Простые повествовательные предложения
- -
- 100%
- +
Клим внезапно понял, насколько он проголодался. Встреча с колдодубом обессилела. Желудок заворчал, запел требовательно. Пока Клим насыщался нехитрой снедью, дядька Захар внимательно рассматривал его, сощурив глаз.
– Показывай гостя-то, – предложил он, дождавшись Климовой благодарности.
Парамошка, будто поняв, о ком речь, уже вылез из котомки и уютно устроился у Климова ворота, близ уха. Согревшись близи источника силы, лапку он успел подживить и был вполне доволен жизнью. Приняв предложенную корочку хлеба, зажевал доверчиво, без боязни. Не убоялся и хозяйского колдопса, старого пуделя с чудным именем Дюк, что тявкнул для порядка на пришельца из-под стола. Только ушками повёл.
– Мелочь, а понимает, кто с добром, – Захар затеял с мышонком переглядку, – Хорошего зверя нашёл, Клим. Как назвал?
– Парамошкой, учитель, – Клим осторожно погладил мышонка, – Наткнулся на него, как от колдодуба убегал.
– Во-о-т оно как. А я гадал, что ты такой разукрашенный. Пора тебя правильной защите учить. Стенку, небось, ставил?
– Загородочку, – Клим виновато потупился, – однако убёг ведь?
– От всех не убежишь. Или будешь по лесам зайцем петлять, каждое колдовское древо кругом обегать? Наша – ленивая уже. Тянет по привычке. Хуже, когда молодому дереву попадёшься. Решено! Прямо сейчас и начнём.
До вечера наставлял дядька Захар Клима в новом умении. Колдовство – не хлопушки и шутихи, а долгий и кропотливый труд. Пока Клим правильный наговор выучил, семь потов сошло. Захар сидит, пуделю под табуретом мохнатое пузо гладит – да повторяет: «Учи! Учи!». А как зачало солнце небо кровянить, дядька Захар в ладоши хлопнул: «Будет! Проверять пошли». Двинулись к колдодубице по короткой дороге. С ними пёс, ради прогулки нагретое место кинувший. Клим, уходя, заглянул в окошко и увидел призрачного пуделя, лежащего на полу подле табурета, подставив брюхо призраку хозяина.
Никак привыкнуть не могу, Учитель, – поёжился Клим, – Как можно сразу в двух местах быть?
– Выбрать не может, как лучше, – странно, но Захар показался Климу смущенным, будто самому не совсем понятно, – Вот и мечется. Или в избе с хозяином пузо чесать, или в лес бежать. Сразу в оба места хочется. Хитрая штука, звериное колдовство. Животинка малая, чего ей надо? Тепла, сытости. Род продолжить. Проще некуда. Зверь, он, – Захар наставительно поднял палец, – существо простое, сложностей колдовских не понимает. Исполняет свои надобности, как выйдет. Диковинно и выходит. Однако, отсюда сам пойдёшь!
Захар подтолкнул Клима напутственно вперёд, где уже беспокоили магический холодок и безразличная тяга колдодубицы. Проговаривая заученные фразы, Клим зашагал по тропе. Но саму встречу с колдовским деревом и не заметил. Просто шёл-шёл, да и прошёл мимо. Парамошка, напротив, пищал поначалу, забившись глубоко – глубоко в котомку, возле колдодубицы выбрался на воротник, распушился, будто пытался защищать нового приятеля. Когда же Клим спокойно дерево миновал, даже рукой коснулся небрежно, мышь успокоился и весь обратный путь просидел на воротнике, изучая мир свысока. Как домой вернулся, бабка Анфиса только губы поджала. Как же так, мышь лесную в дом нести! Но против не сказала ничего.
С той поры жизнь у Клима иначе повернулась. Малый зверь мышь, но волшебный. В колдовстве ведь размер не главное. Парамошка, хозяйское настроение чуя, просто делал себе лучше. Если у Клима тяжело на сердце, не ладится что, или повздорил с кем, мышонку плохо. Колдовать Парамошка не колдовал, ясно, просто хотелось ему, чтобы было всё хорошо и спокойно. И делалось, если сил достанет.
Повздорила с Климом как-то лабазника местного супруга, тётка Марфа. Не так посмотрел или ещё чего, сейчас и не вспомнишь. Да только взъелась на парня: «И чего ты ходишь тут, не твоего ума дело на нас посматривать! Или ты, такой – сякой, воровство измыслил!» На такие слова у Клима в ответ не нашлось ничего, только обида заткнула горло комом и слёзы из глаз чуть не брызнули. Смог лишь выдавить: «Как можно, тётка Марфа!». Парамошка, спокойно спавший в ладанке с мягкой травой, что Клим сплёл и повесил себе на шею, зашевелился обиженно. Непорядок с хозяином! Вылез, глазками на Марфу стрельнул. Уж на что лабазница была к мышам привычна, но охнула и замолчала. Пытается сказать хоть слово и не может. Онемела! Краснеет, пыжится, без толку. Только глазами уходящего Клима провожает. Парамошка хозяину в ухо: «Пи-ик?». Будто спрашивает: «Так ли сделал, верно ли?» Клим только головой удивлённо покрутил, погладив зверька.
Приходили они потом с мужем к дядьке Захару. Жаловаться да сглаз снимать. Долго после того раза, как завидит тётка Марфа, что Клим мимо пройти может, сразу отвернётся или на другую сторону перейдёт. Лишь бы не встретиться.
Так и пошло. Тут случай, там случай. Клим Захару рассказывать, а колдун только усмехается да повторяет: «Хорошего зверя нашёл, хорошего…».
По самой летней жаре случилось у Клима несчастье. Померла бабушка Анфиса, остался он совсем один. Из всей семьи только Парамошка да дядька Захар. Проведя пару вечеров в опустевшем Анфисином домишке, Клим передал бабкиных корову и птицу многодетным соседям, собрал вещички и переселился к Захару. Чего за уроками за пять вёрст гонять? Ноги бить? Только и бегал если, то на мельницу, Варвару издали увидеть. Повезет – вроде случайно словом переброситься.
Сегодня, запрягши смирную Захарову лошадку, Клим отправился на мельницу за заказом. Поднявшись на бугор перед речкой, он издали заметил тонкую фигурку Варвары. Но что это? С кем она говорит, улыбаясь? Присмотревшись, Клим узнал сына старосты, Василя. Не сговариваются ли о чём? Наговор дальнего слуха еще не всплыл в голове, а Парамошка постарался. Разговор словно вблизи стал:
– И помни, Варька, – брюзгливо, подражая отцу вывернув губу, выговаривал Василь, – Два мешка тонко, три мешка грубо! Не спутай! Знаю я вас, баб! Всё глупости на уме.
– Не перепутаю, Василь, – Варвара скромно глядела на свои руки, мявшие испачканный мукой фартук, – Будет, как сказано. Завтра с утра приезжай.
– Дело. Сейчас и займись. Что вечера ждать? А вечером, слышь-ка, приходи в рыбачий домик!
– Зачем? – подняла глаза Варвара.
– Научу на столе танцевать! Га! – Василь расхохотался: – Не пожалеешь!
– Но-о, заснула уже! – утвердившись на телеге, Василь хлопнул вожжами. И, не обратив на подъезжающего Клима внимания, отправился восвояси.
– Не обижает тебя, Варвара, этот грубиян?
– Разве? Парень как парень, – Варя улыбнулась, – муку забрать?
Очень хотел Клим сказать: «К тебе приехал, за руку взять, в глаза посмотреть», но язык словно примёрз к нёбу, только и выдавил: – Да.
Весь день до вечера Клим был сам не свой. Грызла его мысль: «А ну как отправится Варя в рыбачий домик? Что делать будет? Если отправится, значит люб ей Василь! Еще бы не люб! Парень видный, старосты сын, куда лучше!» Полдня себя изводил. А как завечерело, не выдержал. Забрался в чулан, свечи, что из воска, собранного в полнолуние, по углам затеплил. В плоскую плошку налил с наговором ключевой воды. Варварин волос, что снял с мешка с мукой, на свече сжёг, и пепел в воду кинул. Со словами: «Покажи хозяйку, холодная вода!»
Отлегло от сердца. В водном зеркале Варя, сидя в темноватом помещении, перебирала свои длинные, чёрные волосы, запорошенные мучной пылью. Ноги облеплены мокрым сарафаном, видно, с водой возилась. Затем быстро, одним движением, сарафан стянула! Потянувшись и качнув грудью, подхватила деревянную шайку и прошла в парную. Баня! Жарко стало Климу, словно сам в бане очутился. Смотрит, оторваться не может, ест Варвару глазами. В голове шум и туман, внизу потяжелело. Тут вроде свежестью повеяло. Кто-то в парную дверь открыл? Никак Василь?!
– Ладная девка, – дядька Захар, зашедший в чулан, долгий миг всматривался в вещую воду. Клима успело и в жар и в холод кинуть. Уши горят, пироги печь можно!
– Ладная, – повторил Захар и спросил, насупившись: – То-то чую – волосом палёным потянуло. Любишь её или просто непотребство творишь? Не помнишь: следить можно – подсматривать нельзя?
– Да я, дядька Захар, да мне…
– Свататься будешь – помогу, – вышел, шваркнув дверью. Только прозвучал запоздалый крик Антипа с плеча наставника: «Загрррраница не поможет!»
Взволновав послушную воду, Клим задумался. Слова учителя гулко бухали в ушах вместе с ударами сердца: «Свататься будешь, свататься будешь, свататься будешь…»
Неделю спустя Варвара сама забежала к колдуну за какой-то травкой для отца. Клим, переборов робость, вызвался проводить её. Пока шли к Хлебному ручью, Варя увлечённо рассказывала об отце, что прихватило его, приходится ей самой работу на мельнице править, мать-то умерла давно, не помнит её Варя. А отец уже немолод, помогать надо. Или работника искать, да тянет что-то отец, может, женихов ждёт? Тут девушка запнулась и умолкла. Варя молчала, и Клим не мог придумать, что сказать. Как вошли в Косматое урочище, Варя зашагала было прямой дорогой, но Клим, страх переборов, перехватил её руку и удержал, остановил:
– Пойдем, другую дорожку покажу, – смог сказать, с трудом ворочая пересохшим языком.
– Зачем? – прошептала Варя, – Эта прямая да быстрая.
– Затем, чтобы подольше рядом идти! – с разбега в ледяную воду кинулся Клим. Его трясло, только что зубы не стучали. Вдруг откажется, посмеётся? Что делать тогда? Бежать? Сделать вид, что ничего не было?
– Пойдём длинной, – ответила Варя. И руку не отняла.
Сватать Варвару за Клима дядька Захар собирался долго и со вкусом. Клим его таким не видал никогда. Вешая Климу через плечо специально подобранный оберег, Захар говорил наставляющее:
– Каждый должен знать, что ты не абы кто, не сирота безродный, а ученик колдуна! Сам колдун. Уважать должны!
Просватались, ударили по рукам. Решили, жить молодые будут при мельнице. И отдельно, и делу польза. Свадьбу назначили после первых заморозков. Возвращаясь с Климом домой, дядька Захар, выпивший на радостях со сватом крепкой сливовой наливки, был весел, оживлен, воздух вокруг него светился и погромыхивал празднично. Толковал об учении, о будущих климовых детках, о том, какой сват хороший да радушный человек. По левую руку его то и дело проявлялась молодая красивая призрачная женщина в иноземной одежде. Захар в мыслях своих её не осознавал. В другой день Клим обязательно удивился бы этому нелюдскому колдовству, но сегодня… В ушах звучали Варины слова: «Приходи к ночи на мельницу. Ждать буду».
Пришёл, прибежал. Варвара ждала его, постелив ложе мягкой меховой рухлядью. Свет одинокой свечи разливался золотом по её распущенным черным волосам. Клим, обняв неумело, целуя закрывшиеся глаза, прошептал севшим голосов:
– Варя, милая! Как же обычай, простыня, кровь…
– Глупый. Колдун, а телёнок. Придумаем, – и потянула его, повела, ухватив холодными дрожащими пальцами. «Согрею, никогда не будет ей холодно со мной» – думал Клим, лихорадочно срывая с себя одежду, чувствуя нарастающее возбуждение и смущаясь его и того, что должно случиться. Боясь и мечтая, не решаясь глянуть Варе в глаза.
– Сейчас, да, – Она задула свечу, прикрыв его губы рукой, – потом, не надо нынче света.
Повела плечами и тонкая рубашка скользнула под ноги. Только двое видели девушку сейчас. Клим и растущая Луна, глядевшая в окно без любопытства, привыкшая ко всему. Призрачный лунный свет сбегал по тонкой девичьей фигурке, растворяясь в мехах. Откуда взялась мудрость не кинуться горячим зверем? Колдовство, магия… Обняв Варю за плечи, Клим повёл ладонями по её телу, сверху донизу. Ощупав пальцами острые лопатки, тонкие ребра, что так хочется пересчитать, прогладив пальцами каждый промежуток. Тёплая спина, бугорки позвонков, сбегающие от основания шеи до ложбинки между ягодицами. Губами прошёл по ключицам, слева направо. Опускаясь на колени, приник лицом к груди, ощутив щеками упругий мягкий жар.
– Колется, – ойкнула девушка, затрепетав.
– Прости, прости!
– Пусть … дальше!
Дальше. Ниже, губами и носом по животу, руками обняв ягодицы, огладив дрожащие и прохладные, но теплеющие бёдра…
– Нет!!!
– Что не так, Варенька? – Клим испуганно отпрянул.
– Смотрит, – пальчик Вари показывал за спину, глаза её округлились, губы дрожали.
На ворохе смятой одежды сидел и глядел на них Парамошка. Глаза его горели колдовским зелёным светом.
– Это мой друг, милая, друг и помощник…
– Нет! Он так страшно смотрит, – Варя готова была заплакать. Подхватив рубашку, она завернулась в неё, скрывшись, спрятавшись от мыша. И от Клима.
– Но, Варя…, – не мог найти слов парень.
– Нет. Или он – или я.
С минуту Клим переводил глаза с Варвары на зверька и обратно.
– Ты, – наконец сказал он и набросил на Парамошку рубаху.
Утром Парамошка пропал. Клим обыскал всё. Варя, видя его искренние обиду и недоумение, искала мыша вместе с ним, подсказывая укромные уголки. Да разве найдёшь маленькую мышь в доме, если она не захочет показаться? Не захотел. Не показался. Не вернулся.
Аккурат к свадьбе, когда обычные цветы все давно облетели и пожухли, зацвели у мельницы невиданные кусты, выросшие за одну ночь. Ярко полыхали они в наступающей зиме красным и синим, жёлтым и колдовским зеленым. Вопреки снегу и вьюгам. Веселили и согревали сердце. Только дядька Захар, проходя мимо, обычно тяжело вздыхал. Три года цветущие кусты радовали глаз прохожих. Примерно столько, сколько живет в сытой безопасной неволе обычная лесная мышь.
Ночной пир
Девушка была худенькая. Веснушки густо обсыпали её лицо и курносый, уточкой нос. Кафе пустовало, столики стояли свободными, но рыжая подошла именно к нему.
– Можно? – спросила она. Эдвин отставил коктейль и кивнул.
– Меня зовут Ванда, – сказала девушка, садясь напротив. На ней были широкие, бесформенные джинсы и заправленная в них клетчатая рубашка. Если бы не чуть более широкие бёдра и кокетливо распахнутый ворот, Эдвин принял бы её за мальчишку лет четырнадцати.
– Паук.
– Что?! – в её зеленых глазах испуг смешался с досадой.
– Паук. Так называют меня знакомые. На самом деле я Эдвин, – сплетя вычурно кисти, он напрягся, хрустнул суставами – и по столу побежал большой паук. Повернулся к Ванде, отсалютовал передними лапами, приветливо мигнул глазками – крупным перстнем.
– О, какая прелесть, – протянула девушка, – модификация?
– Нет, что ты, – ответил Эдвин, расцепив и массируя ладони, – это годы тренировок. Что будешь пить?
Номер в старом отеле на окраине города, возле порта, Эдвин снял пару дней назад. Место было хорошо всем, если бы не портье-зануда. Он долго пыхтел и бубнил под нос, изучая документы Ванды, но сдался.
– Совершеннолетняя, – заявил с досадой, возвращая паспорт. – Проходите.
– Ты всегда носишь его с собой? – Эдвин открыл дверь номера и пропустил девушку вперёд.
– Ага, – отмахнулась Ванда, осматриваясь. – А тут миленько! Миленько, миленько, и со вку-усом, – напевала она в ванной на мотив модного шлягера.
Под шум воды Эдвин сервировал фрукты и приготовил шампанское в серебряном ведёрке.
– Это хорошо, это правильно, – сказала Ванда, выйдя из ванной в махровом халате выше колен, – но это не главное. Приходи скорее, я жду! – она вложила ему в рот дольку ананаса. Потёк едкий сок и девушка слизнула его с подбородка Эдвина. – Не задерживайся!
Когда Эдвин вернулся, она поднялась с кресла и движением плеч сбросила халат. Полуприкрыв глаза, Ванда наблюдала, как, остановившись в шаге, он смотрит на неё. Куда девалась мальчишеская угловатость! Ни капли лишнего или несоразмерного не было в её юном теле. Проведя ладонями по тонким ключицам, Эдвин поймал пальцами задорно торчащие соски маленькой груди. И сразу, будто повинуясь этому движению, груди начали расти и наливаться под пальцами.
– Прикольная модификация, правда? – промурлыкала Ванда.
– Ты чудо, – ответил Эдвин, и, ухватив девушку за плечи, притянул к себе.
Губы её были сладки и пахли фруктами.
– Я выпью тебя досуха, – пообещал он, оторвавшись.
– Сначала я, – опускаясь перед ним на колени, ответила Ванда, и рыжие волосы рассыпались по её спине.
Эдвин выдержал недолго. Подхватив девушку под бёдра, он с рычанием бросил её на упругий водяной матрац, и сам кинулся следом. Они свились странным четвероногим, четвероруким зверем, утоляя нетерпеливую страсть.
Первое соитие было коротким и бурным. Потом Ванда лежала, вытянувшись на скомканной шёлковой простыне и курила. Наркотический дымок завивался спиралью, щекотал ноздри Эдвина и рассеивался где-то под потолком. Присев рядом, Эдвин сплёл из пальцев толстого неуклюжего щенка. Пёсик начал прогулку с пяток, прошёлся, переваливаясь, вверх по длинной ноге, лизнул круглую коленку, залез выше, ткнулся носом в лоно, чихнул и уселся на плоском девичьем животе.
– Щекотно, – сказала Ванда, жмурясь.
– Правда? – щенок исчез, теперь в руках у Эдвина были бокалы с пенящимся шампанским. – Пей, тебе потребуются силы.
Второй раз Эдвин взял её сзади, властно разведя коленями бёдра и крепко держа за круглые ягодицы. Ванда покорно принимала его и едва слышно постанывала от наслаждения. Пик они встретили вместе, Эдвин ускорился и прижался грудью к вздрагивающим лопаткам. Прямо перед глазами пульсировала синяя жилка на шее, он потянулся и слегка куснул её.
– Хочу есть, – сообщила Ванда после, перевернувшись и откинувшись на подушки.
Эдвин накинул халат и позвонил, явился молодой слуга в ливрее с золотым позументом. Он быстро расставил на столике блюда, судки и приборы, стараясь не глядеть на девушку, слегка прикрывшуюся алой простынёй. Полотно совсем не скрывало изгибов тела, край простыни сбился, обнажив ногу от талии до маленьких пальчиков.
– Зачем смущаешь парня? – спросил Эдвин, когда слуга, обрадованный солидными чаевыми, закрыл за собой дверь.
– Ревнуешь? – ухватив куриную ножку, Ванда строго погрозила пальчиком.
– Завидую.
– Мм? – она вгрызлась в мясо белыми зубами и посмотрела вопросительно.
– Нам с тобой, – Эдвин улыбнулся, – еще так много предстоит этой ночью. Как не позавидовать?
– Шутник, – она хихикнула и прихватила из вазы янтарную виноградную гроздь. – Почему ты не ешь?
– Рано, – он пожал плечами. – Стану тяжёлым и неповоротливым, засну, а ты убежишь.
Запахи еды щекотали обоняние. Эдвин почувствовал, насколько он, действительно, голоден. «Ничего, – решил, – чуть позже».
– Ты так и не сказал мне, какая у тебя модификация, – Ванда села к нему на колени. – О! Ты снова почти готов. Знаешь, у меня был парень, – она стала ёрзать мягким задом, дразня и распаляя Эдвина, – он модифицировал свою штуку так, что был готов всегда. С ним, – Ванда обняла Эдвина за шею и обхватила его ногами, – можно было заниматься любовью даже когда он спал.
– Однако знакомые у тебя, – Эдвин почувствовал нарастающее возбуждение и прихватил её за талию.
– Ну и что? Можно подумать, – она засмеялась, щекоча его лицо рыжей гривой, – мы с тобой читаем Канта. И всё же, что ты модифицировал? Или ты натурал?
– Тебе будет не интересно. Так, железы, секреция, – но Ванда уже не слушала.
Закрыв глаза и погрузившись в свои ощущения, она медленно поднималась и опускалась на его бёдрах. Потом её движения ускорились, она глубоко, с присвистом задышала сквозь сжатые зубы. Груди увеличились и тяжело закачались в такт движениям. Струйка пота потекла по её лбу, повисла на кончике носа. Эдвин нагнулся и поймал эту каплю языком. Ванда застонала.
«Пора», – подумал он.
Прижав девушку к себе, он нащупал губами заветную жилку на шее, приник к ней ртом. Левый клык удлинился, превратился в тонкую иглу. Она проткнула кожу и вошла в вену. Ванда выгнулась, её начала бить дрожь оргазма. Эдвин кончил вместе с ней. На самой вершине его модифицированные слюнные железы выплеснули порцию энзимов пополам с сильным наркотиком.
– О, как хорошо, – прошептала Ванда. – Ты лучше всех…
– Отдыхай, милая, – Эдвин бережно уложил девушку на постель.
Выйдя на балкон, он раскурил толстую сигару и долго смотрел на огни ночного порта. Если город иногда затихал, устав от забот, забывшись коротким сном, то порт бодрствовал всегда. Резкие гудки буксиров, сигналы трейлеров, шум прибывающих и убывающих толп. Немного дальше загадочно мерцало в лунном свете море. Наконец, не в силах терпеть голод, он вернулся в комнату.
Ванда уже не дышала. Место укуса на шее покраснело и вспухло. Уже почти теряя сознание от голода, Эдвин вскрыл его острым ножом и начал жадно пить.
Скоро он выпил её досуха. Бережно скатал пустую шкурку, спрятал её в саквояж, оделся и вышел в ночь.
Русалка
Сквозь тёмную торфяную воду протоки безоблачное небо выглядело болотно—зелёным. Это было опасно, солнечный свет губителен, но русалка ничего не могла с собой поделать. Затаившись в камышах, жадно смотрела вверх неподвижным рыбьим взором.
Человек стоял совсем неподалёку, по колено в воде. Сквозь границу русалка видела только его голову, и эта картина смущала покой, разлитый в её холодной крови. Человека можно было бы назвать молодым темноволосым парнем, но она давно забыла слова. Стёрлись даже образы, стоявшие за словами, остались только чувства. Страх, голод, вожделение. Сейчас она чувствовала тоску по несбывшемуся. И что-то ещё, чему не всегда можно подобрать слов, даже зная их в избытке.
Взбаламутив воду, молодой человек вышел на берег и пропал из виду. Русалка сразу забыла о нём, лишь где-то в глубине осталась слабая неудовлетворённость. Наверное, это голод. Блеснула чешуёй неосторожная плотвичка. Русалка схватила её неуловимым движением и проглотила. Накатило сонное довольство. Она шевельнула хвостом и ушла на дно родного омута, спать. Только закачались потревоженные кувшинки, да вспыли серебряные блёстки, остаток трапезы.
– Ты не маленький мальчик, Антон, – повторил Семён Ильич, протирая очки чистым носовым платком. – Запрет касается всех.
У профессора всегда были свежие платки. Некоторые студентки всерьёз уверяли, что в профессорском чемоданчике, старом и облупившемся, нет вообще ничего, кроме платков. По одному на каждый день экспедиции. И столько же – на всякий случай.
– Да, Семён Ильич, – согласился Антон, – я взрослый человек. Никто не может мне запретить…
– Есть приказ ректора, – линза выпала из оправы, запрыгала по столу, Антон поймал её уже на самом краю. – Спасибо. Хочешь быть отчисленным? Её не вернёшь, а ещё один несчастный случай никому не нужен.
– Я не собираюсь топиться, – Антон встал. – Но хотя бы на берегу я могу стоять?
– Можешь, – Семён Ильич поставил стекло на место и снова взялся за платок. – Я уже жалею, что взял тебя с собой. Иди, и не делай глупостей.
– Постараюсь, – сказал Антон, выходя.
На улице было мокро. Собиравшиеся с утра тяжелые душные тучи пролились, наконец, весёлым летним ливнем. Капли колотили по дороге, сливаясь в лужи и ручейки. С козырька над крыльцом дома, где Семён Ильич каждый год снимал комнату для штаба экспедиции, лились тонкие струйки, разбиваясь в пыль об исшарканные доски.
Ольга стояла тут же. Невысокая, курносая, одна бровь чуть выше другой, одетая в джинсы и озорную рубашку с попугаями. Короткие каштановые волосы выбивались из-под развёрнутой назад бейсболки.
«Как у них это выходит? – подумал Антон. – Полдня в раскопе сидела, в тех же штанах, а они чистые, ни пылинки, ни пятнышка».
– Ругался? – спросила Ольга чуть хрипло.
– Что? Нет, – недовольно ответил Антон. – Зачем ты за мной следишь?
– Дурак! – она вспыхнула и закусила губу. – Я к профессору, мне спросить надо!
– Так иди и спрашивай!
– Грубиян! – пискнула девушка и юркнула в приоткрытые сени.
Антон остался на крыльце. Дождь ещё не кончился, хотя сквозь разрывы в облаках уже проглядывала синева. На курган идти было бесполезно, вечер, да и земля должна просохнуть сначала, раньше утра работы не начнёшь. Возвращаться в расположение, слушать унылые песни под гитару и трёп сокурсников, тоже не хотелось. «Постою пока тут», – решил Антон, приваливаясь к стене.
Шум капели начал стихать, и Антон услышал за спиной дыхание и тихие всхлипы. Ольга так и стояла за дверью и ждала. К профессору она, конечно, не пошла. «Зачем ей профессор, – подумал Антон со злостью, – не нужен ей профессор. За мной она ходит. Чего они все за мной ходят?!»
На самом деле, и Антон прекрасно это понимал, Ольга была хорошая девушка. Не избалованная жизнью и богатыми родителями, не горластая и не наглая, как некоторые первокурсницы. Не увлекающаяся яркой косметикой и духами. В автобусе, на котором они приехали в деревню, Оля сидела впереди него, и Антон зачем-то наклонился и вдохнул запах её волос. Они пахли чистотой и самую капельку цветущим лугом. Девушка завозилась в кресле, устраиваясь поудобнее, и её затылок и ухо оказались совсем близко от его лица. Потом он увидел, что она смотрит на его отражение в пыльном стекле, внимательно и серьёзно. Ему стало внезапно так неловко, что всю оставшуюся дорогу он просидел, уткнувшись в книжку и не глядя по сторонам, ругая себя за глупую выходку и боясь поймать её взгляд. И вот уже две недели Антон то и дело обнаруживал её близ себя.