату. Пока ещё.

Я смотрю в её лицо. Там спокойно. Это плохо.

– Что нужно?

– Нужны три вещи, – поднимает три пальца. – Первое: ты пишешь ещё один текст. Холодный. «Я сожалею, если…» – без «почему», без «кто». Второе: ты делаешь персональные звонки двум людям. Ты знаешь, кому.

– Знаю, – признаю.

– Третье: ты исчезаешь на пару дней из публичного пространства.

– Серьёзно? Мы же… антикризис.

– Антикризис – это тактика. Сейчас – стратегия. Стратегия: не дразнить руки, на которых перчатки.

– Перчатки – у безопасности?

– У всех, у кого холодные пальцы.

Я смеюсь. Плохо. Сафина не любит смех, когда не она его включила.

– И это всё? – спрашиваю.

– Ещё одно, – наклоняется. – Лера.

– Что Лера?

– Она слишком близко, Артём.

– Это моя проблема.

– Пока – моя. Постарайся, чтобы она не стала нашей.

Мы молчим. По проспекту проходит кортеж с 102. Мигалки ловят дневной свет и играют с ним, как дети с мыльными пузырями. Сафина смотрит на стекло, как в зеркало.

– Мы закончили, – говорит. – Отчёт – вечером. И, Артём…

– Да?

– Не вздумай быть героем. Героев хоронят красиво, но быстро.

Выхожу и набираю Машу. Томится в контактах молчаливым «М.». Старый клиент, старая боль. Она берёт трубку на первом гудке, будто ждала пять лет.

– Да?

– Маша, привет. Это Артём Мельник.

– Знаю, – холодно.

– У тебя секунда?

– Нет. Но ты уже её занял.

Пауза. Я слышу, как она делает вдох – у человека, который умеет держаться, вдохи как маленькие войны.

– Я позвонил извиниться, – говорю. – Тогда я выбрал тон, в котором тебе не стоило жить.

– Ты выбрал тон, в котором мне пришлось обороняться, – поправляет.

– Да. И я… сожалею.

– Сожалеешь, потому что сейчас прижало? Или потому, что правда доросла до тебя?

– Потому что правда доросла, – честно.

– Поздно.

– Знаю.

– И что ты хочешь?

– Ничего. Просто чтобы ты знала.

– Знала – что? Что у тебя есть совесть?

– Что я её включаю. Иногда.

– Включай чаще, – говорит и кладёт трубку. Никаких «прости». Совесть – это когда тебе не дали чек.

Я стою у обочины, как у края сцены. Ладони липнут. Второй звонок ещё тяжелее. Сергей. Когда-то я законтрил его увольнение: сделал из него «источник токсичности», потому что надо было спасать общий бюджет. В «тексте» он стал «человеком, дестабилизирующим». Я набираю.

– Кто это?

– Артём.

– А-а-а. Наш мальчик. Чего надо?

– Прости.

– За что именно? Список длинный.

– За титры в твоей жизни. За «токсичного источника», «дестабилизатора» и «недобросовестного сотрудника». Ты не был ни тем, ни другим.

– Я был неудобным, – спокойно. – А неудобных вы любите превращать в уроки.

– Да.

– Лера заставила тебя позвонить?

– Нет. Мой пост.

– Видел. Смело. Но запоздало.

– Поздно – это когда уже могила. У нас пока… ограждение.

– У тебя – ограждение. У меня – ипотека, – смеётся без радости. – Ладно, Артём. Живи. И не делай вид, что не знаешь цену словам.

– Знаю.

– Тогда заплати. Не мне. Себе.

Он отключается. Мне хочется сесть на асфальт и не вставать. На проспекте пахнет бензином и чужим кофе.

Лера пишет: «Где ты?»

– На проспекте. Учусь не быть героем.

– Получается?

– Плохо.

– Тогда повторяй. В семь я буду у Белой. Принесу орехов белкам. Пойдём их кормить, пока нас кормят новостями.

В офис-коворкинге, где мы иногда прикрываемся «работой», Рамиль уже разложил свои провода как веточки от нервов.

– Смотри, – показывает график. – Вчерашний «искренний» пик дал ответную волну. Но есть странность: вот здесь на растущем плече – живая органика. Комменты не боты.

– Люди?

– Люди. Им зашло.

– Это опасно.

– Согласен. Когда людям заходит правда – это всегда опасно.

Он говорит и стучит по клавиатуре, как по барабану в плохом баре.

– Ещё, – добавляет, – «центр» – не один человек. Там связка: медиа-менеджер + безопасник + два «добровольца» из наших аффилированных.

– И что?

– И то, что ты им сейчас мешаешь. А когда мешают – сначала давят, потом дружат.

– Спасибо за обнадёживание.

– Я реалист, – хмыкает. – Иди уже. У тебя же «Белая».

Белая вечером – как крупная купюра: хочется тратить аккуратно. Лера ждёт на лавке с бумажным стаканом и пакетом с орехами.

– Ты опоздал, – говорит.

– Я учился не быть героем. Это требует времени.

– И как?

– Я пока дубль второй.

Мы идём вдоль воды. Ветер перебирает волосы, как ленту сториз.

– Я позвонил Маше и Сергею, – говорю.

– И?

– И они не аплодировали.

– Они живые, – пожимает плечами. – Живые не аплодируют чужим раскаяниям, Артём. Они просто ждут, что ты не будешь повторять.

– Звучит как религия.

– Звучит как город.

Мы бросаем орехи белкам. Самая наглая снова приходит первая. Смотрит, как кассир, которому ты должен крупную сумму.

– Мне иногда кажется, – говорит Лера, – что Уфа – это сплошное «под подпись».

– А мне – что это вечный «пост-оплата».

– Мы смешные, – она улыбается.

– Мы дорогие, – поправляю.

Телефон вибрирует. Номер – без имени. Но голос – узнаваемый, как корпоративный шрифт.

– Артём, добрый вечер, – бархатно произносит начальник безопасности. – Надо бы увидеться.

– Сегодня?

– Лучше вчера. Но можно и сейчас.

– Где?

– Гостиный двор. Через двадцать минут. Без публики.

Лера смотрит вопросительно. Я киваю: надо. Мы идём к центру. Город зажигает витрины, как спички – одну за другой.

У дверей Гостиного двора нас встречают двое, которые выглядят как «ничего не происходит». Они проводят в маленькую переговорку без окна. На столе – пустой стакан, в стакане – прозрачность.

Начальник безопасности входит без театра.

– Добрый вечер, Лера, – кивает.

– Я здесь как сопровождающая, – спокойно, но так, чтобы слышали стены.

– Здесь все – сопровождающие, – мягко. – Артём, присядь.

Я сажусь. Он не садится – это стиль.

– Ты написал текст, – говорит. – Молодец. Ты даже сумел не назвать имён. Это редкий талант.

– Я просто не люблю похороны, – хмыкаю.

– И правильно. Вот к делу. Ты мешаешь двум процессам. Один – большой и дорогой. Другой – маленький и нервный. Оба – не твои.

– И что мне сделать?

– Перестать быть шумом. Исчезнуть на пару дней. Написать формулу «я сожалею, если…» – ты знаешь – и передать Маше и Сергею короткие записки с человеческими словами. И, пожалуйста, не встречаться с теми двумя из списка, который тебе пришлют.

– Какими «двумя»?

– Ты увидишь. Там всё просто: люди, с которыми лучше здороваться кивком через дорогу.

– И если я…

– Если ты выберешь «громко», – он наконец садится, – то у тебя будет очень громкая неделя. С интервью, повестками и другим, неинтересным контентом.

– Вы угрожаете?

– Я предупреждаю. Это разное.

– И за что такая забота?

– У города иногда есть иммунитет. Ты – его часть. Мы не любим, когда иммунитет ломается из-за гордыни.

Лера дышит ровно, но пальцы у неё на колене дрожат. Я кладу сверху ладонь. Он замечает и улыбается, как бухгалтер, который впервые за год увидел наличные.

– Ещё одно, Артём, – он наклоняется. – Не надо героизма. Мы уже это проговаривали.

– Я не герой, – говорю. – Я просто устал от скидок.

– Тогда плати полную цену, – встаёт. – Надеюсь, у тебя хватит.

Он уходит. Мы остаёмся вдвоём. В комнате пахнет деревом и резиновым штампом.

– Страшно? – Лера первой нарушает тишину.

– Чуть-чуть.

– Мне тоже. Но страх – хороший детектор правды.

– А правда – плохой бизнес, – улыбаюсь.

– Поэтому мы – не бизнес, – отвечает.

Мы выходим. Снаружи проспект живёт своей короткой жизнью. В колесе обозрения кабинки ползут, как мысли после полуночи. Парень у входа говорит кому-то в телефон: «Да, да, без сметаны». Я смеюсь. Город читает название книги быстрее, чем я успеваю его распечатать.

– Поедем? – спрашивает Лера.

– Куда?

– Куда угодно, лишь бы не в соцсети.

В такси водитель включает радио, где обсуждают «честные признания в медиа». Мы смеёмся синхронно. Потом молчим. Такси разворачивает нас в сторону биатлонки. Ночь там пахнет кислородом и усилием. Мы делаем пару кругов пешком – просто чтобы ощутить ноги. На спуске Лера говорит:

– Ты понимаешь, что завтра тебе придётся исчезнуть?

– На день. На два. На сколько?

– На столько, чтобы ты не начал снова врать.

– Это может надолго.

Мы смеёмся. В темноте смешно легче. Вдалеке по набережной проносится чёрный седан – без мигалок, но с уверенностью. Я вдруг чувствую ту лёгкую, почти праздничную грусть, которая приходит, когда ночь ещё не закончилась, а сил уже нет.

– Артём, – Лера берёт за локоть. – Когда совсем прижмёт – напиши мне одно слово.