Идиотентест

– Так, млять, мне-то пожрать дадут? – старческим голосом вмешался в нашу идиллию мой недалёкий друг. Он подтолкнул меня вперёд, а сам с недовольным видом, посматривая недобрым взглядом то на меня, то на очаровательную Кендр, направился в глубь помещения, бормоча на ходу что-то неразборчивое. Мне даже показалось, что он говорил на языке орков, и я на какое-то мгновение провалился в некое подобие морока. Затемнённое помещение, которое я осматривал затуманенным взором, напоминало таверну из фэнтези-города, эльф-полукровка за стойкой, бормочущий и недовольный орк в углу машет мне своей лапой и голос менестреля, доносящийся с улицы… Не хватало только колдуна, курящего трубку в самом тёмном месте трактира, хотя травой пахло всё сильнее и сильнее. Я помотал головой из стороны в сторону, и видение исчезло, хотя я бы предпочёл, чтобы этого не происходило. Реальность настигала меня, словно неизлечимая болезнь, которая на какое-то время отпускает под натиском лекарств, но неизменно возвращается после прохождения курса лечения.

– Э-эх! – в сердцах воскликнул я. – Тоскливо мне, братское сердце, что это я вытворяю-то, а?

Я так и стоял посередине зала с тарелкой в руках и вопрошал, по сути, сразу ко всем, кто находился внутри. Сидящие люди обернулись и посмотрели на меня, а я как будто прирос к полу и не мог сдвинуться с места. Повисла какая-то зловещая тишина, и казалось, что вот-вот должно произойти что-то ужасное, ну мне, по крайней мере, так казалось. Наверное, крыша начала ехать или, наоборот, назад возвращалась.

– Ну, эк тебя переклинило-то, чувак, – сказал высокий парень, стоявший в дверях. Это был тот, про которого я думал, что его Грином кличут. – Ну-ка пойдём со мной, – поманил он меня на улицу. Я так с тарелкой в руках и вышел. Не успел оглянуться, как чувак задул мне такой паровоз, что у меня глаза на лоб полезли. Но болезненная паранойя отступила вместе с гнусной реальностью. Я ловко перехватил косяк и сделал подряд несколько глубоких затяжек, потом начал ужасно и громко кашлять; – вообще странно, я траву курил достаточно часто и давно, но кашель за эти годы так и не ушел.

– Выдыхай, бобёр, – хлопал меня по спине и приговаривал Гриня. Конечно же, это был он. Да и Грином его прозвали за любовь к зеленому растению.

– Грин!?

– Он самый, – улыбнулся он. – Где мы с тобой дули?

– На Чистых, зимой, а потом в Мандосе, в Царицыно, с гномами какими-то. Фили, Кили, Балин и Двалин, – хихикая, произнёс я. Грин тоже уже ржал во всю.

– Да, точно, я тебя вспомнил, это ты какой-то стишок тогда сочинил про курево.

Курил я много в этой жизниЕщё не раз я покурюКурить я буду по-любому,Ведь так курить её люблю.

– продекламировал я сдавленным от смеха голосом. Грин хохотал навзрыд. Тут появился Лё-шик с довольной рожей и сразу же присоединился к нам в воскурении. Мы покурили ещё, постояли минут двадцать и позагоняли раста телеги. Поугорали от души, но пришло время двигаться дальше. Ведь барагозы сами собой не накосячатся.

– Куда вы теперь? – спросил Грин, глядя на нас красными, ничего не понимающими глазами.

– Мы – бухать и косорезить. До заката должны разнести этот город, – отрапортовал я.

– У-у, синька!.. Это нет, не моё, – подытожил Грин.

– Ну, тада бывай, брат, не поминай лихом, да хранит тебя бог Канубис, – попрощался я, и мы с обкуренным циклопом отправились навстречу новым приключениям. Причём я, кстати, так и не поел.

– Давай вначале в зоопарк, пока не попустило, а уже потом в Кунсткамеру. А хотя можно и наоборот, – пространственно рассуждал я, помахивая пластиковой вилкой. – Бля! А где тарелка с хавчиком и тёлочка Кендр? Ой-ёй-ёй… – я обхватил голову руками и вроде даже по-настоящему огорчился.

– Да, чувак, уж если что и может оторвать тебя от тёлок, то это дудка, – заржал Лё-шик, словно дикий единорог.

Он долго не мог уняться, у него было некое подобие истерики. Я в этот момент начал озираться по сторонам, как будто надеясь увидеть бегущую за нами девушку-эльфа с тарелкой вкусной похлёбки в придачу.

– Даже не думай об этом, – как будто читая мои мысли, проговорил Лё-шик.

Я махнул рукой, тем самым давая понять, что смирился с произошедшим. Хотя, конечно, девушку я продинамил, и продинамил зря: хорошая девчушка; никогда мне с ней больше не увидеться. Жаль! Прям вот – жаль-прежаль! Ну да ладно, как говорил Козьма Прутков, «нельзя объять необъятное». И мы пошли в зоопарк транзитом через магазин «Продукты». Там мы затарились по полной программе: водка, пиво, закусь и минералка на запивку.

– Давай во двор зайдём и там накатим уже, – предложил запыхавшийся Лё-шик.

– О, точняк, давай, заодно и отольём, – быстро согласился я.

Мы свернули в первый попавшийся рукав. Двор находился в ужасном состоянии, всё было ободрано и загажено. Не просматривалось ни одной лавочки, и мы просто встали посередине колодца.

– Да уж, хорошо, что сейчас тепло, – сказал я и поёжился. Ох уж мне эти питерские дворы. Их надо обязательно увидеть каждому, увидеть и забыть. Я быстро откупорил бутылку, потому что задерживаться здесь совсем не хотелось. С закуской тоже морочиться особо не стали по той же причине. Пиво решили пока не трогать. Я отломал горбушку от буханки и застыл со стаканчиком в руках, смотря на копошащегося в своём рюкзаке Лё-шика.

– Давай скорей уже, а то ссать охота, – подгонял я его нетерпеливым тоном.

– Ну иди поссы, а потом накатим спокойно, – бросил он в ответ. Я отошёл в сторону и встал лицом к стене. Затем расстегнул молнию на джинсах и сосредоточился на предстоящем процессе. И тут по закону подлости или, как говаривал один знакомый, «по принципу западла», откуда ни возьмись появилась какая-то тётка весьма неприглядного вида. Я оглянулся на неё, но журчание уже началось, и остановить его не было никакой возможности. Тётка тем временем подошла ближе и остановилась в двух шагах от меня.

– Ты чё? – спросила она.

– Чё, чё – дричичо, – ответил я.

– Ты чё, не знаешь, что ли, что приличные люди ссут в парадной, – сказала она заплетающимся языком. Она, конечно же, была в говно. Вообще, в Питере, как я понял, не так-то просто встретить трезвого человека, если это не мент, конечно же.

– Нет, не знал, я же из Москвы.

– Ну ты и хмырь, – брякнула она и, повернувшись к Лё-шику, повторила оскорбление, но теперь направленное к его персоне. Затем она медленно и с достоинством удалилась. Я проводил её взглядом и посмотрел на дружбана. Он с ничего не понимающим видом стоял посреди двора со стаканчиком в руке.

– Это чё такое было? – спросил он. Я подошёл к нему и взял свой бокал.

– Да забей, это питерский персонаж, очередной и явно не последний.

– Ну тада давай накатим. За персонажей.

Мы подняли стаканы, чокнулись и залили топливо в бак. Я понюхал горбушку, откусил кусок и понял, что есть хочу очень прилично, но делать это в таком месте было выше моих сил. Я начал подгонять своего алкоспутника, чтобы поскорее покинуть столь ужасное место. Мне кажется, это был самый ужасный двор во всем Питере, потому как ни до этого момента, ни после я ничего более стрёмного в Северной Пальмире не видел.

– Скорее покинем это ужасное место, – взмолился я, – на меня здесь мрачняк какой-то нападает.

– Идём, идём, не мороси уж, – снисходительно улыбнулся он. – Хотя я думал ещё по пясярику и тогда… Но если вашему высочеству тут претит, тогда да.

Сделав реверанс, Лё-шик побежал в арку, по-детски припрыгивая и звонко смеясь. Это, и в правду, выглядело до жути забавно; я тоже засмеялся и устремился за ним. Шли мы быстро, и зоопарк приближался неотвратимо. Упомяну лишь, что мы сделали ещё одну остановку и хлопнули по рюмашке, но всё произошло практически на бегу и ничего примечательного за это время не случилось.

И вот мы у цели. Врата, кассы и вход. Но вот незадача – внутрь нас почему-то наотрез отказываются пускать. Хотя, в принципе, я чего-то подобного где-то в глубине души ожидал. Лё-шик тоже не сильно возмущался. Хотя он вообще любитель вступить в конфронтацию, но здесь как-то спокойно отступил. Я сразу понял, что он отступил лишь временно, но последний маневр оставил за собой. Слишком хорошо я его знал, поэтому просто последовал за ним, когда он уверенным шагом направился вдоль забора. Он шёл и шёл, не останавливаясь; я едва поспевал за ним. Сцена напоминала советский мультфильм про Винни Пуха.

– Дай пивка, а? – сказал я ему в спину. – А то я запыхался уже и вообще, что происходит? Ты чё, реально хочешь через забор перемахнуть? Он же метра три, наверное, ещё и штыри сверху.

– Спокойняк, у меня на этот случай припасено средство, – сказал он и, вытащив баклажку с пивом, протянул её мне.

– Спасибо, конечно, но пиво вряд ли нам поможет миновать забор, – отхлебнув, вымолвил я.

Он же продолжал шуровать внутри рюкзака. И наконец, вытащил оттуда канат, прихваченный им с плавучего кафе. Лё-шик просиял и принялся вязать какой-то узелок.

– Да! – восхищённый его прозорливостью произнёс я. – Ты прям как в воду глядел.

– Тебя, как я вижу, не попустило ещё, – улыбнулся он. – Дай-ка хлебнуть.

Он надолго прильнул к горлышку; баклажка сжалась в его руках, как будто от страха, а его кадык угрожающе подскакивал после каждого исполинского глотка. Я, словно завороженный, смотрел на это. Наконец он отлепился от бутыля, баклажка вновь распрямилась, жалобно вдохнув воздух, который так варварски вместе с доброй половиной содержимого вобрал в себя синий великан. Он же издал подряд несколько странных звуков, похожих на те, что издаёт зависший компьютер. Затем он отхлестал себя по щекам и ущипнул за сосок. Я, глядя на это, продолжал находиться под гипнозом его действий, просто ожидая дальнейшего развития событий. И вот все ритуалы были совершены, и он, а, судя по всему, и я, были готовы совершить следующее административное правонарушение. С первого раза получилось набросить лассо на штырь. Я оттолкнул Лё-шика и ухватился за канат. Затем подтянулся и без особого труда забрался на ограждение; штыри вверху на проверку оказались не такими уж и страшными. Приняв пакет и рюкзак у нижнего, я спрыгнул на землю по другую сторону забора. Немного недооценив расстояние, я не удержался на ногах и, отскочив от земли, словно баскетбольный мяч, полетел головой вперёд сквозь какие-то заросли. Упав, я немного полежал и подумал о происходящем, но, не найдя ничего предосудительного, встал на ноги и огляделся. Место было просто идеальным для необузданных возлияний. Склон выглядел достаточно пологим, но имел небольшой уклон градусов в двадцать; на таком было довольно комфортно возлежать ногами к воде. Ах да, вода, – прелестная, неширокая речушка, видимо, искусственного происхождения, изящным изгибом облегала холм. Кусты, которые я миновал, закрывали нас от недоброжелательных взоров извне, а стена из высоких вязов, осин или типа того, не важно каких пород, главное, высоких деревьев, оберегала от внутренних угроз. Это был, по сути, был оазис для ищущих уединения и спокойствия. И в довершение картины на воде показались лебеди. они величественно, как и положено королевским птицам, проплывали мимо, не издавая при этом ни звука, и совсем не нарушая, а, напротив, завершая картину безмятежной гармонии. Какая красота! Лё-шик, как обычно, бесцеремонно вторгся в идеалистическую картину созерцания одиночества.

– О, зашибись точка, – тоже оценил он увиденное. – Забухаем прямо тут.

– Да что ты говоришь? – немного рассердился я на него за то, что он нарушил мою медитацию. Но так как долго злиться на такого милашку было нельзя, я примирительно достал из пакета водку. – Знаешь, в Великобритании все лебеди считаются собственностью королевы.

– Да!? И нападение на лебедя короля – это тоже самое, что и на самого короля, – пошутил он и протянул мне стакан.

Мы быстренько выпили по одной и затем со спокойной душой принялись обустраиваться. Расстелили газетку, которая очень неожиданно нашлась в рюкзаке Лё-шика. я ещё раз про себя похвалил его за предусмотрительность; и когда он успевает? – ума не приложу. Ну, в общем, расположились с комфортом, по всем правилам фен-шуя. Нарезочка, майонез, батончик чёрного, корюшка, небольшая банка слабосолёной сельди и, конечно же, напитки. Вот и пластиковая вилка, которую я так и не выкинул, пригодилась: ею как раз очень удобно выуживать сельдь из банки. И вот мы, полулёжа, как патриции на пиру у Калигулы, вкушали яства и напитки различной крепости. Лебеди уже в который раз дефилировали перед нашими взорами, создавая непередаваемую атмосферу. В общем, всё было просто идеально, даже слишком. Постепенно становилось скучно, так как уже больше часа ничего не происходило.

– Да, сюда бы с тёлочкой, а лучше с двумя, – задумчиво произнёс я.

– Кто о чём, а вшивый о бане. Чувак, вот как так-то, а? – сказал Лё-шик.

– Эх, был бы ты бабой, цены б тебе не было.

– Был бы я бабой, ты б меня тогда точно в покое не оставил бы. Да?

– Да, сто пудов, трахнул бы на следующий день, уж поверь мне, – кивая головой, пробубнил я ему. – Но справедливости ради добавлю, что будь я тёлкой, то тебе бы первому дал, а Кире – второму, а Обжоре вааще бы не дал.

– А Кислому дал бы? – улыбаясь, спросил меня Лё-шик.

– Кислому? Хм. Дай подумать. Да, думаю, дал бы, но не сразу. Вначале мозги бы ему повыносил, как он нам. Мы посмеялись, а потом Лё-шик вдруг сказал:

– А-а не очень ли странный у нас разговор? Нну, ты понимаешь, о чем я?

– Да не, не парься мы ж так, просто. О! Кстати, раз уж мы Кислого вспомнили, давай споём. Нашенскую с ним.

Мы поднялись на ноги и начали хлопать в ладоши до тех пор, пока не синхронизировались и у нас наконец-то стал выходить, более-менее, мотивчик, напоминавший старые ирландские песни. И хлопаем мы, ну, знаете, шлёп, шлёп, шлёп-шлёп-шлёп и начинаем горланить:

В каком-то мутном городке,Где жил престранный люд,Никто не делал ни хрена,Всё пьют, и пьют, и пьют.Однажды к ним верховный жрецЯвился из былин;Сказал: «Кто пьёт-тот молодец,Но не должен ты пить один».

(Тут идёт припев, который просто поётся в виде «ла-ла-лалала-лалалалала», ну как в ирландских «дринкинг сонгс».)

Откликнулся на тот призыв,Стал правою рукой,Визирь, любимец пьяных дамС пробитой головой.,Шатался он и хохотал,Но пил не меньше всех.И вот пришли к нему домойВеселье и успех.(здесь снова припев)С тех пор прошло немало лет,Что видим мы теперь?Как толпы пьяных дураковСтучатся в нашу дверь.

Мы ещё какое-то время пели припев и танцевали джигу, а потом просто кружились, взявшись за руки… Как же это невообразимо приятно – петь песни про себя же самих, своего же собственного сочинения. Да, мокротное творчество заслуживает отдельной главы в повествовании, но как-нибудь в другой раз. Хотя кое-какие пояснения, думаю, нужно предоставить. Мокротное творчество – это не что иное, как наш, пусть местечковый, корявый, самонадеянный, примитивный, местами даже убогий, но всё ж таки ответ гонзо-журналистике, и хочу подчеркнуть, что это именно ответ, а не интерпретация, вариация на тему или тупо закос, которыми грешат слишком многие, обрекая этот не до конца исследованный жанр на опопсение и коммерциализацию. Порой просто зла не хватает, когда видишь очередного напыщенного мажора, который рассуждает о гонзо-журналистике, при этом ставя себя в один ряд с сами знаете кем, ну не чмошник, таких я называю чванливыми мракобесами окуевающими от собственной невъ…бенности. Мокротное же творчество, – это нечто иное, хотя определенное сходство с гонзо имеется, в основном в подходах и стремлениях, хотя и тут можно поспорить. Официального определения такому явлению, как «мокротность», не существует, а вот тезис имеет место быть. Забавно! правда ведь? Я думаю, что в этом противоречивом дуализме и скрыта основная концепция «мокротного творчества». И, конечно, то, что пишу я, – это не оно. я лишь иногда использую фрагменты, потому как у мокротного творчества не может быть авторства. Это в основном потому, что никто не может потом вспомнить, кто и когда придумал и материализовал то или иное произведение. И кстати, не обязательно быть одним из мокротных братьев, точнее наоборот, если ты являешься приверженцем такого способа творить или вытворять, то, скорее всего, состоишь в братстве, просто тебя туда ещё официально не приняли, но душой ты уже с нами, и этого никто не сможет изменить. Данное явление не только вобрало в себя все классические виды творчества, но и породило совсем новые, доселе невиданные проявления, такие, например, как «непроизвольное структурирование» и «говноживопись». И то, и то, скажу я вам, очень перспективные направления, хотя, безусловно, приняты будут далеко не всеми, возможно даже, что кому-то они покажутся отталкивающими, но в целом в контексте времени очень актуально. Да, конечно же, о таком предмете можно говорить бесконечно, но всё ж таки хотелось бы вернуться к описанию событий, которые на время были отодвинуты на второй план. А теперь самое время вернуться к нашим синим протагонистам, думаю, что они уже заждались.

На волне душевного подъёма мы схватили бутылку с водкой и допили остатки, по очереди прикладываясь к горлышку. затем та же участь постигла и пиво. Я же решил, что надо как следует подкрепиться и доел остатки еды, что поначалу положительно отразилось на моём внутреннем состоянии, но, по сути, сыграло со мной очередную злую шутку.

– Чувствую вдохновение, пойдём в Кунсткамеру скорее, – закричал верховный жрец.

– Да вперёд, мать-перемать, – вторил я ему, – только по дороге в кабак какой-нибудь зайдём, пивка хлопнем. – И мы двинулись в путь.

С невероятной лёгкостью преодолев забор, мы продвигались к своей цели, хотя, знай я наперёд, какова будет развязка, я бы, наверное, не стал так торопиться. И вскоре нам на глаза попался подходящий шалман с летней верандой. Мы уселись за пластмассовый столик и заказали по пиву, и порцию чипсов. Через пару минут нам принесли холодное пиво в пластиковых стаканах и чашу с чипсами. Пришло время насладиться барной культурой северной столицы. И не успел я подумать про что-нибудь культурное (хотя это было, не очень просто, учитывая моё состояние), как сопровождающий меня человек-крендель выдвинул идею.

– Давай убежим, – предложил он пьяным, как ему казалось шёпотом. Я не успел ничего возразить и уже машинально готов был подорваться, как опытный и что-то заподозривший, а может, просто услышавший последние наши слова официант подошёл и потребовал рассчитаться, что, конечно же, пришлось сделать. Он смотрел на нас не то, чтобы строго, скорее, с укоризной, как бы говоря нам: «ну что же вы, парни, такие мелочные, уж если и намерились провернуть такую штуку, как убежать из бара, не расплатившись, то хотя бы сделайте серьёзный заказ, мясо там какое-нибудь с коньяком, а тут, тьфу! пара пива с чипсами. Мне, прям, ей-богу, стыдно за вас, ребята; я-то думал, что у вас масштаб покручинистей будет». И, прочтя всё это в его взгляде, мне тоже стало как-то противно и мерзко; я взглянул на Лё-шика, а он отвёл взгляд в сторону, понимая, как низко пал. Но нет худа без добра; мы спокойно допили пиво, затем заказали ещё по одному, как бы тем самым стараясь реабилитироваться за наш неудачный побег. Помню, как попросили пепельницу, и мне кажется, что я тоже курил сигареты, а значит, был уже в совершеннейшее говно, так как в более трезвом состоянии никотин вызывал у меня отторжение. После таких возлияний мы, конечно же, воспользовались «в-ноль-транспортировкой»; это когда ты – раз! – и в совершенно другом месте, без всякого там гиперпространства. И вот мы на пороге Кунсткамеры. Билеты уже куплены, перед глазами всё плывет, и я в шаге от ужасного позора; и нет бы замедлиться, погодить часок-другой, всё полегче бы стало, но, сука, нет!

Дальнейшие события восстановлены со слов свидетелей, в основном Лё-шика, и, конечно же, полную картину произошедшего вряд ли вообще удастся получить. Можно, конечно, попробовать найти тех людей, кто в тот момент работал в Кунсткамере, и опросить их… но как вы себе это представляете – спустя, чуть ли, не двадцать лет заявиться к пожилому человеку и начать расспрашивать его о том, какой ужас ему пришлось испытать благодаря мне… Хотя вполне возможно, что он кое-что и вспомнит, потому как произошедшее явно можно отнести к событиям «из ряда вон». Но как бы не послал он меня куда подальше даже и через двадцать лет, потому как последствий случившегося я доподлинно не знаю. И хочу заранее извиниться за обрывочность повествования.

Начнём с того, что нас почему-то пустили внутрь, хотя состоёс был просто нулевой, но в тот момент меня это не удивило; в тот момент меня реально даже апокалипсис бы не удивил. Пройдя предбанник, мы попали в просторное, хорошо освещённое помещение. слева от нас находился гардероб, а по правую руку, по-моему, магазин с сувенирами; перед нами же возвышалась, по моему мнению, на тот момент очень крутая, мраморная лестница, по центру покрытая каким-то старым, с советских времён оставшимся, ковром. Я, подумав, что чем быстрее я преодолею лестницу, тем меньше мне нужно будет ломать голову над тем, как это сделать, и помчался по ней огромными прыжками, минуя две, а иногда три ступеньки за прыжок, тем самым слегка озадачив всех без исключения свидетелей данного спурта. Оказавшись на вершине, я оглянулся и увидел Лё-шика, стоявшего внизу и смотревшего на меня своими коровьими глазами; он был немного ошарашен моей неожиданно проявленной прытью. Я решил не ждать своего медлительного спутника и ринулся вперед, окрылённый своим промежуточным успехом. И да, я бежал, бежал прям бегом по залам выставки, уже ничего не соображая, просто крутился вокруг своей оси, чтобы, как мне казалось, успеть осмотреть все экспонаты, пока сознание не померкло и я не провалился в небытие. Немногочисленные посетители с удивлением смотрели на меня, когда я пробегал мимо. Там была вроде группа иностранных туристов с экскурсоводом и кажется, были это французы. Они стояли в каком-то из залов и внимательно слушали то, что рассказывала их русская сопровождающая. Я остановился возле них и, с понтом делая вид, что я что-то понимаю, тоже зачем-то принялся слушать. Но так как я был уж очень пьян и не мог чисто физически просто спокойно стоять на месте, то довольно скоро я начал отвлекать внимание гостей северной столицы от экскурсовода и вносить сумятицу в их стройные ряды. Русская экскурсоводша, взглянув на меня, тут же поняла, в чём дело, и вначале взглядом, а затем и характерными жестами попыталась отогнать меня от их стайки. Я же, почувствовав себя униженным, хмыкнул и, уперев руки в бока, стал пристально смотреть на экспонат, у которого стояла группа, тем самым давая понять, что я имею точно такое же право находиться здесь и просматривать те же самые выставочные образцы, что и остальные, заплатившие за билет; уж кто-кто, а французы должны это понимать, раз уж они так помешаны на равноправии и либеральных ценностях. К слову сказать, группа состояла в основном из людей пенсионного статуса, но были среди них две женщины бальзаковского возраста, а для француженок это самый сок; так вот, они-то и были наиболее заинтересованы понаблюдать за тем, чем разрешится ситуация. Остальные старпёры уже начинали что-то там ворчать и на всякий случай очень тихо возмущаться про меж собой. Тут экскурсовод неожиданно перешла в наступление, морально поддерживаемая теми двумя эмансипэ чуть за сорок, которые, судя по всему, были на её стороне, и сторона эта выбиралась явно по гендерному признаку. Я, хоть и был пьян, но понял, что против них у меня нет шансов; и тогда я решил действовать по принципу Пьера де Кубертена, формулировка которого выглядит так: «в жизни главное не триумф, а борьба»; ну, в общем, я решил проиграть с достоинством. Не став дожидаться, пока тётка приблизится ко мне, я сделал глубокий реверанс, при этом слегка потеряв равновесие, крикнул: «Vive la France!» и был таков.

Я вновь бежал по бесконечным залам и лестницам, попадая во всё новые и новые помещения; голова кружилась, во рту пересохло; я вот-вот готов был упасть без чувств. Состояние было психоделическим, я не понимал, где нахожусь, а когда пытался сфокусировать зрение на чём-то, так как перед глазами уже давно всё плыло и кружилось, то видел ужасные экспонаты, которые, в свою очередь, довершали Босховский антураж. Я понимал, что, скорее всего, меня начнёт тошнить и случится это уже в ближайшее время, но как отсюда выбраться, я не знал. Плюс ко всему я периодически проваливался в беспамятство, а когда приходил в себя, то был уже в другом, не знакомом мне месте Кунсткамеры. «Блин, с виду это не очень большое здание, но внутри столько всяких ходов и переходов, лестниц и спусков, что не мудрено затеряться в этом безумном лабиринте», – так я примерно думал в тот момент. Я, конечно же, пытался спросить у людей, встречавшихся мне по пути, где тут выход, но они либо шарахались от меня как от чумного, либо начинали отчитывать меня за моё же непристойное поведение. Дальнейшие события теряются в глубинах памяти и дымке времён; о них мне поведал Лё-шик, значительно позднее, когда мы с ним встретились в следующий раз. а было это не очень скоро. Да-да, это я и хочу сказать, а именно то, что Лё-шика я последний раз, в Питере, видел стоящим в вестибюле Кунсткамеры. Больше мы никогда с ним не были в северной столице, хотя он видел меня там ещё какое-то время. просто я этого уже не помню.